Под теплыми струями

***

— Примем душ вместе? Вдруг спрашивает Вильгельм, отрываясь от губ Симона. Они лежат на узкой кровати, приклеившись друг к другу и вдыхая каждый сантиметр кожи. Парни, окружённые грудой подушек, упаковок чипсов и пустых пластиковых бутылок газировки, совершенно не замечают пролетевшего времени. На стуле рядом с кроватью стоит ноутбук Вильгельма с поставленным на паузу очередным фильмом, про который уже давно забыли оба, растворившись друг в друге, целуясь, обнимаясь, ласкаясь. Оба ждали вечер пятницы — знали, как уже сладостно спрятаться от чужих глаз, сплетен и насмешек, позабыть о проблемах и просто насладиться их временем. Временем, которое они проведут только вдвоём. Симон на секунду замирает, удивленно глядя на Вильгельма, а затем нежно улыбается, всё ещё не прерывая контакта с глазами партнёра. — Чего так смотришь? — вновь задаёт вопрос Вильгельм, и Симон, тихо смеясь, снова целует его в губы. — Давай, — произносит Симон сквозь поцелуй, а после отстраняется, и Вильгельм, не ожидав такого, морщится, показывая, что не был готов к этому. Симон берет в руки телефон. Перед глазами главный экран показывает время: уже половина одиннадцатого. Он проверяет входящие уведомления: сообщения в общем чате от Аюба и Рош, новая публикация любимого исполнителя в Инстаграме и видео на ютубе забавного летсплейщика. Симон просматривает все уведомления, не задерживаясь ни на одном, быстро отвечает на сообщения друзей, лайкает пост музыканта и продолжает листать ленту. — Эй, — подает голос Вильгельм, лежащий рядом с Симоном и явно заскучавший от длительного молчания. Он переворачивается, сокращая расстояние между ними, и кладет голову на грудь Симона, тем самым требуя внимания к себе. — Мм? — тихо мычит Симон, когда дисплей телефона гаснет. Он ласково проводит рукой коротким волосам Вильгельма, поправляя их, и кротко целует его в макушку. — Пойдем? — шепчет Вильгельм. — Да. Уже поздно, — сообщает Симон. Они не спешна встают с кровати. Вильгельм тихо зевает, а Симон протягивает ему руку, и он, не долго думая, берет её, чувствуя теплоту мягкой кожи. В комнате Симона было все как обычно. Закрытые шторы из плотного материала, которые не пропускали свет даже ночных фонарей, постоянно работающий аквариум, мягкий свет от компьютера и стоящая на прикроватной тумбочке лавовая лампа, которую очень любил Симон. На рабочем столе, рядом с монитором, можно было разглядеть небольшую совместную фотографию Вильгельма и Симона. Разные постеры на стенах, которые Симон наклеил в период своего подросткового бунтарства. Однако для Вильгельма это место не было обычным. Выросший в холодном королевском дворце, он чувствовал уют небольшого дома и комфорт спальни своего парня. Симон ведёт Вильгельма в ванную комнату. Зайдя во внутрь, он закрывает дверь, когда Вильгельм уже начинает снимать с себя одежду. Симон находит чистые полотенца и сам начинает раздеваться. Наконец парни оказываются в душе, и Симон начинает настраивать воду, чувствуя тёплое дыхание по коже. Вильгельм оставляет лёгкий поцелуй на его шее. — Нормально? — тихо спрашивает Симон, но так, чтобы услышал Вильгельм, подразумевая под вопросом температуру воды. А Вильгельм, не теряя времени, уже приятно расстирает гель для душа по коже Симона. Тот, постепенно плавясь от прикосновений, не может вымолвить ни слова. Затем, сам не ожидая от себя, Вилле поворачивает Симона лицом, смотрит любимому в глаза и, остановившись на минуту, целует его. Симон охотно отвечает ему, поддаётся и целует уже не как, как десять минут тому назад, а пылко и настойчиво, требующе и усердно. Они целуются долго. Так долго, что уже оба чувствуют нарастающую и тягучую напряжённость внизу. Парни ловят оставшийся воздух в перерывах между поцелуями, пока резкие, но тёплые струи воды бьют по коже. Симон, немного отступив, смотрит на Вильгельма — тот стоит, прижавшись спиной к тёплой плитке, волосы липнут ко лбу, грудь ритмично поднимается и опускается. Он улыбается, и в его глазах нет ни тени королевской строгости, только тихая, почти детская радость. — Мне нравится... — выдыхает Вильгельм. — Когда мы вот так. Без всех. Симон опускает взгляд, на секунду смущённый. Он всегда знал: Вильгельму тяжело. Тяжело быть собой, тяжело быть открытым. Но здесь, в этой запотевшей ванной, всё иначе. Здесь он — не принц. Здесь он просто влюблённый подросток. — Мне тоже, — отвечает Симон, и в этот раз его голос твёрже, глубже. Он берёт гель и уже сам аккуратно касается плеч Вильгельма, водит ладонями по его рукам, груди, животу. Они моют друг друга медленно, с трепетом, будто впервые — или будто боятся, что больше не будет такого момента. Симон откидывает голову Вильгельма назад, осторожно намыливает волосы, втирает шампунь, а тот прикрывает глаза и замирает, доверившись ему полностью. Симон чуть приоткрывает глаза и на секунду замирает — будто пытается запомнить каждую черту лица Вильгельма в мягком свете, в каплях воды, скользящих по коже. Он проводит ладонями по его плечам, вниз по рукам, будто убеждаясь: да, он здесь, и он настоящий. Они не спешат. Мир за пределами этой ванной словно не существует. Здесь нет обязанностей, нет ожиданий, нет корон и масок. Тут только двое. Только Вильгельм и Симон. Симон касается губами ключицы Вильгельма, чувствуя, как тот замирает, затем отвечает таким же мягким, долгим поцелуем в плечо. Прикосновения становятся медленными, почти церемониальными — как будто они не просто касаются друг друга, а произносят клятвы. — Нам стоит остановиться, — чуть слышно говорит Вильгельм, но не двигается. Симон улыбается и произносит: — Ещё чуть-чуть. Симон чуть подаётся вперёд, и его грудь касается груди Вильгельма. Тепло, почти жар. Между ними — ни капли воздуха. Только влажная, скользящая кожа, только сердца, бьющиеся в одинаковом ритме. Пальцы Вильгельма скользят по пояснице Симона, задерживаются на бедре, и тот замирает. — Ты сводишь меня с ума, — выдыхает Симон, тихо, сдержанно, но голос срывается на последнем слове. Вильгельм в ответ лишь улыбается краем губ и проводит носом по его щеке, опускаясь к шее. Его поцелуи становятся страстными, тяжёлыми; в них растворялось всё напряжение последних недель. Язык чуть касается кожи — вкус смешанный с водой, гелем для душем и природным запахом. Симон не сдерживает тихий стон и прижимается к Вильгельму. Тела скользят друг об друга так легко. Между ними больше нет никаких границ. Только касания, от которых кружится голова, а ноги подкашиваются. Руки в это время исследуют каждый изгиб, каждую выпуклость. Они двигаются, будто в танце, двигаясь в такт несуществующей музыке. Губы снова находят друг друга — и поцелуй глубокий, влажный, с заметной дрожью. Он затмевает разум, обнуляет всё, кроме желания, кроме безоговорочной близости. Они двигаются как одно целое, инстинктивно, будто тела сами подсказывают, чего они хотят. Шум воды не важен. Всё, что они слышат — это горячее дыхание и ласкающие руки; стоны, вырывающиеся из глубины, и мягкие, прерывистые имена, сорванные с губ. Когда всё замедляется, и вода наконец останавливается, они стоят, обнявшись, соприкасаясь лбами. Достаточно долго, чтобы вернуться из глубинного, безмолвного пространства, где были только они. — Люблю тебя, — вдруг шепчет Вильгельм со сбитым дыханием. А Симон, даже не раздумывая, отвечает: — И я.

***

Когда они, наконец, решаются выйти из душа, пол ванной тут же становится опасно скользким от воды, которую они совершенно не старались сдерживать. Симон, завернувшись в полотенце, поскальзывается на мокрой плитке и, ухватившись за плечо Вильгельма, тянет его за собой. Оба чуть не падают, громко хохоча — голоса звонко отражаются от кафельных стен. — Вот так и погибнем: голые, в душевой, с чувством удовлетворения, — смеётся Вильгельм, пытаясь сохранить равновесие и удержать Симона. — По крайней мере, вместе, — фыркает Симон, и, не удержавшись, чмокает его в нос. — А вообще, может, это твоя карма за то, что ты, как ни в чём не бывало, напал на меня с гелем. — Напал? Я тебя мыл, между прочим, — Вильгельм делает обиженное лицо, но губы его дёргаются от сдерживаемой улыбки. — Очень бережно. Я бы даже сказал — трогательно. — М-м, особенно трогательно было в районе талии, — отвечает Симон с прищуром, направляясь к спальне, уже вытирая мокрые волосы. Они заходят в комнату Симона, и влажный пар, словно шлейф, следует за ними. Лавовая лампа всё ещё горит мягким светом, ноутбук мигает сонным курсором на паузе, а в воздухе витает запах шампуня, кожи и чего-то, что можно назвать только одним словом — близость. Симон падает на кровать первым, небрежно скидывая полотенце на край и оставляя тело полунакрытым. Он смотрит на Вильгельма, стоящего в дверях, и говорит ему: — Иди сюда. Без тебя холодно. И вообще, у тебя есть миссия — согревать меня круглосуточно. — Это официальная обязанность теперь? — приподнимает бровь Вильгельм, подходя ближе и ложась рядом. — Угу. Причём без выходных. Оплачивается поцелуями, — ухмыляется Симон и тут же тянется к нему, целует сначала в уголок губ, затем в щёку, потом — медленно и с нарочитой нежностью — в губы. Вильгельм отвечает сразу же, будто только этого и ждал. Поцелуй выходит мягким, ленивым: они никуда не спешат. Их ноги переплетаются под одеялом, тела слипаются в теплую, уютную кучу. Симон проводит пальцами по плечу Вильгельма, будто рисует невидимые круги, и тихо смеётся. — Что? — шепчет Вильгельм. — Просто думаю… если бы нас сейчас увидела моя мама, она бы сказала, что мы как два вареника в кастрюле. — Ммм, горячие, слипшиеся и счастливые? — подхватывает Вильгельм. — Именно, — Симон хихикает, уткнувшись носом ему в шею. — Вареники deluxe. — С любовью приготовленные, — Вильгельм целует его в висок, и уже тише добавляет: — Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. — Так пусть не заканчивается, — отвечает Симон. — Мы просто не будем спать. Или… будем, но вместе. Очень тесно. — Слишком тесно не бывает, — шепчет Вильгельм, вновь целуя его. И когда ночь медленно убаюкивает город за окнами, на узкой кровати, среди подушек, влажных полотенец и теплого одеяла, засыпают двое подростков. И этого для них достаточно.