Go to the horny jail

— Приходи, — сказал Достоевский. — Но глаза оставь закрытыми, чтоб не видеть греха, в который погружаешься. Гоголя грех не страшил, однако интерес взял свое и в общую комнату вечером он зашел с опущенными веками. Прямо как Вий. Он уже хотел пошутить на эту тему, но сзади раздался мягкий шорох — на глаза легли узкие холодные ладони. — Мы ждали тебя, Николай, — прошептал в ухо Федор. Улыбка появилась на его лице сама собой. Коля охотно позволил завязать себе глаза и уже не удивился, когда в то же время его поцеловали шероховатыми сухими губами — уже знал, что это значит, к чему готовиться. Пока одни руки расстегивали жилет, вторые расплетали косу. Пока один язык он ощущал на губах, другим проводили по спине, считали позвонки. Четыре руки раздевали его, двадцать пальцев оглаживали тело, вытворяли немыслимые вещи. Николай до жалобного хныканья хотел увидел два голодных и страстных взгляда, но ему не разрешали: при попытках снять повязку все прекращалось и их приходилось долго уговаривать на новую попытку. Гоголь вел себя смирно. Их характеры были очень схожи, но Николай научился отличать одного Федора от второго: пока первый, не щадя, кусал его за шею, оставляя следы от зубов, второй совершенно нежно водил языком по низу живота, целовал бедро, водя кончиками пальцев. Кто-то из них был заботливее, кто-то нетерпеливее, легче и жестче, скромнее и инициативнее… они были противоположностями, но частями одного целого под именем Федор Достоевский. Поэтому у Гоголя каждый раз срывало крышу от контраста. Первый — или второй? — осторожно, бережно растягивал его пальцами. Другой жадно насаживался ртом на член. От обоих Николай выгибался, приоткрывая рот, не зная, чье имя ему говорить, чтоб упомянуть обоих. Он ничего не видел и от этого тактильные и слуховые ощущения были усилены в два раза. Им обоим сразу не понравилось, что Гоголь пытается взять на себя инициативу, поэтому он всегда в итоге оказывался связанным. Так было и в этот раз: когда он попытался схватить одного из них за волосы, руки ему грубо свели за спиной и довольно крепко связали. Чтобы не тереть кожу о веревки, приходилось сидеть смирно. Почти невыполнимая задача, когда один язык в тебе сзади, а второй — спереди, и везде эти руки, чертовы руки. Холодные, жадные, внимательные. Что-то в них есть хтоническое, и Гоголя ведет от этого так же нереально. Хорошо, что на голос ограничений нет: Николай не может не стонать, когда в него входят нежно и бережно почти даже. Он сам, сидя, движется вверх и опускается медленно, привыкая, но другие руки вдруг цепляют его тело и помогают, с силой толкая вниз, вырывают хриплый вскрик. Зато горячий рот чувствуется сразу и спереди, на груди, и сзади — невесомыми поцелуями на спине. Его член сжимают в кулаке, ведут то плавно, то быстро, и Николая надолго не хватает — кончает после нескольких минут. Его не ждут. Переворачивают, кладут на кровать животом вниз, заставляют поджать колени и приподнять нижнюю часть тела. Один член приставляют к губам, второй ощущается сзади — они входят одновременно, и Гоголь теряется между ними, чувствуя себя чем-то зыбким и нескладным. Рук словно бы больше, чем две, потому что они везде одновременно. Они тянут за волосы и проводят по члену, трогают кожу и царапают бедра. Николай дрожит, стараясь успеть за обоими, вобрать как можно больше и удержаться в реальности. Крышу окончательно сносит от звуков их стонов — они довольно тихие, но не бесшумные. Кончают все втроем одновременно. Гоголь, приятно обессилевший, валится на постель и пытается отдышаться. Хорошо. Руки снимают с него повязку, развязывают руки, которые он, похоже, натер — перед ним Федор. Довольно улыбается, так же загнанно дышит. Смотрят оба влюбленно и сыто, уставшие, но довольные.