Удовольствия ради

— Осаму. Голос Чуи мягок, и одновременно с тем в нем сквозит явная властность, и Дазай просто не имеет возможности ему противиться. Никогда не мог. Ему не требуются дополнительные указания, он сразу опускается на колени меж разведенных ног Чуи, укладывая ладони на его бедра, все еще обтянутые тканью черных брюк. В карих глазах мелькает явное одобрение такой расторопности, и Дазай ничего не может сделать с тем, что так податливо подается навстречу зарывающейся в его волосы руке. Чуя гладит, перебирает пряди, ласкает, наблюдая за тем как Дазай превращается в жаждущее ласки нечто, бездумно подаваясь ему навстречу. И такой Дазай всегда вызывал улыбку на губах. Кем бы он ни был – мафиози, о котором гуляет дурная слава, никому неизвестным парнишей, скрывающимся от всех на свете или детективом вооруженного сыскного бюро – в руках Чуи он всегда был столь податлив, готовый на все ради того чтобы тонкая, но сильная рука коснулась, огладила, даря ласку и похвалу. Чуя покачивает бокалом в руке и делает из него глоток, жмурясь от удовольствия – он не особо часто выпивал, но время от времени позволял пропустить бокал хорошего вина. Особенно в такие моменты. — Будешь хорошим мальчиком для меня, Осаму? Будет. Будет, искренне желая этого, и то читается во взгляде. Чуя склоняется и губами оставляет смазанную дорожку от виска до подбородка, после чего дарит поцелуй в уголок губ, но не более. Одними лишь глазами позволяет начинать, так, однако, и не выпутав руку из мягких волос. Тишину комнаты нарушает шумное дыхание, в котором слышится явное нетерпение, и звон пряжки ремня Чуи, которую подрагивающими пальцами расстегивает Дазай. Легкий флер власти в воздухе мешается с желанием доставить удовольствие, и они сталкиваются так идеально – именно потому Дазай раз за разом возвращается к Чуе, возвращался втихую даже в те годы, что скрывался ото всех ради того чтобы избавиться от мафиозного прошлого. Чуя приподнимает бедра, позволяя избавить себя от брюк вместе с нижним бельем, и смотрит немного снисходительно, удовлетворяясь тем, как Дазай теряет от него голову. Это даже льстило – а еще было оружием, которым Чуя вовсе не стеснялся пользоваться. Кожу трогает легкая прохлада, однако ладони Дазая вновь все скрашивают, и Чуя делает еще один глоток вина. Еще лучше от прохлады избавляет горячее дыхание, коснувшееся чувствительных внутренних сторон бедра и члена. Дазай дразнится, уловив момент мимолетной власти, которую может получить, нарочно не берет сразу, изображая из себя стесняющуюся леди. Однако достаточно дрогнуть бровями с намеком на нахмуривание и несильно потянуть за темные пряди, склоняя ближе, и этого хватает, чтобы горячие губы коснулись головки. Дазай растягивает удовольствие, наслаждается, ловит моменты, ведя влажное касание губами до основания и обратно, а после оставляя точно такую же дорожку языком. Он довольствуется тронувшей чужое тело легкой непроизвольной дрожью, проводит языком круговое движение вокруг головки, слизывая выступивший на ней предэякулят. Рваный вздох, сорвавшийся с губ Чуи, побуждает вскинуть на него блестящий, темный, словно ночное беззвездное небо, взгляд, и показать хитрую улыбку, а после погрузить наконец член в рот. Они оба знают, что Дазай может сходу взять почти до середины, но тот медлит, посасывая лишь головку, зато лаская очень даже умело. — Бери глубже. Ты ведь можешь, мой хороший? По телу словно пускают разряд тока, и Дазай сглотнул бы сейчас, будь его возможность, но он лишь нарочно сжимает губами основание головки сильнее, а после, не ослабляя нажима, берет глубже, почти сразу позволяя головке толкнуться в начало задней стенки горла. Тут уже вздрагивает Чуя, и глаза его прикрываются удовлетворенно – рот Дазая горячий и узкий, он знает, как доставить удовольствие, и от этого знания моральное удовлетворение настигало еще раньше. Дазай не заставляет себя ждать, начиная двигать головой, и так и не отводит своего блядски развратного взгляда от глаз Чуи. Не важно, что это неудобно и через короткое время глаза начнут болеть – главное что сейчас есть возможность ответно сводить с ума. Чуя покусывает свои губы, почти забывая про бокал с вином в руках, и лишь наблюдает за этим чертом, который успешно достигал своей цели, сводя его с ума. Дазай же определенно наслаждается собственными действиями, с явным упоением насаживаясь на член и стремясь доставить удовольствие – то ли от большой любви доводить, то ли от большого желания получить еще немного похвалы, черт его поймет. Приказное "глубже" заставляет опустить-таки взгляд для собственного удобства – увы. Дазай вжимается пальцами в бедра Чуи, оставляя на них быстро сходящие следы от своих пальцев. Он собирается взять глубже, до основания разом, но отвлекают, отвлекают и заставляют терять голову, несмотря на то что теряться сейчас должен только Чуя. Но когда такая знакомая ладонь с волос соскальзывает на обнаженные плечи – с Чуей Дазай позволял себе не то что не носить одежды, не надевать бинтов, которые, кажется, успели прирасти к телу, и от непривычности этих прикосновений он приглушенно хнычет, хватаясь руками то за Чую, то за кресло, в котором тот сидел, и превращаясь в бесформенную лужицу, которую собрать не выйдет. Дазаю даже не требуется отключать рвотного рефлекса, чтобы взять по самое основание – он привыкший, он всегда готовый. Эта чертова узость его горла выбивает почву из-под ног, и Чуя благодарит всех богов, что сейчас сидит, а не стоит, но вот бокал из рук чуть не роняет. С губ срывается первый стон, протяжный и удовлетворенный, становящийся ярким поощрением, даже ярче, чем ладонь, что вновь зарылась в волосы. Чуя гладит ощутимее, игнорируя тот факт, что шевелюра будет встрепанная, сжимает, заставляет начать двигаться. Эта власть заставляет приглушенно промычать, пуская волны вибраций по члену, и Чуя жмурится, размыкая губы в еще одном немом стоне – это... чертовски приятно. Дазай довольно быстро устанавливает почти ровный темп – почти, потому что Чуя то и дело ведет бедрами навстречу, заставляя сбиваться и царапаться, потому что он сам стремится не двигаться однотипно и мерно, а ласкать, вскруживая голову, подключая язык и руки. Он изредка извлекает член изо рта полностью, давая себе маленькую возможность сделать парочку глубоких вздохов, и в те моменты активнее ласкает руками, растирая собственную слюну но всей длине члена, но долго ждать не заставляет, вновь возобновляя ласки ртом. Чуе же кружит голову – от умелого рта, не менее умелых рук, от этого жара и давления. С губ все чаще падают стоны, бокал с вином, уже давно позабытый, стоит на подлокотнике кресла, придерживаемый лишь рукой, в то время как все внимание лишь на столь усердно отсасывающем Дазае. — Да, умница, — с губ срывается на выдохе, — продолжай так же. Сорванный стон не сдерживается, когда член вновь проскальзывает в горло и Дазай задерживается в таком положении, и Чуя чувствует, что долго такими темпами не протянет. С умениями Дазая это в принципе сложно, пусть и выходит. Его пальцы крепче сжимают темные пряди, и Чуя задает собственный темп движений, такой, какой нужен ему – более быстрый, глубокий, почти заставляя давиться. У Дазая, кажется, глаза от удовольствия закатываются, и он позволяет, позволяет так контролировать себя, почти насаживать себя на член. В руках Чуи он всегда льется мягким шелком и готов буквально на все. Сбивчивое, срывистое дыхание и пошлые причмокивания заполняют все помещение, создавая неповторимую мелодию для ушей, и Чуя кусает губы, запечатлевая ее на подкорке своего сознания, пусть и слышал двести раз. Как и запечатлевает картину Дазая, давящегося его спермой, пока Чуя кончает ему глубоко в горло, не позволяя отстраниться до последнего момента. Дазай закашливается, стоит только волосы отпустить, его глаза слезятся, а с уголка губ течет струйка спермы, однако Чуя лишь склоняется к нему, подцепляя его подбородок и стирая ее большим пальцем. Столь ожидаемая Дазаем похвала читается даже во взгляде. — Ты прекрасно постарался, Осаму. Мой хороший мальчик.