Drunken sailors

Деньки шли за деньками, и Кара привыкала к жизни заново. Вместо локальной бакалеи — частично собственный паб, вместо ранних подъемов — спокойные утра и очень насыщенные вечера с ночами. Начинал входить в привычку утренний кофе, расслабленно попиваемый параллельно с чтением книг, одинокий быт, без утренних приветствий матери и отца, без суетливой возни бабули на кухне… вместо этого Кара регулярно слышала около рассвета переливчатый свист и запоминала очередные мотивы шанти. Уже мелькала мысль, что держать этого гостя за оградой было невежливо, но капитан пиратов вообще не горел желанием попадаться Каре на глаза, это она уловила. Тогда к чему выманивать этими утренними трелями? Временами Каре казалось, что она видела знакомые лица где-то в толпе в городе. Подходить к другим морякам, которых она видела в пабе, которым расставляла кружки по столам каждый вечер, девушка побаивалась: мало ли, может, они вовсе не знали, где обретаются капитан или коммодор, да и некоторые казались слишком далекими от возможности вести цивилизованный диалог. Кроме того, не стоило себе врать — Кара просто очень неуверенно знакомилась с новыми людьми первой, хоть и не была слишком зажатой, охотно поддерживала уже начатую беседу. И намного спокойнее и приятнее было бы встретить тех, с кем уже имела дело. Этим утром, увидев пару проблесков солнца среди привычных облаков, Кара решила сходить в библиотеку и набрать еще несколько книг для утренних посиделок на кухне, у раскрытых двустворчатых стеклянных дверей. Дорожка вильнула в переулок, вдоль низких домиков с белыми стенами, и привела Кару к по-настоящему смурной библиотеке, с мелкими зарешеченными окошками — это здание снаружи больше напомнило бы средневековую таверну. Внутри впечатление оставалось, кстати, примерно тем же: темно, с рыжиной старых ламп, с большими старыми шкафами и запахом вековечной пыли. Кара вернула пожилой библиотекарше «Маленьких женщин», потом выбрала на очередной полке «Владетеля Баллантрэ» и с ним отправилась на верхний этаж, к окну, где было слегка посветлее читать. После первых пары глав в тишине девушка достала телефон и включила музыку на фон. Удивительно, что в городке даже телефонная связь временами работала с перебоями, а вот ее мобильный интернет отказывался куда-то исчезать. Где-то среди видеороликов, подсунутых сетью, выскочила запись выступления коллектива ирландских танцоров, и в итоге от книги Кара отвлеклась абсолютно осознанно. Глаз улавливал ловкие движения девушек, исполнявших степданс, под слишком знакомую музыку — из далекого детства прилетало эхо воспоминаний. Когда-то и сама Кара этому училась, и знакомый ритм она бы легко отсчитала даже сейчас. Забросив в сумку недочитанное детище Стивенсона, она пошагала на улицу. Походя глянула на время — подбирался полдень. Обедать совсем не хотелось, так что Кара твердо решила все-таки добраться до музея, на который уже давненько поглядывала. Сделав пару шагов по влажным уличным камням, девушка тихо намычала под нос танцевальный мотив и попробовала сделать несколько шагов и махов. Если бы не тяжелые ботинки, Кара бы и подпрыгнула, но решила не рисковать запутаться в длинной коричневой юбке. Знакомое ощущение летящей души во время танца заставило улыбнуться и, прихватив подол, попробовать еще пару раз — она подняла бы очень много шуму, если бы была в джиговых туфлях. Дыхание ускорилось и сбилось, чуть бледные щеки окрасил румянец. Кара никогда не стеснялась открытых чувств и своих желаний, и если ей хотелось петь и танцевать, она находила возможность сделать это и хоть немного порадоваться в моменте. Девушка тихо засмеялась от переполнявших чувств и, прижав сумку к груди, побежала на улочки бежево-коричневым вихрем. У дверей музея военно-морской истории Кара притормозила уже через пять минут. Отдышалась, поправила съехавший с плеч кофейный кардиган, застегнутый полюбившейся брошью-веточкой, и заглянула в здание. Сторож, мистер Лэйн, муж Бриджет, после теплого приветствия пропустил Кару в музей и посоветовал поглядеть особенно внимательно на реконструкции кают во втором зале. Музею было чем похвастать. На стенах, затянутых там и тут сетями, висели картины и черно-белые фотографии, на которых рассекали волны корабли и рыбацкие лодки. Обломки известных на этом берегу суден, разбитые штурвалы, судовые журналы и прочее, прочее — Кара смотрела во все глаза, пока не заметила в соседнем зале мелькнувший яркий синий. Потом послышался тихий шаг, и уж тогда девушка отправилась на звук, не колеблясь. Коммодор стоял перед одной из витрин, где за стеклом лежало парадное оружие морских офицеров — даже издалека блики на драгоценных металлах горели под светом ламп. Кара подобралась поближе, присматривалась на шагу к профилю Норрингтона. Мягкие ровные линии, четкость каждой черты, суровость в сведенных бровях и остекленевших глазах. Смотрел он как будто не на сталь клинков, а глубоко в себя. — Добрый день, сэр. Вздрогнувший коммодор мгновенно взглянул на Кару и как будто смешался. — Мисс Доэрти… — он выдохнул, — добрый день. Прошу прощения, не заметил вас. — Возможно, мне стоило топать погромче. Вы давно не заглядываете к нам. Кара говорила приглушенно, даже покосилась за плечо: камер в музее, конечно, не было, но вызывать у мистера Лэйна вопросы о диалогах неизвестно с кем не хотелось. — Не принимайте это на свой счет. Я лишь не вижу смысла топить свои беды в выпивке, как привыкли многие моряки. Хотелось хоть чуть-чуть развеять штормовое настроение коммодора, так что Кара с улыбкой пожала плечами: — Могли бы так и сказать, что алкоголь наш не понравился… Норрингтон мягко улыбнулся в ответ, словно сдался попыткам сделать из себя человека хоть на секунду. Тучи во взгляде отступили, изменилась твердая линия плеч и спины, он даже повернулся к Каре — и ей все еще казалось в долгой молчаливой паузе, что он видел — или очень хотел видеть? — на ее месте кого-то другого. — Коммодор — любитель топиться в сожалениях и цепляться за прошлое, — раздался за спиной хриплый голос. Кара оглянулась, в очередной раз едва не зацепив ноги Норрингтона длинной юбкой, чтобы наткнуться на насмешливый взгляд капитана Барбоссы. Тот, заметно прихрамывая, зашел в музейный зал и без промедления направился в угол — как раз туда, где была устроена одна из реконструкций кают. Судя по табличке, каюта принадлежала зажиточному капитану торгового судна, и качество мебели вместе с позолотой на украшениях это подтверждало. Пиратский капитан, вольготно рассевшийся за круглым столом на стуле, больше похожем на резное кресло, вписывался более чем отлично. — Богом клянусь, — от задушенной, но явственной угрозы в голосе Норрингтона Кара чуть сжалась с опаской, — еще хоть слово… — Правда глаза колет? К горлу подступала паника, и она же толкнула сделать пару шагов и встать между мужчинами в необъяснимом — самоубийственном скорее — порыве. Впервые сдержанный до какого-то звона во всем теле коммодор, казалось, был готов выхватить шпагу или пистолет. — Джентльмены, предлагаю не горячиться, — Кара приподняла ладони. — Не стоит… — Не дрожи, мисси, — хохотнул Барбосса, — не убьет. Второй раз не умирают. — По крайней мере, можно отвести душу и каждый день заканчивать то, что я начал в Порт-Ройяле. Если бы я потопил «Жемчужину» на десяток лет раньше… — Ты бы отправился в пасть морского дьявола следом за ней, — внезапно в капитане проснулось то опасное, что мелькало за насмешками: потемневший взгляд готовой к броску змеи, которая вцепится в горло и не отпустит. — Этот корабль я бы не отдал задаром. Все это время хлопавшая глазами в попытке все осмыслить, Кара наконец хоть как-то пришла в себя и переспросила тихо: — Вы правда мертвы? Оба? Лицо Норрингтона на мгновение исказила гримаса застарелой боли, словно эти слова потревожили его боевую рану — но на смену этому выражению пришло другое, куда более закрытое и почти печальное. Напряженные руки коммодора как ослабли в мгновение. Он тяжело вздохнул. Взгляд показался остекленевшим вновь. — Увы, — могильно ровный голос пробрал до нутра. — Уже давно. — И вы были знакомы там… тогда? Кара повернулась к Барбоссе, который снова вальяжно откинулся в кресло. Получить ответы от него показалось идеей получше, раз уж Норрингтону весь диалог приносил столько мучений. — Не лично, — капитан скривился с оттенком презрения. — Встреться мы лицом к лицу, коммодор оказался бы тут пораньше и даже до этого звания вряд ли дожил бы. — Но… почему вы здесь? И не только в пабе, где вас вижу не одна я, а вообще здесь? — Кто знает? Ни рая, ни ада, ни обители дьявола, ни Fiddler’s Green. Каждый просыпался на берегу у этого богом забытого городишка, а дальше… ничего. Последнее слово тоже прозвучало на удивление пусто. — Отсюда не уйти, — вдруг заговорил Норрингтон, все еще напоминавший дребезжавшую струну. — Не уплыть и не уехать. Даже не умереть: вновь очнешься на берегу, как в начале. — О, он пытался много раз, — Барбосса хмыкнул, глядя на Кару. — Годами. — Но я хоть что-то делал, в отличие от тебя. Прошло то время, когда мне указывали, что делать. Я сам распоряжаюсь своей судьбой! Девушка, молчавшая все это время, ощутила острый укол жалости к этим людям. Неприкаянные души, заточенные на единственном клочке земли у моря, в которое уже не выйти, и даже не освободиться — а в их случае даже миролюбивая Кара посчитала бы смерть освобождением. И она почему-то была уверена: если б был выход, кто-то из этих двоих уже нашел бы его, не один, так другой. Но вот они двое, схлестнувшиеся в перестрелке взглядов, были перед ней, способные препираться примерно ближайшую вечность. Капитан выдал горькую усмешку — настолько горькую, что Каре показалось, что она ощутила морскую соль на языке. — Поздно спохватился, Норрингтон. Мы в своем чистилище до второго пришествия… пока весь этот чертов мир не пожрет огонь, — от голоса, ставшего тише, остались едва различимые звуки. — Смирись. Первые ответные слова коммодор явно проглотил на вдохе, кулаки его сжались, но голос упал тоже. — Ты не можешь знать, — от нажима каждое слово отдавало дрожью. — Понятия не имеешь, о чем говоришь. — Я десять лет ходил под парусами корабля-призрака! — послышался резкий скрежет деревянных ножек по полу: Барбосса черным вихрем взвился на ноги, и Кара отшатнулась, подавив вскрик. — Я был проклят, запертый между жизнью и смертью, ничего не чувствовал, кроме бесконечной неутолимой жажды, которая выжигала изнутри! Десять лет невыносимых мук… не смей говорить, что я ничего не знаю об этом. Раздались шаркающие шаги за стенкой, Кара уловила это, но была слишком ошеломлена даже чтобы с места сойти или хотя бы повернуться к ближайшему предмету экспозиции. В зал тем временем заглянул мистер Лэйн и обеспокоенно осмотрел Кару, никакого внимания не обратив на еще двоих неприкаянных посетителей. — Все хорошо? — Эм… да… просто мне показалось, что стул сдвинулся, — девушка кивнула на мебель, ясно видя темные дорожки на чуть пыльном полу «каюты». Она же даже не врала. Сторож задумчиво почесал подбородок. — Хм… у нас здесь, вроде, привидений не бывает, а если и бывают, я их точно не видел. Но если что, кричи: у меня в каморке есть оберег из полыни и вяза. — Спасибо, мистер Лэйн, я запомню. После ее чуть нервной улыбки сторож отправился восвояси, а сама Кара кое-как выдохнула и обратила все внимание на коммодора и капитана: они за время короткого диалога живых чуть разошлись — первый отступил к шкафу с экспонатами, второй вернулся к столу реконструированной каюты. На круглой темной столешнице блестела боками металлическая миска с претензией на старинную посуду, а в ней — желто-зеленые яблоки, одно из которых подхватил Барбосса. — Тот человек суеверен, каждые пару дней приносит сюда новые… — он хмыкнул, — а я даже почувствовать не могу. Ни запаха, ни вкуса. Едва ли — вес. Полуобернувшись, капитан бросил яблоко Каре: та едва успела раскрыть ладони, но поймала. Ноздри пощекотал яркий, спелый запах, который невозможно было не ощутить — по крайней мере, любому из живых. Неужели так — без чувств, хоть каких-то — было для них всегда? Тогда в чем смысл… — А в пабе? — Кара нахмурилась. — Тем, кто и при жизни не обращал внимания на вкус выпивки, сейчас нет никакой разницы, что глотать день за днем, пока с рассветом наполняются карманы, — жестко отозвался Норрингтон, все еще не повернувший даже головы. Барбосса закатил глаза, но смолчал. Вместо того подошел ближе к Каре и протянул раскрытую ладонь, а взглядом указал на яблоко. Девушка окончательно перестала что-то понимать, но было в пирате нечто, заставлявшее делать, как велено — капитанство, наверное, накладывало отпечаток куда более заметный, чем властность в повадках или поставленный голос. Так что пальцы она разжала спокойно, пускай без единого понятия, зачем. В руку Барбоссы яблоко упало с мягким, но отчетливым стуком — таким же, какой звучал, когда его поймала Кара. С шорохом пол мундира обернулся коммодор. Единожды стукнули каблуки его туфель, обозначив шаг. Капитан тем временем, перекатив яблоко в цепких пальцах, поднес его к носу и вдохнул — так, как будто это был первый его вдох за долгие-долгие годы. Хриплый смех почти заставил Кару поежиться от мурашек. — Наконец-то… — Это невозможно, — Норрингтон мотнул головой. Вместо ответа Барбосса с видимым удовольствием сделал первый укус — и сомнений в том, что сейчас он ощутил все то, о чем раньше сказал, не осталось. Кара с недоумением глянула на остальные яблоки на столе, потом долго смотрела на собственные ладони. На ее памяти люди, влезавшие в жизнь дивного народа и любых им подобных, скорее все разрушали или пропадали сами, но никак не делали что-то… такое. — Догадливая, — капитанская усмешка вдруг смягчилась. — Дело в твоих руках. — Не вмешивай ее, — предупреждающе произнес Норрингтон, выступив вперед, будто попытался прикрыть Кару плечом. — Не притворяйся, что в тот день, когда попробовал выпивку, поданную ее руками, не почувствовал наконец-то вкус, а не гольную воду. — Почему я? — встряла все же Кара, уставшая быть мебелью при чужих разговорах. — А это уже хороший вопрос, дорогуша… Что в тебе такого, чтобы нести из жизни в смерть? На морское отродье не похожа. На такое же привидение, как мы, тоже не тянешь. Однако склонностью к размышлениям вслух среди них троих, видно, не страдал ни один, поэтому они умолкли — разве что сочный хруст яблока постоянно отвлекал, так и хотелось тоже умыкнуть одно… Тяжелый вздох коммодора вырвал из задумчивого оцепенения. — Мисс Доэрти… — слова как будто давались ему с трудом, — вы умирали когда-нибудь? Кара распахнула глаза. Сколь бы глупым ни казался вопрос, но самой об этом подумать она раньше даже не попыталась. А ведь ей рассказывали, даже если на это память никак не откликалась, ни словом, ни картинкой, ни даже смутным предчувствием, когда руки касались бурных холодных волн. Это почти стало семейной байкой, к которой и относиться хотелось соответствующе. — Мама говорила, что я чуть не утонула в детстве. Это было так давно, и я совсем ничего не запомнила. Сказали, я наглоталась соленой воды, меня едва успели откачать… При этом рассказе мама всегда крестилась и говорила, что меня с того света вытащили. Впервые за долгий диалог взгляд, которым обменялись капитан и коммодор, выглядел не пикировкой, а молчаливым вопросом, который даже, наверное, закончился пониманием. Подумалось, что слова про «тот свет» вообще сейчас стоило употреблять крайне осторожно. — Значит, и тебя не пощадило, — Барбосса глухо хмыкнул. — Не один Дэйви Джонс раздавал черные метки — море веками клеймило людей само и всегда забирало причитающееся. Я пошел ко дну со своим кораблем, и я не жалею ни об одной минуте той жизни. — Я тоже погиб на судне. На чужом, увы, но я служил короне и выполнял приказ. Разве что последний… себе отдал сам. Капитан, еще поигрывая уполовиненным яблоком в руке, прошел мимо, не посмотрел ни на Кару, ни на Норрингтона, словно вообще потерял к ним интерес. Девушка задержалась, глядела ему вслед, хоть уже и не надеялась разгадать, что творилось в голове бывалого пирата. Он был не просто одет в темное, он как нарочно делал все, чтобы не дать себя понять. — Ты впустую таскался за юбкой девицы, которая сбежала бы на первом же торговце, не случись ей спутаться с Тернером, — добавил Барбосса негромко, зато удивительно отчетливо, и следом за хриплыми словами послышались его удаляющиеся тяжелые шаги. Оставлять за собой последнее слово он тоже явно любил. Коммодор Норрингтон явно сжал челюсти, было видно, как заиграли желваки, но ничего в итоге не сказал. Глаза его, однако, и так сумрачные, отразили ту же боль, которая мелькнула открыто на бледном лице раньше при разговоре о смерти. Весь его облик стал на какой-то миг еще больше похожим на изображение в историческом атласе, настолько показался он «нарисованным», что Кара даже нарочно поморгала, чтобы скинуть этот морок. В молчаливой паузе Норрингтон, чуть пошатнувшись, повернулся на каблуках, вновь побрел туда, где девушка впервые его застала, к сверкающим регалиям офицеров. Кара ни разу не считала себя психологом, но она хотя бы умела слушать людей и этим даже немножко гордилась. И если Норрингтон распространялся о себе скупо, то уж Барбоссу никто явно не ограничивал, и вряд ли он во всем лукавил и лгал, так что делать выводы по его словам было нетрудно. Картина вырисовывалась настолько неутешительная, что обоим мужчинам снова хотелось глубоко посочувствовать: конечно, в голове еще звучало эхо слов о корабле-призраке, горечь откровений привидений — Боже, они ведь буквально мертвы и заперты, и чистилище переставало быть эфемерной красивой метафорой… Кара тихонько подступила ближе к коммодору. — Не принимайте близко к сердцу — мне кажется, капитан Барбосса не умеет разговаривать так, чтобы не оттоптать окружающим все больные мозоли. Если Норрингтон и готовил какой-то ответ, то сказать его не захотел. — И мне не хочется лезть вам в душу, сэр, так что я просто… просто предлагаю вам подумать немного со всей честностью. Чего вам хотелось бы? Тогда и сейчас. От себя самого, — парадное оружие внушало уважение, трепет даже перед силой, властью и мощью, но Каре это было очень чуждо. Она чуть склонила голову к плечу. — Представьте, что нет мундира и эполетов. И приказов короны тоже нет. Только вы и море. Какую из сотен тысяч возможностей вы бы выбрали? Отец всегда говорил, что жизнь похожа на поле клевера: сама по себе уже подарок тот еще, прямо перед тобой, а из него еще и при должном везении или усердии можно выдернуть свой четырехлистный шанс на что-то большее. Каре эта мысль очень нравилась. — Только подумайте хорошо перед ответом, ладно? Вы ведь человек умный, так что поспешных ответов я от вас категорически не приму. А там намекните — и я вас с удовольствием выслушаю, мне правда интересно. Кара чуть дернула полусъехавший с плеча ремешок сумки обратно и улыбнулась. Норрингтон перевел на нее взгляд, настолько наполненный, что разобрать там хоть что-то одно было невыполнимо. Тепло и прохладца, морок и кристальная чистота, вопрос и понимание, недоумение и решимость. Как будто в этом человеке тоже где-то внутри бурлил настоящий океан, тот самый, что ласково омывал пляжи и яростно топил корабли. Решив больше не провоцировать и не давить, Кара сделала шаг назад. — Кстати, в первом зале есть достойная экспозиция про моряков, в одиночку сворачивавших горы. Мне кажется, многим стоило бы ознакомиться. Еще шаг назад. — До встречи, сэр… и в паб захаживайте, мы вам рады. Девушка исполнила краткий намек на книксен и поспешила удалиться: время не ждало, в конце концов, работа подступала, подготовка, еще надо было успеть перекусить — или уже выпросить что-то у Бриджет? В голове вертелось всякое. Кара была уверена, что в ближайшие дни коммодора за столиками не найдет, но очень хотела верить, что тот все же подумает над тем, что она предложила. У нее самой тем временем образовывалась фора поразмыслить над всеми загадочными совпадениями, которые, увы, слишком мало объясняли. Морские суеверия, чтоб их. Со следующим рассветом Кара уже привычно уселась на подоконник в ожидании очередного мотива шанти — а на худеньком причале, который виднелся вдалеке, в стороне от брошенного маяка, углядела знакомый силуэт: человек в синем мундире, прямой и статный, встречал первые солнечные лучи, открыто повернувшись к ним лицом.