Серо-голубое и много матерится

Когда расследование идёт туго, он не может переключаться сам. Приходиться отрабатывать словно тренировочная груша весь его мыслительный поток. Это утомительно. И это работает. Диалог, начавшийся со «свидетельницу неплохо бы еще дожать», внезапно выруливает на «как думаешь, у меня получится взять в рот твой член и яйца одновременно?» Только не смотри на него. Засранец только этого и ждет, чтобы понять, куда танцевать дальше. Нахуй его, вот просто нахуй. Сегодня у тебя нет сил на это дерьмо. Если повезет, он просто продолжит пороть чушь дальше. Говорить сам с собой, перекатываться от маниакального возбуждения до слезливого самобичевания и обратно за полминуты. Однажды ты засекал. Но он не продолжает. Он пялится на твой профиль, что аж скулы сводить начинает. Челюсть размыкается и угрюмое «нет» все-таки повисает в воздухе. — Что нет? — Всё нет. Гарри довольно усмехается, а ты только вздыхаешь тяжело. Теперь можно смотреть, вздыхать, не дышать совсем, говорить о деле, о бабах, о, прости господи, диско — ничего не поможет. Он будет кружить над тобой со своими сраными вопросами и заигрываниями, пока не сдашься. Как будто вы в допросной, и это ты сделал что-то отвратительное и страшное. Так и есть, дурила. Так и есть. Если у тебя не хватило выдержки, чтобы не впускать его в квартиру, дальше уже ни на что не хватит. Все пойдет по пизде, не знаю, на что ты надеешься каждый раз. — Похуй. — Ты расстегиваешь ширинку и берешь член в рот. Интересно, что будет, если пропустить всю эту знатно подзаебавшую прелюдию? А впрочем, нет, вообще не интересно. Просто пусть это уже закончится. Чтобы можно было сесть на пол и плакать, вдумчиво, по-человечески. Обнять себя за плечи и не представлять, насколько жалко это выглядит со стороны. Внутри достаточно хуево, чтобы со стороны было еще хоть как-то. Он вдруг берет твою голову обеими руками и поднимает. В глаза смотрит. Член остается болтаться в слюнявой руке. Ты понимаешь, что не заметил, как начал плакать сильно заранее. Расслабился. Да что тебе еще, нахуй надо, Гарри? Или это месть за пропущенную игру «Что Жан позволит сделать с собой сегодня?» В меню должен появится новый пункт, потому что ради старых уже не надо обрабатывать тебя так долго, как раньше? — Ты плачешь. — Он продолжает держать голову, большими пальцами убирая слезы со щек. Дик-ебаный-Маллен. Любимый метод. Говорить очевидное, прикидываясь идиотом. Когда у тебя очередной депрессивный эпизод, он пытается тебя выбесить, потому что это единственное непроизвольное чувство, которое выдергивает тебя из своей головы. — У тебя очень невкусный хуй, Гарри. Никто из вас не улыбается, даже немного. И ты не знаешь, о чем он теперь думает: об ананасах или о том, сколько стоит подождать, прежде чем возвращать твою голову на место. На место, сука, ты себя слышишь вообще? Можно хотя бы для приличия не называть хуй Гарри-ебаного-Дюбуа своим местом? Давай вынем твою голову из задницы и поместим её куда-нибудь еще. На подушку, под холодный душ, в петлю — есть много мест, куда можно деть голову, имея к себе хоть какое-то сочувствие. — Не знал, что мой хуй тебя так расстраивает, Вик. — Вот и уебанская улыбка вернулась. Все-таки это были не ананасы. Его член вздрагивает у тебя в руке, и ты понимаешь, что уже довольно долго поливаешь его слезами. Авторская смазка имени Жана Викмара. — Но хоть мои яйца-то тебя радуют? — Гарри поджимает их по очереди, чтобы рассмешить. Его стояк никуда не девается. И все это так по-идиотски, что у тебя вырывается смешок вместе со всхлипом. Так и выглядит ваше партнерство в целом. Его эрекция, политая твоими слезами. И пляшущие яйца. Блядь. Теперь он чешет за ухом, скребет старые шрамы. Это уже даже не унизительно, это просто. Просто... Сука. Это приятно. Ты отпускаешь член и просто падаешь головой на его ногу, рядом с поджимающимися яйцами. Нахуй всё. Ты закрываешь глаза. Ты устал, бесконечно устал. Поэтому ты не выгоняешь его нахуй прямо сейчас. Не потому что тебя всё устраивает. Он наверняка продолжит дрочить, запуская пальцы тебе в волосы, наблюдая, как ты все еще плачешь. Потом заснет или придумает еще херь какую. Может, сподобится принести салфетки и убрать за собой, но это вряд ли. А утром найдет убийцу. Как это бесит. И восхищает. И бесит. И он действительно дрочит. И смотрит на тебя, с этой своей улыбкой. Не надо было открывать глаза. Пиздец, Жан, ты совсем себя не жалеешь. Ему там нормально вообще? Ему нравится? Это жутко. Какая только срань его не заводит. Срань, которая остается сранью, даже когда ты детектив с неплохим стажем, повидавший ух как много всякой другой срани. Но срань Гарри всегда самая лучшая, самая забористая. Эта срань всем сраням срань. Наверное, ты бы даже испугался, оставайся у тебя хоть какие-то силы. Но это не страх. Это… Боль? Связь? Привычка? Лучше, чем пустота квартиры? Может, тебе даже не надо закрывать глаза обратно? Может, где-то не очень-то глубоко ты еще и благодарен? Он настолько отвратителен и невменяем, что наедине с ним можно позволить себе быть каким угодно. Даже злым, грубым, жалким, размазанным по полу куском сателлит-офицера в депрессии. И то, что это совсем не мешает ему дрочить, кажется тебе искалеченной формой принятия. Это каким-то образом расслабляет. Развращает. Это так нездорово. Но, к сожалению, сейчас тебе так похуй.