Go to the horny jail

Спокойная жизнь Федора Достоевского длилась ровно до того момента, пока не раздалась соната Бетховена. Прикрыв глаза, он прослушал несколько секунд любимой мелодии и только затем протянул руку, принял звонок и поднес трубку к уху. — Алло? — А-алле-е-е! — Весело пропели по ту сторону. — Федень… ик… ка! — Господи боже. Сколько же в тебе бутылок, Николай? Несмотря на то, что Федор спросил наверняка, Гоголь так пьяно захихикал и сморозил шутку про то самое место, где должна оказаться бутылка после опустошения, что сомнений не осталось: как минимум одну он распил. Это заставило нахмуриться. С кем он там пьет? Без него, без Достоевского — его самого близкого, преданного и прекрасного друга, ну и по совместительству кое-кого еще ближе и больше. — Где ты сейчас? — Федор потер переносицу. Вот угораздило сумасбродного. — Такси вызвать? — Не-не-не, я дома. У себя, в смысле. — Не верю. Включи видео. Коля сердито засопел и отключился. Прикрыв глаза, Федор считал секунды и одновременно молился. На середине молитвы ему поступил входящий видеозвонок. Лицо у Николая было донельзя довольное: улыбка, как говорится, до ушей, глаза блестят, волосы растрепаны и свисают по бокам. Бумажные птицы на окне позади него говорили о том, что это правда. Он дома, в сознании, довольный как никогда. Можно успокоиться. Федор не спрашивал, почему Коля звонит: привык, что тот мог вызвонить его даже посреди ночи, чтоб пожаловаться, что на улице слишком громко орут кошки. Фишкой Гоголя, которая не давала заскучать никому из его окружения, была спонтанность. К ней было сложно привыкнуть, но Достоевский покорял неимоверные высоты своей борьбы с социофобией каждый раз, когда рядом, прогуливаясь, Николай вставал на руки и шел так, когда он начинал петь в общественном месте или выставлял на общее обозрение фотографии, где они целуются. Правда, в последнее время Коля мало ему звонил — оба были заняты. Федор соскучился. Словно предупреждая эту фразу, Гоголь пожаловался, что скучал, и громко вздохнул. Достоевскому хотелось стереть расстояние между ними прикосновением к телефону, протянуть руку и зарыться в растрепанные белые кудри. — Ты поэтому пьешь, Коля? Чтобы убежать от своих чувств? — Ты как всегда лучше всех меня знаешь, Феденька, — хмыкнул он невесело. — Я скучаю по твоему голосу. Телу. По всему. Помотав головой, Достоевский цокнул. — Немного осталось. Мы скоро увидимся. А пока я тут. — Ага… слушай, пока ты тут… Изображение смазалось. Федор напряженно вглядывался, дожидаясь, пока друг поставит куда-нибудь телефон, и замер, услышав звук расстегивающейся ширинки. — …Коль? — Да, мой хороший? Спонтанность. К этому просто нужно привыкнуть. Гоголь сладко вздохнул, и изображение встало на место, охватывая его теперь еще более довольное лицо, верхнюю половину тела и… еще ниже этой половины тела. — Бесстыдник ты, Николай, — пробормотал Федор, впрочем, не отводя взгляд. — Просил же не смущать меня подобным образом. — Ну… а еще кто я? Широко улыбаясь, он провел ладонью по всей длине члена и прикрыл глаза. Достоевскому снова захотелось зарыться в его волосы, оттянуть их, намотать забавную косу на руку и сжать в кулак. — Негодник ты, бес окаянный. Разве можно так со мной? По выражению лица и взгляду Коли можно было прочитать: можно. Даже нужно. Облизнув губы, Федор сглотнул и почувствовал, что сам заводится от подобного, но продолжил смирно сидеть и наблюдать за шоу, которое предназначалось только ему. Николай смотрел прямо в камеру, двигая рукой и часто дыша, и казалось, что в этих глазах поселились чертята. — Ты это… продолжай говорить, — усмехнулся Гоголь. — Я прям тащусь с этого. — Бесстыжий ты дьявол, Коленька. Искуситель. А выглядишь как ангел мой любимый. Его прервал тихий протяжный стон — словно жалобный даже, выражающий одновременно столько эмоций, что Федор почувствовал жар на щеках. Губы шевельнулись сами собой, словно могли сейчас ощутить прикосновение других, любимых. Николай поджал губы и тихо всхлипнул, жмурясь. Достоевский, растерявший вдруг весь запас журящих слов, вновь усердно задумался. — Свет мой, ангел мой. Возмутитель души моей. Любовь моя единственная. Вот, кто ты. Прошептав его имя, Гоголь замер и застонал, обмякая. Сгорбился, чтоб отдышаться. Федор, так и не шелохнувшийся, чтоб ничего не пропустить ненароком, с улыбкой смотрел на него. Уже через пару секунд Коля поднял голову и весело помахал в камеру испачканной белесым рукой. — Я тоже тебя люблю, Федь. Увидимся уже через неделю. — Верно, — кивнул Достоевский, сжимая и разжимая пальцы, чтоб достойно дотерпеть до конца разговора. — Увидимся. А пока что нам обоим есть, чем заняться. Теперь в том, что скучно им не будет, он уже не сомневался ни на толику.