Go to the horny jail

Раскинув руки в стороны, Федор широко улыбнулся и захихикал. Белый плащ элегантно переливался складками вслед за движениями Достоевского, трость поблескивала в приглушенном свете лампы. Чуть не споткнувшись о слишком широкие полосатые штаны, он поклонился, держа спину идеально ровно и отведя ладонь в сторону. — Я удивлен твоим появлением, — промурчал Федор. На лице блеснула хитрая улыбка. — Шоу, достойное настоящего волшебника. Или всего лишь фокусника? Ты тоже любишь фокусы, верно? Сняв повязку-карту с глаза, Достоевский стрельнул хитрым взглядом в сторону Николая. Тот не двигался и на прозвучавшие слова только смотрел исподлобья тяжело и цепко. Шапка-ушанка съехала чуть вбок, и Федор едва подавлял в себе желание подойти и поправить ее. Надо сконцентрироваться. Вновь взмахнув тростью, Достоевский ткнул ею в пол и изящно откинул свободную руку с повязкой в ней. — Но сюрприз, который я подготовил тебе, будет еще… — Ну стоп, Федь, стоп! Не могу так больше. Николай замахал руками крест-накрест и тяжело вздохнул, массируя пальцами лоб. Улыбка Федора сразу погасла, а рука опустилась. — Что не так в этот раз? — Ну все, Федь! Отдай, бедную, ты ее поломаешь сейчас. Протянув руку через портал, Гоголь забрал ненаглядную трость. Вряд ли ее можно было сломать, но, видимо, эспер думал иначе. Оставшись без опоры, Достоевский присел в кресло и сцепил руки в замок, наблюдая за Николаем тем же взглядом, что тот показывал полминуты назад. — Чем я тебе не угодил? Покривив губы, Коля покрутил трость в руке сначала в одну, а потом в другую сторону. Федору стоило большого труда не переводить на нее взгляд, наблюдая за лицом Гоголя. — Во-первых, надо больше экспрессии. Я в свои фразы вкладываю полет актерской мысли! Безумие во взгляде, надрыв в голосе! — Николай раскинул руки, словно крылья. Тяжелый темный плащ качнулся от движения. — А ты мямлишь. — Я не мямлю, — пробурчал Достоевский. — Помолчи секундочку, Дост-кун! — Гоголь укоряюще покачал тростью и снова заставил ее крутиться в ловких пальцах. Шапка-ушанка упала с его головы, но Коля не растерялся и надел ее на набалдашник, теперь начиная крутить уже ее. — Если хочешь изобразить меня, тебе надо думать, как я, а не как бы меня изобразить. — Перестань крутить мою шапку, Николай. У меня потом голова будет болеть, когда надену. — Ты меня вообще не слушаешь! — Гоголь топнул ногой и накинул шапку себе на голову. — А голова у тебя всегда болит. Потому что ты бурчишь… и мямлишь. И ногти кусаешь! Федор быстро убрал пальцы изо рта и отвел взгляд. Николай вздохнул и, крутанув трость, поставил ее на пол. — Как мне научить тебя играть, Федь? Скажи. Хотя стой, не говори, я знаю. Расплывшись в широкой улыбке, Гоголь подошел ближе и взял Федора за подбородок. — Начнем новую игру. Условия все те же: ты возьмешь мою роль, а я твою. Но делать будем кое-что более интересное. Николай провел ладонью перед лицом и вслед за ней выражение сменилось с улыбчивого на строгое, холодное. Он выпрямился, убрал трость за кресло: движения были размеренными. Пожалуй, если бы не фигура, цвет волос и лицо, это был бы второй Достоевский. Принимая игру, Федор мгновенно повеселел и хитро улыбнулся, копируя хихиканье Гоголя. Поднявшись с кресла с характерной для друга живостью, Достоевский обнял его, и оба перенеслись в комнату через портал. Обычно самым пылким и активным в постели был Коля, но поскольку тело того, кто сегодня играл его, не выдерживало такой нагрузки, ведущую роль пришлось взять на себя «Федору». Он же, держа бесстрастное лицо, снимал с партнера одежду, пронзая каждую часть тела таким изучающим и цепким взглядом, что Достоевский даже слегка смутился. Это так он выглядит со стороны? Невероятно. В свою очередь, Федор не забывал улыбаться, хихикать от «щекотки» и беспрестанно двигаться, помня, что обычно во время секса Николая хоть связывай — он не угомонится и в таком случае. Энергии в нем хватало на двоих. А еще он был шумным: громко стонал и смеялся, звал Достоевского по имени, а порой и не грешил какой-то байкой или анекдотом, чтобы скрасить время, пока Федор надевал, ругаясь вполголоса, контрацептив. Повторять это было сложно и выматывающе, но не согласиться с тем, что это прекрасная тренировка, он не мог. Так что пока Николай подготавливал его тело, растягивая пальцами и наблюдая с холодным интересом, Достоевский вспомнил один из анекдотов про Штирлица и пытался рассказать его с максимальным блеском в глазах и смехом, постанывая при этом. Он надеялся, что Гоголь выйдет из образа и засмеется, но тот был превосходен в своей роли: смерил его таким взглядом, который он сам старался кидать на партнера, и поднял бровь. — Серьезно, Штирлиц? Я думал, ты не потерпишь третьего в нашей кровати. Вот засранец Николай, он даже скопировал его тембр голоса! Федор надул губы и засмеялся. Из его уст фирменное гоголевское хихиканье звучало приглушенно и бархатно, но в интонацию он попал. Несмотря на то, что Гоголь играл роль Федора хорошо, теперь у него возникли проблемы: ему надо было вести себя максимально тихо и сдержанно. Это, вообще-то, сложно, когда твой член сжимает горячее узкое нутро, но Николай старался — пока двигался, только вздыхал томно, властно смотрел в фиолетовые глаза. Уголки губ норовили приподняться, но он себя одергивал и только тихо мычал, когда Федор сжимал его в себе. — А чего мы так медленно? Не чай завариваем тут, — фыркнул Достоевский, стараясь при толчках издавать как можно больше звуков. Наверняка его партнер внутри себя визжит от восторга: в других условиях из него и стона не вытянешь. — Давай ускоримся. Николай холодно усмехнулся. — Рассыпешься же. — Зато в твоих руках. Федор подмигнул. Гоголь сорвался и несдержанно простонал: флирт Достоевского для него был дозой сильного наркотика, который сносил башню в любое время и в любых обстоятельствах. — Ну, как скажешь. И, приподняв партнера за бедра, Коля перешел на максимально возможный темп, заставляя того взорваться невообразимыми звуками. Достоевский захлебывался стонами, мычал и всхлипывал, порой усмехался и вскрикивал, а потом замер с раскрытым ртом и излился себе на живот, сразу после этого чувствуя, как тихо простонал Гоголь и внутри стало еще горячее. Посчитав, что игра закончена, Николай широко улыбнулся и сдул со лба влажные от пота пряди. Его глаза снова блестели. Федор же расслабил мышцы лица — как же хорошо снова побыть не таким эмоциональным. — Думаю, в этот раз ты отыграл лучше, Дост-кун! Я теперь знаю, чем тебя мотивировать. Федор хмыкнул и охнул от боли в пояснице: слишком залежался. — Пожалуй, пара таких отыгрышей и я пересяду в инвалидное кресло. Ответом ему был громкий и родной смех Николая — такой, каким оба его привыкли слышать.