самая длинная ночь

Чанбину нравился Сынмин. Это было ясно всем, кроме, казалось, самого Сынмина. Он продолжал из раза в раз игнорировать его шутки и закатывать глаза на остроумные подкаты, которые Чанбин узнавал в школе от старшеклассников. Большинство из них были настолько плохими, что даже Чан ронял лицо в руки и то ли смеялся, то ли плакал. Чанбин краснел, лопался, дулся, но не сдавался. Броня Сынмина была непробиваема. — Что читаешь? — Изучаю строение Иггдрасиля. Сейчас на главе про Асгард. — Это что-то из «Марвел», да? — Идиот. Сынмин был умным. А ещё его недолюбливали в школе, из-за чего он сделался закрытым и нелюдимым, и одним этим скандинавским богам было известно, как Чан умудрился притащить его в компанию. Не то, чтобы он вечно таскался с учебниками и поправлял всех надоедливым «надевать» и «одевать», но по нему сразу было видно — этот парень не из простых. Чанбин почесал макушку и шмыгнул носом, глядя на футбольный мяч под ногой. Сынмин никогда не играл, предпочитая наблюдать, а им всегда не хватало восьмого игрока, и команды были неравными, из-за чего приходилось перекидывать Хёнджина из одной в другую, чтобы уравновесить силы. Мяч аккуратно (Чанбин возгордился собой) подлетел к ногам Сынмина, и тот упал из своих мыслей обратно в реальность. Удивлённо посмотрел на грязный, потрёпанный и кажется уже совсем неподходящий для игры мяч и перевел вопросительный взгляд на Чанбина. — Давай к нам. — Я и так с вами. Чанбин закатил глаза и кивнул настойчивее. Остальные, пользуясь минутным отдыхом, разлеглись на поле. Чонин под шумок пытался сорвать прутики крапивы, но обжигался и сдавленно матерился под нос. Минхо ловил муравьёв. Джисон не знал кому из них помогать и сидел посередине, крутя головой. — Ну же. — Я не умею. — Я научу. Сынмин вздохнул, но поднялся, неловко пнув лакированным новеньким ботинком мяч. У самого Чанбина когда-то они тоже были лакированными и красивыми, но спустя два дня от слишком сильного пинка у них отвалилась подошва, которую они с Чаном попытались приклеить двусторонним скотчем. Сынмин покраснел отворачиваясь. — Я не знаю правил. — Ты наблюдаешь за нами каждую игру. Ты знаешь правила. Давай, не бойся, мы не в полную силу, — смягчился Чанбин, а Сынмин покраснел ещё сильнее и неуверенно вышел на поле. — Что ты хочешь от него, он из другого теста, — пожимал потом плечами Чан, когда Чанбин морщился и потирал висок. Ссадина не кровоточила, но болезненно жглась. К его мужеству, он не отключился, когда мяч на полной скорости врезался ему в голову, а Сынмин побледнел как полотно и метнулся к нему. — Из нормального он теста, просто надо потренироваться. Вот увидишь, весной он уже будет круче тебя, — зло пыхтел Чанбин и косился на Сынмина. Он снова сидел на краю поля, и пальцем разглаживал царапины на ботинках. Полный провал. Чистая дорога, пахнущая свежим мазутом и талым гравием, вела их к дому Сынмина. Кричали птицы, из настежь распахнутых окон играла музыка, вечерний густой и тягучий воздух ничуть не освежал. Чанбин молча тащил их рюкзаки и два пакета с вишней — килограмма по три каждый, не меньше — и стискивал зубы. Сам же сказал, что донесёт. А кому ещё? Хрупкому и маленькому Сынмину, идущему рядом? Сломается ещё. — Тяжело же, — скривился Сынмин, протягивая руку к пакету. — Нет, — возмутился Чанбин и почувствовал, как капелька пота стекает по виску, попадая прямо на ссадину. А ещё внезапно заметил, что Сынмин был выше на добрых полголовы, когда не сутулился. Чёрт знает что. Чанбин удобнее перехватил пакет и шмыгнул носом. Оставалось надеяться, что вишня будет достаточно вкусной, чтобы оправдать такой героизм. Сынмин недовольно цокнул, роняя взгляд в пол. Чанбину очень хотелось, чтобы он рассказал что-нибудь. Сынмин умел говорить долго и красиво — его хотелось слушать. Особенно ценны были моменты, когда его глаза горели, и он несдержанно рисовал в воздухе непонятные схемы. Или когда он злился, объясняя Чанбину очередную задачу по математике, и хлопал его по голове учебником. Но Сынмин молчал, а Чанбин боялся, что лопнет от напряжения, если заговорит сам. Можно было спросить его о скандинавской мифологии — не зря же Чанбин всю ночь провёл, изучая вопрос. Мало что запомнил, но теперь хоть не облажается совсем. Можно было поинтересоваться о недавнем походе в театр всем классом, но Чанбин бессовестно проспал все два с половиной часа и едва ли он что-то понял. Можно было пошутить, но он боялся, что провалится сквозь землю, если Сынмин снова закатит глаза. В компании как-то проще. Наедине Чанбин совсем терял уверенность. Сынмин был непонятным. Практически странным, но среди них других и не водилось. Наверное поэтому он так хорошо вписался. Чанбин тяжело вздохнул: анализировать и размышлять — дело Чана. Он сам же только знал что то, что он чувствует, не похоже ни на что другое. Будь рядом Джисон, он без промедления всучил бы ему оба пакета (ладно, может он слукавил, но один бы точно отдал) и не мучался совестью, а тут… Ручки пакета предупреждающе треснули. Чанбин взвыл, спешно перехватывая их, но проигнорировал многозначный взгляд Сынмина. Чанбин был гордым до невозможности. Четвертый этаж стал практически непосильной задачей. Плечи, шея, спина и ноги гудели так, что Чанбин практически слышал хруст суставов. Его тренировки даже рядом не стояли, но Сынмин уже открыл дверь и ждал его на этаже, поэтому последний лестничный пролёт был покорён за три с половиной секунды. Чанбин краем сознания понял, что он уже не хочет покорять Эверест, и детская наивная мечта рассыпалась, как бусины из рваного кармана. Он помялся секунду, не зная, куда ему деть себя — попрощаться и уйти? Очень не хотелось. Чанбин жадно впитывал каждую деталь интерьера — на стенах с персиковыми обоями и рельефными завитушками виднелись семейные фотографии и обереги. Над входной дверью висела подкова — на удачу. Чанбин в нерешительности топтался на коврике, краснел ещё больше — носки, что были на нём — пыльные и грязные. Ему точно нельзя было разуваться. Рваная штанина школьных брюк смялась. Шов съехал на бок. Сынмин не слышал его терзаний. Он молча ждал его в коридоре, скрестив руки на груди и — вот чёрт — смотрел на его рваную штанину. Чанбин аккуратно спросил: — Может мне уйти? Сынмин нахмурился и кивнул вглубь квартиры на дверь. — Давай, заходи, я сейчас принесу хлоргексидин. Надо продезинфицировать твою ссадину. Ка-та-стро-фа. Жгучий стыд и интерес в одном флаконе. Уже несколько месяцев Чанбин представлял себе то, как будет провожать Сынмина до дома. Как они станут настолько близки, что при входе в квартиру он громко будет здороваться с его родителями, уверенно ставить чайник, не глядя доставая свою собственную кружку, оставленную в его квартире, и вообще будет блистать под влюблённый взгляд Сынмина. Но пока выходило так плохо, что Чанбин старался не дышать, сидя на синем клетчатом пледе. Он тупил взгляд в собственные руки и морщился от жжения в ранке, пока Сынмин, деловито развернув его голову боком, аккуратно смачивал висок ватным диском. — Сиди спокойно. Уши предательски покраснели. Чанбин кашлянул и тихо буркнул: — Спасибо. Сынмин иронично приподнял бровь. Чанбин чуть не сдох. — Не за что? Это вообще-то из-за меня. Между ними было всего пара сантиметров, разделённых большой миской с крупной спелой вишней, которую Сынмин по-хозяйски стряхнул в раковину из пакетов и тщательно промыл. Даже по виду она казалась такой сладкой, что вязало во рту — Чанбин всё смотрел на неё, и не мог решиться, но потом вспомнил о своём самом важном таланте и хитро блеснул глазами: — Умеешь завязывать узелок? — и не дожидаясь ответа, — смотри. Чанбин спешно запихнул в рот крупную ягоду, надеясь, что получится. Несколько секунд сосредоточенно жевал, затем ловко завязал черешок вишни на языке и продемонстрировал своё творение. Сынмин смотрел ему прямо в глаза, даже не бросив взгляд на узелок. — У меня аллергия на вишню. Чанбин хлопнул глазами и сплюнул узелок в ладонь. Во рту почему-то горчило. Вишня оказалась переспелой. Чанбин чувствовал себя придурком. Возможно, узелок на вишне — это прикольно, когда тебе десять. Сынмин иронично усмехнулся и встал с кровати, качая головой. Будто Чанбину было мало стыда, и он решил добить его. Мог бы тогда и глаза закатить. Чанбин ударил себя по лбу: — А зачем миску принёс тогда? — Для тебя. Духота комнаты стала невыносимой. Чанбин чувствовал слишком много для того, кто привык делать, а не думать, но сейчас шестерёнки в голове двигались так быстро, что сил на действия совсем не оставалось. Это всего лишь факт. Без подтекста. Совершенно обычная фраза, которая звенела в ушах, и почему-то, совсем не нужно и бестолково, отпечатывалась в памяти. Чанбин совсем не знал, что делать. И это бесило больше всего. Чёрт, да по нему все девчонки во дворе сохли, а тут он краснеет и таращится себе в руки, будто на ладонях написано жизненно важный манускрипт (справедливости ради, на ладонях действительно остались следы от шпор по геометрии, написанных синей ручкой. Чанбин неловко потёр их, стирая с потной ладони). Сынмин ничего не говорил. Чанбин решился и встал. Сынмин молчал. Сердце бешено колотилось в груди. Ноги подкашивались. Чанбин открыл рот и на редкость пискляво выдал: — Ну, я пойду. Это провал. Пора бы просто признать это. Он думал об этом, завязывая шнурки. Думал, пока спускался по лестнице, а следом за ним зачем-то шёл Сынмин. Думал, неловко протирая ладонь о штанину, чтобы пожать ему руку и сказать пока, но так и не рискнул протянуть её. Думал, когда Сынмин остановился на тротуаре и тяжело вздохнул. Чанбин рискнул поднять на него взгляд и тихо повторил: — Ну, я пойду. — Просто будь уже смелее. — Что? Сынмин закатил глаза и не давая опомниться подтянул его за футболку, быстро касаясь его губ и так стремительно отстраняясь, словно обжёгся. Чанбин оторопело смотрел ему в глаза и не мог поверить в то, что случилось. Лямка рюкзака поползла вниз, и он даже не попытался перехватить её, судорожно думая. Он должен что-то сказать. Обязательно должен. Но что? Рой мыслей в голове, слова скачут как кузнечики, Чанбин покраснел, прокашлялся и… — Есть навигатор? Потому что кажется я заблудился в твоих… — О боги, пошёл вон. Сынмин рассмеялся. Искренне. Тепло. Глаза блестели. Красные щёки трещали в улыбке. Чанбина разрывало на атомы — Сынмин смеялся. Он махнул Чанбину рукой и побежал в подъезд. На губах остался привкус вишни. Чанбин почесал голову рукой и запоздало крикнул, пока Сынмин не скрылся в дверях: — Так я приду завтра? И видят боги, он чётко услышал ответ.