Dangerous attraction

      В тускло освещенном бальном зале, залитом мягким светом, маскарад был в самом разгаре. Искусно выполненные маски украшали лица гостей, скрывая их истинные личности, когда они грациозно передвигались по полированному мраморному полу. Каждое движение было танцем тайны, очарования и притягательности, каждое слово — отточенным оружием, срывающимся с улыбающихся губ гостей. Здесь собрались личности, имена и лица которых украшают глянцевые журналы, посты в социальных сетях и баннеры высоток. Состоявшиеся предприниматели, акулы сферы бизнеса и массмедиа, айдолы, актеры и актрисы, ведущие и блогеры — каждый, чья персона может будоражить умы людей, был приглашен на большой маскарад у популярной поп-звезды, которая отмечала первый десяток миллиона с продаж своего нового альбома. Не поскупившись ни на какие расходы, звезда, известная своими эксцентричными вкусами, устроила в своем загородном доме настоящий бал, видимо, вдохновившись Труменом Капоте и его нашумевшем роскошном черно-белом балом-маскарадом, на который было приглашено около пятисот гостей.       Только если Капоте хотел видеть у себя монотонный строгий и изысканный стиль, то здесь дело обстояло с точностью наоборот — хозяин решил устроить ослепляющее скопление всех цветов и оттенков, которые только существуют в мире, и для этого даже, поговаривают, прибегнул к помощи профессиональных колористов. А чтобы еще больше взбудоражить гостей, к каждому приглашению были прилеплены кусочки ткани — какого цвета ткань, в такой цвет и должен нарядиться приглашенный.       Именно поэтому уже после получаса пребывания в пышно украшенном шумном зале у Чон Чонгука начало рябить в глаза от пестроты всех этих роскошных нарядов. Всевозможные оттенки красного, синего, зеленого, фиолетового — они крутились вокруг него, и он мог только видеть их натянутые веселые улыбки, если они не были спрятаны под маской. Некоторых пришлось угадывать по голосу, кто-то и вовсе остался анонимным, забавляясь этим.       — Я даже не знаю, сочувствовать тебе или завидовать, Чон, — наклонившись к нему, шепчет некто, чье лицо скрыто ярко-красной маской, украшенной россыпью переливающихся камней и ниспадающих на левую часть лица шелковых лент с тонкими цепями.       — Тебе я точно не завидую, Тэ, — улыбается Чонгук, окинув взглядом наряд своего приятеля — он весь был словно воплощение какой-то ходячей ошибки, которая мигает красным и не даёт тебе покоя. Костюм цвета спелой вишни, малиновая рубашка, лакированные туфли, словно покрытые красной глазурью и даже волосы, которые Ким Тэхён, модель и амбассадор нескольких крупнейших брендов, на днях перекрасил в сдержанный светло-русый, поверглись пытке — их концы также были перекрашены в этот ядерный оттенок.       — Нет, ты только подумай, из стольких цветов тебе попался именно этот, просто ахуеть можно, — не сдерживается Тэхён, однако с нескрываемым восторгом, который можно было разглядеть даже через маску, разглядывая Чонгука.       И там было на что посмотреть. Даже несмотря на то, что ему, казалось бы, попался самый простой, классический и строгий цвет, его костюм излучал атмосферу загадочного очарования и изысканности, которые отличали его от обычной одежды. Это было завораживающее сочетание традиционной элегантности и современных авангардных элементов, идеально подобранное для того, чтобы подчеркнуть индивидуальность владельца и поразить воображение всех, кто его видел. Основой ансамбля стал сшитый на заказ изысканный черный пиджак-смокинг из роскошного черного бархата. Ткань обладала чарующим блеском, который, казалось, поглощал и отражал свет, создавая постоянно меняющуюся игру теней на ее поверхности. Пиджак был скроен с особой тщательностью, благодаря узкому силуэту, который делал акцент на мужественные формы владельца. К левому плечу были пришиты тончайшие цепи разной длины, на концах которых, подобно слезинкам, качались мелкие хрустальные камни.       Вместо классической в наряде была уникальная черная рубашка с высоким воротником, сшитая из сочетания шелка и кружева, замысловато покрывающего грудь, намекая на таинственность и в то же время открывая соблазнительный вид на кожу под ней, подчеркивая рельефность тела. Брюки скроены с той же точностью, что и пиджак, создавая плавное продолжение наряда. Ткань была из черного атласа с тонким блеском, который переливался, как ночное небо.       Ну и, конечно же, маска — изящное украшение из черного кружева и серебряных перьев, подчёркиващее острые углы его сильного подбородка, прикрывая левую часть лица плетеными серебристыми витиеватыми узорами.       Бесспорно, Чонгука можно назвать живым воплощением загадочности и очарования. Именно поэтому немудрено, что он притягивал взгляды, манил к своей персоне и был причиной множества шепотков и возгласов. Из всей этой вереницы цветов, из ярко кричащих нарядов и уборов, который носились вокруг него, пристальный взгляд его темных глаз пытался выискивать знакомых, но пока безуспешно. А если быть точнее — пытался найти одну конкретную персону, но даже близко не смог подобрать кого-то похожего.       — Тебе принести еще выпить? — спрашивает его Тэхён, довольно оттерев полные, горящие после крепкого напитка губы.       Чон поднимает свой еще недопитый бокал с ромом, вместо ответа, и Тэхён, хмыкнув, удаляется, попутно захватив кого-то, чтобы не было так скучно добираться до другого конца зала. Только он остался один, как к нему уже подошел высокий, очень стройный мужчина, в наряде морковного цвета, с деревянной тростью, в маленькой шляпе на густой черной шевелюре и блестящей маске с огромным изумрудом на переносице.       — Вот весь вечер не свожу с вас взгляда и всё думаю: он — не он? А, господин Чон?       По диалекту Чонгук сразу понял — перед ним один из известнейших журналистов страны, который, словно вихрь, весь вечер носится по залу и, весело, добродушно улыбаясь, так и норовит сорвать куш на этом крупном мероприятии, чтобы позже сделать из этого скандальный материал. Чон терпеть его не может, но ровно настолько же всегда насмешливо-доброжелателен с ним, насколько его обуревает желание послать этого господина Сон Джуна подальше.       — Ваш зоркий глаз не обманешь, — отвечает, усмехнувшись, Чонгук.       — Да не скажите, я бы ни за что не был уверен до конца, пока не заговорил с вами, — отшучивается тот, встав так, чтобы опереться на свою трость. — К слову, господин Чон, вы так закружили Юн Сун, что, мне кажется, у нее до сих пор голова кружится.       Чонгук закатил глаза. Началось. Тонкий и при этом резкий подход, как это любит делать Сон Джун. И как он только успевает все это подмечать? Хотя, с другой стороны, здесь нечему удивляться: Юн Сун — молодая и успешная айдол, покорившая сердца многих и уже имеющая миллионную аудиторию. И хотя Чонгук всего-то разок, для их общего пиара, снялся с ней в ролике, а затем записал кавер на известного иностранного исполнителя, поклонники уже разделились на два лагеря, а СМИ разожгли такое пламя страсти и интриг между ними, что сам Чонгук порой, читая все эти статьи и теории, начинал верить, что они встречаются.       — Она просто устала ходить на этих спицах, — безразлично ответил Чон, вспомнив, как Юн Сун случайно придавила его ногу одной из своих остреньких и длинных шпилек, а ему пришлось услужливо придержать её за талию, так как она ещё вдобавок смешала несметное количество алкоголя, уместив его в свои полтора метра.       «Как можно на них вообще стоять», — пронеслось у него в голове. Сон Джун продолжал медленно, но верно развивать эту тему в нужном ему русле, каждый раз встречая неумолимое и спокойное сопротивление со стороны Чонгука, как вдруг круто повернул из этой темы в другую.       — Господин Пак сказал мне то же самое, кстати, — как бы невзначай кинул он, при этом впившись своими пытливыми глазами в лицо Чона, пытаясь хоть что-то проглядеть за этой маской.       — Не видел его. Он тоже здесь? — пожал плечами Чон, силясь скрыть, как одно упоминание этого имени вызвало перемену в его настроении.       Стоит заметить, что он немного солгал. Конечно, он уже пересекся с Пак Чимином.       Кто такой Пак Чимин и почему он вызвал странное шевеление во всем нутре Чонгука? О, все очень просто, все по классике: он такой же известный любимец публики и больших сцен, как и Чонгук, весь из себя мистер Очарование и Грация, ходячий Соблазн — как его нарекли на одном шоу для айдолов — и просто неземное богоподобное существо. Чонгук скривился, когда все это пронеслось в его голове вихрем спутавшихся спонтанных мыслей. О, сколько споров они разжигали! Сколько первых мест попеременно отнимали один у другого. Чонгук наблюдал за Чимином как за равным, при этом не мог не отметить, что порой чувствовал ту профессиональную ревность, которую испытывает один талант к другому: Чимин умел совмещать в себе разные стили, он всегда рвался к экспериментам, но при этом умел так тонко преподнести их, что это перетекало в целую театральную постановку. От и до все в его проектах, в его работе и в нем самом было отточено. Чонгук же делал с точностью наоборот — он был вихрем, сметавшим все на пути, любил сшибать с ног публику и прессу своими резкими выпадами, броскими идеями и стилем, немного грубоватым, порой соблазнительно сокрушающим.       Не мудрено, что эта парочка становится эпицентром множества обсуждений и критики, строит вокруг себя стены, безжалостно разрушая и снова воздвигая их. Они были противоположностями во всем. И даже, черт возьми, на этом балу, там, где собралось свыше трехсот гостей, там, где мелькают самые смелые, необычные и яркие цвета, где Чонгук стоит, облаченный в черный восхитительный костюм, Пак Чимин мелькает на другом конце зала, сияя чистейшей, ослепительной белизной.       Чимин прошелся совсем рядом с ним лишь раз за вечер, но этого хватило, чтобы Чонгук запечатлел в своей памяти его образ. Красивый и необычный, его костюм излучал ауру неземной элегантности и утонченности, мгновенно привлекая внимание всех, кто видел его. С черными волосами, опускающимися волнами на вытянутое лицо, прекрасно контрастировала облачного цвета воздушная рубашка из мягкой и тонкой ткани, а на ней — необычный и броский элемент: белый корсет с замысловатой вышивкой, плотно обхвативший его тонкую талию. Корсет был произведением искусства, украшенным изящными узорами из серебряных нитей, которые, казалось, изображали небесный танец, словно это были созвездия, нарисованные на ткани, вызывая ощущение чуда и таинственности. Белоснежные брюки, плотно обтягивающие тонкие, длинные ноги, подчеркивали красивые изгибы и позволяли владельцу двигаться свободно и при этом изящно. Завершала образ накидка, элегантно накинутая на левое плечо и ниспадающая по руке, до самого колена, подобно водопаду из белого шелка. Она была изготовлена из прозрачного шифона, который придавал ей воздушность, создавая впечатление, что ее владелец окутан облаком мягкого сияния. Тонкая серебряная вышивка украшала края накидки, создавая ощущение неземной элегантности.       Весь вечер Чимин двигался с неземной грацией, и Чонгук даже не стал бы отрицать того, что непозволительно долго задерживал свой взгляд на широкой спине, спускаясь ниже, к очерченной талии и плотно обтянутым мягкой тканью округлым ягодицам.       Ну, а что? Грех не любоваться красотами, которые мелькают прямо перед твоими глазами, с учетом того, что никто все равно не поймет, куда направлен твой взгляд, скрытый за маской.       Чонгук понимал, что вечер медленно, но верно близится к своему завершению, и если найдутся те, кому мало пяти часов пребывания на этом грандиозном вечере, то он точно не войдет в их список. Коротая время за разговорами то с одной группой, то с другой, он оказался в итоге втянут в небольшой круг молодых артистов, обсуждающих предстоящее большое событие — крупный международный музыкальный фестиваль, который должна будет открыть лучшая тройка страны по показателям, собранным за этот год. Тема волновала многих, хотя каждый старался отзываться о ней не столько заинтересованно, сколько пренебрежительно. Чонгуку же и стараться не надо было: событие, воистину, грандиозное, но ежегодное и постановочное, да и прошлогоднего ему было с лихвой достаточно.       Он поднял глаза, впившись ими в фигуру напротив. Чимин, широко улыбаясь, о чем-то с воодушевлением переговаривался с Юн Сун. Несмотря на то, что маска Чимина была очень красива, белоснежна, словно вылепленной из самого лунного света, гладкой и безупречной, как лепестки редчайшей лилии, подчеркивая черты лица владельца с лестным очарованием, ему хотелось безжалостно сорвать ее.       — Ах, посмотрите, кажется, господин Хан решил начать вальсировать, — заметила одна из девушек, указав куда-то пышным веером.       И действительно, в том направлении несколько пар уже начали кружить друг друга в своеобразном, пьяном вальсе. Остальные решили не отставать от них, и теперь вокруг вихрем проносились дуэты из желтого и зеленого, красного и сиреневого, коричневого и бордового — все воодушевились и присоединились к веселью. Чонгук, снова подняв взгляд, уже смотрел в спину удаляющемуся Чимину. Тот невзначай повернулся к нему профилем, словно кого-то выискивая, и, извиняясь и протискиваясь сквозь толпу танцующих, все дальше отдалялся от него. И Чонгук, несколько секунд поколебавшись, последовал за ним.       Чимин шел уверенно, вышел в коридор, потом повернул направо — и как он только ориентируется в чужом огромном доме? — и торопливо куда-то поднялся по небольшой лестнице.       Когда Чонгук преодолел последнюю ступень, в лицо ему ударил свежий ночной ветер. Чимин стоял сбоку, скрестив руки на груди, и, кажется, оценив его от и до, подошел ближе.       — Ну наконец-то, я уже с ума сходил, — нетерпеливым полушепотом проговорил он, встав напротив Чона и, коснувшись его лица мягкой ладонью, потянулся к нему, сорвав долгожданный поцелуй.       Рука Чонгука властно сжала туго обтянутую талию Чимина, притягивая его ближе к себе. Непозволительно близко. Но тот не подает виду, лишь медленно и довольно выдыхает, словно путник, глотнувший холодной воды после жаркого странствия.       — Госпожа Вон уже даже не скрывает свою заинтересованность в моей заднице, — бубнит он, надув нижнюю губу в возмущении, теребя воротник чоновой рубашки.       — Сколько ей? Пятьдесят? — весело улыбается Чонгук, склонив голову и нежно разглядывая своего любовника. — Твою задницу нужно изолировать от общества под предлогом развращения людей.       — Ха-ха, — парирует Пак, высунув кончик языка и проведя им по налитой верхней губе. — До этого претензий к ней у тебя не было.       — До этого у тебя не было этих брюк.       В голове Чонгука вновь вспыхнула соблазнительная картинка проходящего мимо Чимина, который наверняка, конечно же, абсолютно не случайно становился к Чону именно спиной.       — Ты сегодня неописуемо сексуален, — шепчет Чонгук, и ему кажется, что голос его, хриплый и низкий, разнесся по всей округе, настолько отдалились они от громкой и веселой торжественной какофонии.       — Правда? Я старался, — отвечают ему, также низко, притягательно, и на губах у него играет лукавая улыбка.       — Для кого? — Чонгук опускает руку ниже, кладя ладонь на обтянутые, накаченные ягодицы, которые так и дразнили его весь вечер, и крепко сжимает их, почувствовав, как легкая дрожь на мгновение пробила тело Чимина.       Пак подается вперед, так, чтобы его горячее дыхание опаляло чужое ухо, и шепчет:       — Для тебя.       Что-то сжалось в животе Чона, послав волну жара по всему телу, и он внимательно вгляделся в скрытое под маской лицо напротив. Глаз видеть он не может, но вот губы… Ох, не давали эти губы ему покоя весь вечер. И вот сейчас они так близко, так чертовски близко, стоит лишь потянуться к ним — и он почувствует их мягкость, полноту, податливость.       — Что ж, — совсем тихо, ломко вырывается у него, — у тебя отлично получилось.       Их губы встретились, сначала медленно, как будто они наслаждались восхитительным напряжением, повисшим в воздухе. Мир вокруг них, казалось, отошел на второй план, оставив только присутствие друг друга в этом моменте. Но с каждой секундой поцелуй усиливался, огненная страсть поглощала их обоих, разгораясь пылким голодом, симфонией желания и томления.       Они не виделись почти неделю, а встретиться смогли только сегодня, на этом чертовом маскараде, где даже толком не нашлось возможности переговорить друг с другом, не то что касаться и поведать, как они истосковались в этой разлуке. Но тем слаще и неистовее сейчас была их встреча.       Встреча двух соперников, которым сносит друг от друга крышу.       Ощущения были наэлектризованными, танец двух душ, переплетающихся в совершенной гармонии. Их тела прижимались друг к другу, сердца бились синхронно, когда они разделили мгновение, которое казалось вечностью, но которого никогда не было достаточно.       Рука Чонгука потянулась было к маске на лице Чимина, намереваясь сорвать ее к чертям, но тот уклонился, перехватив ее.       — Оставь, Гуки, мне… так нравится.       Чонгук не стал возражать, только хмыкнул и, облизнув и без того влажные, отяжелевшие от поцелуя губы, чмокнул Чимина еще раз, начав выцеловывать дорожку от уголка его рта и ниже, пройдясь скользко по скулам, по подбородку, добравшись до шеи, потягивая кожу, ощущая ее солоноватый вкус на своем языке и вдыхая мягкий аромат парфюма. Чимин глубоко и быстро задышал, зажмурившись от удовольствия и отдаваясь полностью во власть Чонгуковых губ и рук, которые уже начали нетерпеливо расстегивать мелкие перламутровые пуговки на тонкой изящной рубашке.       — Не порви ее, нетерпеливый крольчонок, — выдыхает Чимин, тяжело дыша от приятных мурашек, которые вызваны поцелуями Чонгука. — Ай, Гуки!       Чонгук, на миг оторвавшись от занятия, к которому он, кажется, успел пристраститься за эти минуты, смотрит сверху вниз на уже растрепанного, раскрасневшегося Чимина и, взяв его за подбородок, отвечает, оскалив зубы в легкой улыбке:       — Не обещаю, Минни. Мне хочется сорвать с тебя всё.       И жадно впивается в чужие губы властным поцелуем, разжигая дикий пожар их тел еще сильнее, неистовее. Языки сплелись в танце власти и томления, каждое прикосновение друг к другу выражало нестерпимый, свирепый голод, который уже было невозможно сдерживать, и тихие стоны срывались с их губ, смешиваясь с горячим дыханием. Руки, ободренные напряженностью момента, стали без опаски исследовать тела друг друга. Пальцы прокладывали дразнящие дорожки по разгоряченной коже, посылая дрожь удовольствия каскадом по их телам.       — Не спеши, Чонгук… — успевает выговорить Чимин, тяжело и шумно глотая воздух. Он боялся, что своим напором спугнет Чона, но не представлял, что тот сам не уступит ему в этом, едва не срываясь в нетерпении.       — Не могу, детка, — шепчет Чонгук ему в губы, поглаживая пальцем скулу, — меня уже накрыло… Я не могу…       Он берет Пака за ладонь, аккуратно спуская по своей груди и ниже, и, не получив сопротивления, кладет ее аккурат на выпирающий бугорок, тесно натянувший ткань брюк. Слова уже были излишни — Чимин все понял. От ощущения чужого возбуждения, которое он чувствовал, его самого пробрала жаркая дрожь, и низ живота начало тянуть от предвкушения.       — Ты так возбужден… Хочешь, чтобы хен помог тебе?       — Да… — выдыхает Чон, закусив губу.       — Хочешь, чтобы хен дотронулся до тебя? — продолжал дразнить Чимин, играясь с пуговкой на чужой рубашке.       — Чимин…       — Ладно, ладно, я возьму ответственность, малыш, — озорно улыбается Пак, поглаживая пальцами чужой стояк, с упоением слушай тихое шипение с едва сдерживаемым постаныванием из чоновых губ.       Чонгук должен был догадаться, что Пак возьмет в буквальном смысле, но все же, когда его ремень бесцеремонно расстегнули, и проворные пальчики залезли под ширинку брюк, он едва не свалился с уже ватных от нарастающего возбуждения ног. Через влажную ткань боксеров Чимин начал медленно ласкать чужую твердеющую плоть, чувствуя, как обдает жаром его щеки, как горит его шея и как ноет от напряжения внизу. Он опускает резинку, и в его ладонь упирается твердый, влажный член, а когда обхватывает его — осознание бьет в голову, неприятно на миг сжавшись в его висках. Он собирается дрочить Чон, мать его, Чонгуку, сейчас, здесь, на мероприятии, где их выставили враждующими, ненавидящими друг друга врагами. Он поднимает взгляд на лицо Чона — широкие скулы, сильная шея, вытянутый, немного крупноватый нос с маленькой родинкой. Это выходит весьма иронично, но кто может осудить его? Вы вообще видели этого парня?       — Ты выбрал самое подходящее время любоваться мной, Минни, — прошипел Чон, толкнувшись бедрами вперед, так, что его пульсирующий член сжало в чужой ладони, а сам он застонал не то от боли, не то от приятных прикосновений.       — Я просто даю тебе время приготовиться, — улыбается Чимин, склонив голову на бок и облизнув опухшие и раскрасневшиеся губы.       — Приготовиться к чему- Ох, блять!       У Чонгука на долю секунды в глазах помутилось, и он подумал что упадет сейчас прямо на пол, настолько неожиданно Чимин сжал пальцем набухшую уретру, начав поглаживать ее большим пальцем. Остальными четырьмя он начал водить по основанию, то сжимая, то царапая легонько ноготками, то нежно поглаживая — и от всех этих движений голову Чонгука сжимало в тисках.       — Господин Чон, — шепчет Чимин, свободной рукой проводя по линии подбородка и надавливая на раскрывшиеся в немом стоне губ, пока вторая его рука начала активно водить вверх-вниз, чувствуя набухшие вены, горячую кровь, пульсирующую в головке, — Вам хорошо? Достаточно? Или это слишком медленно?       Тут он ускорил темп, увеличив трение их кожи друг о друга, и Чонгук весь сжался, уже не пытаясь сдерживать вырывавшиеся из него вздохи и стоны. У него начала кружиться голова, казалось, кровь активно бурлила по всему телу, сковывая от напряжения все мышцы.       — Или так?       Он остановился у мошонки, массируя ее, и медленно, очень медленно начал делать круговые движения, словно подкручивая что-то рукой. Нет, это было просто невозможно! Тянущая боль начала подбираться к головке, из уретры которой уже активно текла вязкая белесая жидкость. Чимин пальчиком подобрался к ней, размазав ее по всей длине, и, ничуть не жалея своего крольчонка, надавил, и от этого Чонгук едва не порвал рукав паковской рубашки — так сильно он вцепился в него.       — Н-нет, быстрее… Чимин!       Чимин усмехнулся, но вместо ожидаемого ускорившегося темпа вовсе убрал руку от чонова члена, оставив его, поблескивающего, раскрасневшегося, без своих ласк. У Чонгука пелена перед глазами от увлажнившихся ресниц, он дышит рвано и почти злится, что Чимин оставил его в таком положении, как вдруг к его плоти прикасается что-то не менее твердое и горячее. Ох, и это была не отнюдь мягкая и миниатюрная ладонь Чимина.       — Твою мать, — усмехается Чон, прикусив губу, и, почувствовав вторую волну возбуждения, накатившую на него от этой картины, помог Паку обхватить своей ладонью два пульсирующих, накалившихся, подобно стали, органа.       Чимин выдохнул через стиснутые зубы, почувствовав, как чужая плоть трется о его собственную, а осознание того, что они на чужом балконе, в чужом доме, дрочат друг другу, как будто это входит в распорядок их дня, не может не будоражить, а от этого все ощущается еще острее.       — Чимин… я уже… близко… — хрипит Чон, непроизвольно ускорившись, так как разрядка уже была просто жизненно необходима ему, иначе, по ощущениям, его член сейчас просто лопнет.       Его накрыло этим двояким чувством, когда хочется поскорее получить оргазм и одновременно продлить его ещё хотя бы на несколько секунд.       — Еще… давай еще, Гуки, — шепчет тот, тоже чувствуя близкую разрядку.       Первым сдался Чонгук, с блаженным, сдавленным стоном выпустив горячую, не очень обильную струйку, которая потекла по их ладоням, а следом через несколько мгновений кончил и Чимин, откинув голову на чоново плечо и тяжело дыша. На обоих накатила волна тягучей лености после такого напряжения, мышцы начали расслабляться, голова пустеть.       — Боги, это было ахуенно, — вынес вердикт Чонгук, поцеловав взмокшие волосы Чимина и нежно массируя его мокрую шею. Их маски уже съехали, неудобно скосившись на лице, и он снял изящную белую маску Чимина, наконец открыв все его матово-белое, с румянцем на щеках лицо.       — Тебе хватило? — глухо спрашивает Чимин, поморщившись от легкой зудящей боли в руке.       — А если скажу, что нет? — заинтересовано отвечает Чон, не зная, чего еще ожидать от его возлюбленного.       Вместо ответа Чимин молча, хотя и с видной неохотой, отходит от него и, наспех натянув кое-как брюки, осмотревшись по сторонам, берет Чона за руку и ведет ко второй двери, которую Чонгук не замечал доселе. Она, как оказалось, вела в просторную темную гостевую комнату.       — Ты что, заранее все продумал, что ли? — не выдержав, интересуется Чон, когда Чимин, осмотревшись, тянется к нему и валит на мягкую большую кровать, забираясь сверху.       — М-м-м, нет, — лукаво и уклончиво отвечает Пак, игриво улыбнувшись и бесцеремонно забравшись на чужие упругие и широкие бедра, предварительно потеревшись о них.       На самом деле, он всего-то приехал чуть раньше самого Гука и удостоился чести прогуляться по особняку с хозяином, который не поленился и показал Паку все свои комнаты, включая особую уборную со специальным «умным» туалетом из Японии и отдельную комнату, отведенную под коллекцию Сейлор Мун. Вот он, на всякий случай, и приметил себе эту дальнюю комнату.       — Я скучал, — недовольно тянет Пак, сверху смотря на Чона блестящими глазами. Тонкая шифоновая ткань придавала ему столько очарования, создавая образ какого-то небесного существа, что Чонгуку хотелось просто лежать и любоваться им.       — Я тоже скучал, любимый, — шепчет он, потянувшись рукой к спавшей на глаза черной, словно смоль, челке, нежно уложив ее набок.       Чимин прикрывает глаза, прильнув щекой к теплой родной ладони, а после, скользнув руками по черной атласной рубашке, оглаживая торс, грудь и ключицы, нагнулся ближе, соединив их губы в долгом, томном поцелуе.       Сейчас ими управляла не страсть, не желание обладать, — этот голод был утолен, — а чувство куда более утонченное, нежное, бьющееся трепетно в их сердцах. Никто из них не мог бы подумать, что однажды принятое решение рискнуть на эти отношения приведет к тому, кем они являются друг для друга в настоящем.       — Давай сегодня ты, — выдыхает горячо Чонгук, любовно заглядывая в потемневшие глаза напротив.       Чимин в ответ только мокро целует его в скулу, проворно скользнув рукой к расстёгнутой ширинке. Чонгук приподнялся, помогая любовнику освободить себя от этого предмета одежды, и, полулежа под Чимином в расстегнутой черной рубашке, под которой скрывалось рельефное, ухоженное тело, которое немало времени провело под нагрузкой в спортивном зале, и которое Пак жадно поедал глазами. Он успел выучить расположение каждой из татуировок, украшающих смуглую кожу на груди, ребрах и талии, и каждую любовно поглаживает пальцами, восхищаясь своим парнем.       — Наш Чонгуки опять дни напролет проводил с тренажерами. Я так скоро ревновать тебя к ним начну, — качает головой Пак, принявшись стягивать свою рубашку. Однако, что-то прикинув в голове, он снял ее так, чтобы оставить на голом теле только свой изящный корсет.       — Я стараюсь для хёна, — игриво дуется Чон, поудобнее устроившись на спине и внимательно следя за каждым движением Чимина.       — Что ж, — тянет Чимин, зарывшись рукой в свой корсет, — хён ценит твои старания и в долгу не останется.       Он вынимает ленту из нескольких серебристых квадратиков и трясет ими в воздухе, на что Чонгук весело фыркает, откинув голову на подушку.       — Боже, Минни, я… Я не буду ничего спрашивать.       — И не надо, займи свой ротик чем-нибудь другим.       Чонгук ухмыляется, берет свободную руку Чимина в свою и подносит ее к своим губам. Сначала целует каждый тонкий аккуратный пальчик, а потом втягивает два в рот, посасывая, языком обводя каждую фалангу, обильно смачивая слюной. Чимин несколько секунд заворожено наблюдал за этим, ощутив движение под собственными боксерами, и, не медля, стянул и с себя, и с Чонгука эту мешающую тряпку.       — Это, конечно, чертовски сексуально, но мы найдем что-нибудь другое, — вдруг выпрямляется Чимин, и, на недовольный и вопросительный взгляд Чона, привстает с того, пытаясь дотянуться до тумбочки. — Не верю, чтобы здесь ничего не нашло- Ага!       Он с победным кличем достает маленький прозрачный флакончик, открывает и, принюхавшись, делает вывод, что это эфирное масло для тела.       — Серьезно? — вскидывает бровь Чонгук, наблюдая, как довольный находкой Чимин щедро разливает масло по ладони, при этом держа ее так, чтобы тягучая, пахнущая жидкость стекала на торс Чона.       — М-м-м, по-моему, это копайба, — определил Чимин, распознав сладковато-смолистый аромат, который приятно щекотал нос, пока сам массировал чонгуково тело, чувствуя, как под его ладонями переливаются и напрягаются чужие мышцы, как начали блестеть уже въевшиеся в кожу черные татуировки, будто только-только кистью нарисованные. Эта картина была чертовски соблазнительной, Чимин мог бы боготворить тело своего парня и создать дискурс на тему, почему именно оно должно считаться символом сексуальности и вдохновения всех скульпторов античности.       — О, давай поговорим, блять, о целебных свойствах копайбы! — передразнил его Чон, прикусив губу и не понимая, почему Чимин так тянет со всей этой прелюдией.       — У-у, какой крольчонок нетерпеливый, — смеется Чимин, спустившись к упругим ягодицам своего парня и смачно шлепнув по ним ладонью. Еще раз обильно смочив пальцы маслом, ничуть не жалея ни их роскошные дорогие ткани одежды, ни чужое постельное белье, он начал массировать колечко мышц, второй рукой проведя дорожку от кубиков, очертив каждый, и спустившись к уже налитому члену, скользнув липкими пальцами по всей длине.       Чонгук лишь крепче взял себя под колени, пытаясь еще выше и шире их раздвинуть.       — Уф, Гуки, ты такой тесный, — облизывается Пак, орудуя уже двумя пальцами, которые начали свободнее протискиваться в узкий проход.       — Хён, прошу… Давай уже, входи! — цедит Чонгук, щурясь от неприятных ощущений внутри. Он знает, что так оно должно быть, что вот через несколько мгновений Чимин подарит ему невыразимое, пьянящее наслаждение, но всегда часть растяжки казалась ему непозволительно долгой и неприятной, а Чимин как партнер был таков, что, пока не убедится в полной готовности к безболезненному проникновению, даже головку не попробует подставить, хотя бы на миллиметр.       — Тц, еще немного, любимый, — успокаивает его Чимин, нагнувшись и сорвав с искусанных от нетерпения губ быстрый поцелуй, — еще немного…       Вошел третий палец. Чонгук шикнул, зажмурившись, и до покраснения прикусил губу, непроизвольно прогнувшись в пояснице. Чимин начал поглаживать внутреннюю сторону бедра, живот, поясницу, целуя закинутую на его плечо одну ногу, чтобы хоть как-то отвлечь Чонгука от этих последних мгновений неприятной зудящей боли. Он уже знает, что близко к той точке, которая начнет доставлять его мальчику настоящее удовольствие.       — А-ах, хён, вот, да, это оно, боже, повтори! — распахнув глаза, тараторил Чонгук, простонав от внезапной теплой волны, которая накрыла его всего, стоило Чимину, наконец, кончиком пальца задеть нежный комочек внутри него. Он схватил Чимина за руку, крепко сжав ее, и своими округлившимися, блестящими черными глазами просто умолял Пака сделать хоть что-нибудь.       Чимин поцеловал тыльную сторону ладони любимого, устроил того поудобнее и, еще немного растянув его пальцами, натянул тугой презерватив, подвел к ягодицам раскрасневшуюся головку, попросив Чонгука расслабиться, начал медленно входить. Сам воздух в комнате, казалось, сгущался, раскаляясь от жары, исходившей от двух слившихся воедино тел. Чимин почувствовал, как тянет у него в пояснице от напряжения и раздражения, ведь член даже не на половину внутри, а тугость Чонгука уже сносит крышу. Он сдерживается, стараясь не срываться сразу на резкие толчки, однако Чон, которому это все изрядно надоело и который был настроен более решительно и агрессивно, сам подался резко вперед, громко ахнув и зажмурившись, продолжая двигать бедрами.       — Блять, Чонгук, — шипит Пак, крепко стиснув чонгукову руку на помятой простыне, и, уже не видя смысла в промедлении, начал ускоряться, пытаясь подогнать толчки под тот угол, который глубже всего проникал в его мальчика.       — Чим-мин, господи, давай еще, — словно в бреду постанывает Чонгук, обвив ногами талию Чимина, который вдавливал его в кровать.       Чимин, что-то рыкнув, вдруг выходит из Чонгука, резко переворачивает его на живот и, поставив в коленно-локтевую, продолжает делать толчки глубже, быстрее, неистовее, давя на красиво изогнувшуюся спину и придерживая его за бедра.       — Глубже? Так хорошо? — наклонившись к нему, спрашивает он, кончиком языка проводя по раскрасневшейся ушной ракушке, посасывая кожу. Потом рука его тянется к полупустому пузырьку и он выливает оставшееся масло на спину, ягодицы и свой член, с упоением слушая несдерживаемые стоны и ругань парня под собой.       Чонгук же, чувствуя давление и внутри живота, и в его низу, тянется дрожащей рукой к своему горячему и набухшему органу, раскачиваясь по кровати, и, стараясь держать равновесие, начинает рукой снимать напряжение, кажется, разрываясь от переполняющих его тело ощущений. Ноги связало, отчего они почти не чувствуются, сердце бьется в бешеном ритме, дыхание сбилось, в голове — тяжелая пустота. Чимин знает его тело очень хорошо, знает каждую зону, способную вызвать волну мурашек, знает расположение родинок по спине — он целовал каждую перед сном, когда они имели роскошь ночевать вместе. Чонгук утопает в этой любви, чувствуя, как глубоко и как хорошо берет его Чимин.       Еще пара завершающих, финальных толчков, в которые вложил все силы, все чувства и все пламя, окутавшее его, Чимин, и он вышел, с громким стоном излившись в скользкий и покрытый вязкой белесой жидкостью презерватив. Чонгук излился следом, уронив голову на подушку и тяжело дыша.       — Боги… Гуки, ты потрясающий, — хриплым, грудным голосом говорит Чимин, падая спиной рядом, блаженно прикрыв глаза от ощущения полного расслабления во всем теле, словно свинец, бурливший в крови, отступил, уступив место мерному течению чего-то легкого, невесомого.       — М-м-м, — мычит в подушку Гуки, не имея сил даже повернуть голову в сторону Пака.       — Справедливо, — улыбаясь, кивает Чимин, перекатившись на бок и ласково гладя липкую спину своего младшенького.       — М-мх-м, — доносится приглушенный голос Чона.       — Да, согласен. Но сейчас уже поздно, завтра я отведу тебя поесть курочки.       — Мх-мхм?       — Да-да, — кивает Чимин, играясь с влажными, кучерявыми волосами Чонгука, мягкими и непослушными.       Погрузившись в минутное молчание, Чимин, о чем-то задумавшись, вдруг тихо зовет:       — Гуки?..       — М-м? — лениво тянется из-под подушки.       — Как думаешь, мы сможем когда-нибудь перестать быть парой только в этих дурацких теориях и разоблачениях?       Вопрос, казалось, повис в воздухе. Чимин уже успел пожалеть, что задал его, и собирался попросить Чонгука не брать в голову его слова, но тот, несколько секунд помолчав и не двигаясь, вдруг приподнимает голову и пристально вглядывается в лицо Чимина. Молча взяв зарывшуюся в его волосы руку Чимина в свою, он всем своим видом выражал готовность слушать все, что ему сейчас скажут. Это подбодрило Пака и он, сжав покрепче ладонь парня, заговорил, и в его голосе звучали одновременно уязвимость и решимость.       — Иногда мне хочется, чтобы мы могли просто гулять рука об руку по улице, не вызывая при этом никаких ажиотажных событий, возмущений и вечной погони людей за процентом искренности наших отношений.       Во взгляде Чонгука промелькнули смесь печали и привязанности.       — Я знаю, любовь моя. Но даже в эти моменты, которые я тайком провожу с тобой, мне хватает мысли, что мы есть друг у друга, и что наши чувства, какими бы скрытными они не были, настоящие.       Чимин кивнул, не отрывая взгляда от их переплетенных рук.       — Но я не могу не задаваться вопросом, каково это — прижимать тебя к себе, не опасаясь осуждения или чьей-то ревности и мести. Каково будет не сидеть рядом, пытаясь изображать безразличие, а сидеть, источая все те чувства, что есть между нами. Я хочу ходить на твои выступления, поддерживать тебя и затаскивать в гримерку, чтобы до смерти зацеловывать. Гуки, я просто хотел бы, чтобы мы могли быть самими собой без груза секретности. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили открыто и с гордостью, без всяких ограничений.       — И ты тоже, детка. Но пока давай дорожить тем, что у нас есть сейчас? Знаешь, что я думаю? Что наша любовь — сокровище, даже если сейчас она прячется в тени. И когда придет время, мы вместе выйдем на свет.       Да, хотя им приходилось назначать друг другу тайные свидания, хотя они не могли открыто выражать свое восхищение и всю ту заботу, что рвалась из них друг другу, их любовь стала святилищем, убежищем от сурового внешнего мира. Они знали, что будут продолжать сталкиваться с вызовами и трудностями, но еще они знали, что у них есть нечто редкое и драгоценное — любовь, которая выдержала испытание секретностью, становясь сильнее с каждым украденным взглядом и прикосновением.       Хотя их обоих волновала эта тема, порой страшила неизвестность и тревожило будущее, они знали, на что шли, и раз уж так получилось, сердца их нашли свой единый ритм в биении друг друга, они будут довольствоваться тем, что смогут срывать у времени хотя бы посекундно.       И хотя поначалу Чимин не уверен, что им стоило здесь оставаться, он понял, что этот потрясающий и насыщенный вечер для них закончен. А сейчас — к чёрту всё; они объятиях друг друга, а то, что приготовит им завтра, уже ни его, ни Чонгука не волнует. Он крепко обнимает того, прижав к своей оголенной груди, и засыпает под тихое сопение возлюбленного и мерное биение своего одержимого любовью сердца.