Удовольствия ради

Неужели возможно днями напролет сидеть напротив своего дико сексуального врага и не потрахаться с ним? Дазай считает, что нет. Хорошо, справедливости ради – здесь они не смогли бы потрахаться даже при огромном желании. Вряд ли можно будет попросить "принесите мне смазку с презервативами", их не поймут. Да и по сути пересекаться они в принципе не должны – лишь смотреть друг на друга, будучи разделенными стенами своих камер. Однако Дазай и Достоевский не были бы Дазаем и Достоевским, если бы не нашли способа. Даже скучно было обнаружить, что они с легкостью могут пробраться друг к другу в душевую – однако отказываться никто не стремился. Так или иначе, именно сейчас они стоят друг напротив друга, обнаженные и мокрые от падающей сверху воды. Видеть друг друга без одежды стало привычно, да и в очередной раз убедиться в не утерянной сексуальности было не лишним, как шутил Дазай. А обнаженный Достоевский, прижатый к этой кошмарно белой стене душевой, с тяжело вздымающейся грудью и раскрасневшимися от поцелуев и укусов губами, был картиной действительно до безумия сексуальной. Лейка душа отводится куда-то в сторону, чтобы вода не стекала на лицо, и становится прохладнее, но незначительно. Дазай кончиками пальцев ведет по чужой груди, царапает острым ноготком бледную кожу, оставляя на ней выделяющуюся красную полосу, и исподлобья смотрит на Достоевского, что пристально наблюдает за его действиями. Его губы – не менее зацелованные и закусанные – изгибаются в улыбке, стоит только поймать холодный, даже сейчас, взгляд, и он медленно ведет ниже, чувствуя, как от касаний живот невольно напрягается. Сначала касается лишь рукой, останавливаясь в дразнящей близости от члена, но уже в следующий момент опускается на колени и взгляд вскидывает, пряча в нем толику ехидства. Они не разговаривают словами, им это не нужно, да и может быть опасно, но зато разговаривают глазами, прекрасно понимая друг друга, хоть и для кого-либо еще разглядеть что-то в этих безднах сложно. В темном шоколаде читается игривость, в то время как в поблескивающих аметистах – властность и приказ. О, Дазаю без сомнения такое по душе, и Достоевский прекрасно об этом знает – он много о чем знает. И привычно тот добивается большего – дразнится, обжигает чувствительные места горячим дыханием, ладони укладывает на бедра, их же целует, а взгляд вызывающий устремлен наверх, мол, заставь, принуди, ну же. Достоевский непоколебим – это игра "кому быстрее надоест играть". И несмотря на всю непоколебимость, ему же и надоедает первым. Тонкие пальцы вплетаются в мокрую каштановую шевелюру и сжимают пряди до боли, резким движением заставляя приблизиться. Головка члена проходится по губам, которые моментально растягиваются в улыбке, и в ответ на властный взгляд Дазай отвечает ленивым и провоцирующим. Но за дело берется, пусть и изображает из себя делающего одолжение – будто не им обоим это нравится. Юркий язык обводит круговым движением головку, ведет ниже, по всей длине члена, а после нарочито медленно возвращается обратно. Достоевский испускает тихий вздох, когда чувствительной головки уже губы касаются, теплые, ощущающиеся до безумия приятно, особенно когда обхватывают ее полностью и сжимаются у ее основания, а язык так и продолжает вдумчиво касаться, щекочет уретру, слизывает естественную смазку с явным удовлетворением от этих действий. Достоевский давит на затылок, сильнее оттягивает короткие пряди, заставляя разом вобрать член в рот наполовину. Прекрасно знает, что для Дазая это трудностей не составляет и не против он совершенно. И если бы его губы сейчас не обхватывали член, то растянулись бы снова в ехидной улыбке, однако за неимением такой возможности она лишь плещется во взоре, который все еще устремлен наверх, на лицо Достоевского, пусть это и не было шибко удобно. Дазаю нравится наблюдать за реакцией Достоевского – тот никогда не был щедр на звуки, зато все в тех же глазах прочитать можно было многое, да и по выражению лица тоже немало, для него – немало. Однако сейчас, постепенно с головой уходя в свое дело, он глаза прикрывает, концентрируясь на действиях. Руки так и лежат на бедрах, вжимаясь в бледную кожу и оставляя на ней особо заметные красные пятна, головой же двигает уже даже без подсказок, языком не менее активно ласкает и глубже берет постепенно. Головка члена проходится по внутренней стороне щеки прежде чем скользнуть глубже и удариться о зев, и Достоевский запрокидывает голову, прикрывая глаза и усилием воли пытаясь держать свое дыхание ровным. То выходит не особо хорошо даже у него – Дазай сосет неплохо, и это невозможно отрицать. Он, кажется, наизусть знает все особо чувствительные места и комбинирует нужные ласки так искусно, что это сводит с ума чертовски быстро. И все мысли вовсе вылетают из головы, когда Дазай расслабляет горло и позволяет члену проскользнуть глубже. Рвотный рефлекс даже подавлять не приходится – его уже давным-давно нет, и Дазай удовлетворенно жмурится, пытаясь дышать носом и держать ровное дыхание, чтобы не сбиться ненароком, потому что восстановить будет сложно. Хотя, стоит признать, задыхаться от члена в своем горле ему нравится. Дазаю не требуется много времени на то чтобы взять полностью, и уже скоро он чуть ли не утыкается носом в лобок, задерживаясь в этом положении и нарочно напрягая стенки горла, вскидывая невольно слезящийся взгляд на Достоевского. Он медлит как можно больше, прежде чем отстраниться вынужденно, и тихо закашливается, делая глубокий вздох. Несколько поцелуев остается на головке члена, прежде чем Дазай снова берет в рот полностью, не забывая языком действовать. Он двигает головой размеренно, то вытаскивая до половины, но снова позволяя члену скользнуть в горло. Пальцы Достоевского сжимают его пряди до боли, но боли приемлемой и даже нравящейся на удивление, сам же Достоевский смотрит на него сверху вниз, и в глазах поблескивает полное удовлетворение чужими действиями, показывающее, что Дазай делает все правильно – хотя, чтобы он и делал неправильно? Звучит как шутка. Он нарочно затягивает, чувствуя над собой окутывающую власть – Достоевский ненавязчиво, но настойчиво направляет его движения, не позволяя не повиноваться, но и одновременно создавая впечатление, что Дазай действует исключительно самостоятельно. Тот лишь для вида противится, когда его вынуждают увеличить интенсивность движений, однако стоит сильнее оттянуть пряди, и он послушно повинуется, нарочно напрягая стенки горла каждый раз, когда член оказывается полностью внутри и двигаясь быстрее. Дазай чувствует, как еле ощутимо подрагивают бедра, в кои он все еще впивается пальцами, и хочет было начать дразниться и доводить, но того ему совершенно не дают сделать, вынуждая действовать лишь так, как нужно Достоевскому. Последние толчки – и отстраниться Дазаю не дают, вынуждая его замереть на месте, не имея возможности вдохнуть. Он давится, когда чувствует, как Достоевский кончает ему глубоко в горло, однако послушно принимает все до последней капли, отстраняясь лишь через пару мгновений после того как хватка в волосах ослабевает. В горле першит, колени побаливают, пальцы от напряжения тоже, но в глазах и на губах – явная удовлетворенность. Дазай поднимается, оказываясь на одном уровне с Достоевским, и ловит ответную удовлетворенную улыбку с нотками похвалы. Он и без слов знает, что понравилось. Так же как и без слов знает, что еще вернется сюда, и его будут ждать.