самая длинная ночь

Комната цвела. Джисон лежал на кровати, раскинув руки-ноги по всей постели. Минхо вынужденно разместился на деревянном полу, подложив под голову плюшевого медведя. Оба молчали, Джисон усиленно думал, Минхо дремал. Уже близилось к вечеру, но они договорились с остальными встретиться только на закате, а до него было ещё часа полтора. Где-то на улице сплетничали обе бабушки. С соседнего участка доносился звон металлических вёдер. Безумно пахло черемухой. От этого даже воздух был по-приятному тягучим и вязким. Занавески легко колыхались на ветру, не пропуская мошкару. Бумажные самолётики, приклеенные на бумажный скотч к люстре, качались, будто плывя по волнам. Джисон перегнулся через край, разглядывая безмятежное лицо Минхо. Тот наблюдал за ним через ресницы, стараясь не выдать себя, но Джисон то ли заметил, то ли спросил наугад: — Не спишь? Ресницы дёрнулись. Минхо лениво приоткрыл глаза, выгнув бровь. Джисон помялся и выпрямился, сев по-турецки на кровати. Разговор не продолжился, но неозвученные слова звенели в воздухе практически так же, как поющий ветер, повешенный на входе на кухню. Минхо вздохнул, поднимаясь. От долгого лежания на полу у него затекла спина и болел затылок. Он потянулся всем телом, поднимая руки вверх, и подпихнул Джисона, чтобы он подвинулся на кровати. Скинул мягкие тапочки и сел рядом, терпеливо склонив голову и ожидая продолжения. — Ну не сплю. До чего додумался? Джисон смял пододеяльник и оглянулся на окно. «План побега он что ли придумывает?», — пронеслось в голове у Минхо. Джисон был спонтанным. Тысяча мыслей, вьющихся у него в голове как стайка птиц, путались между собой. Минхо никогда не мог понять его на все сто, да и не пытался, честно говоря. У Джисона не было проблем с тем, чтобы озвучить что-то вслух. Но сейчас он разглядывал горшок с фиалками на подоконнике и стоящую рядом кружку с отваром шиповника, пахнущую даже отсюда. Надо будет не забыть вылить, пока она не поросла плесенью. Они вычитали в отрывном календаре, что этот отвар нужно пить по утрам, чтобы не болеть зимой, но он оказался настолько невкусным, что мотивации не хватило. Когда Джисон окончательно смял плед, он всё-таки решился посмотреть на Минхо в упор. Тот не знал наверняка, но почувствовал — сейчас он скажет что-то важное. И Джисон не подвёл. — Мы же друзья? Минхо сморгнул. Один раз. Второй. Джисон стушевался — его пока ещё недолго хватало на прямой зрительный контакт — и покраснел. Минхо уточнил: — В плане? — В плане это не очень нормально, хотеть поцеловать друга? У него покраснели даже уши, а глаза заблестели от смущения. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не закрыть пухлые щёки ладонями, скукожившись до крошечной песчинки. Крошки с шоколадного печенья, рассыпанной на пледе. «Ну наконец», — облегчённо выдохнул Минхо, впрочем, тоже ощущая румянец на щеках. Было неловко. Очень. Одно дело — целоваться на пляже, будучи в азартном предвкушении погони, или же прячась в кустах от вожатой, или обниматься под общим пледом, или даже держаться за руки, убегая от свирепого Чанбина. И совсем другое дело об этом разговаривать. — Наверное, нет. Не нормально. Джисон испуганно вскинул голову, но наткнулся лишь на добрую улыбку. Минхо улыбался редко, но очень красиво. У него не было ямочек, как у Чана, или веснушек, как у Феликса, но всё равно красивей улыбки Джисон не встречал. У него кружилась голова, и он боялся, что свалится с кровати, если Минхо не соизволит договорить. — Но мы никому не скажем. Пока что. Матрас слегка прогнулся, когда Минхо наклонился и положил ладонь на сжимающие плед пальцы. Джисон покраснел ещё сильнее — ещё чуть-чуть и сгорит — но не отстранился. Одно дело — наблюдать за воркующими Хёнджином и Феликсом, которые совсем не притворялись друзьями. И совсем другое — самому целовать Джисона, надеясь, что он не почувствует его бешеного пульса. Едва ли у него самого спокойнее, но всё равно как-то стыдно. У них будет целое очередное лето, чтобы привыкнуть, и в этот раз Джисон не станет убегать. Потому что хотеть поцеловать друга, может, и ненормально, но всё равно слишком приятно. — И да. Мы друзья, Хан Джисон. — Я рад.