Go to the horny jail

Сняв перчатки, Николай смотрел на свои руки и не узнавал их. Дрожащие и бледные, они казались искусственными — восковыми деталями, приделанными к телу. Клетка сжималась вокруг его головы, охватывая безнадежностью. Гоголь сжал зубы, открыл портал и шагнул в него, представая за спиной Федора. Достоевский что-то немыслимо быстро печатал в компьютере. Тонкие бледные пальцы бегали по клавишам как два проворных паука из человеческой кожи. Глянув на них, Николай сглотнул. То, что нужно сейчас. — Дост-кун. Эй, Федя! Не хочешь сделать перерыв на пару минуточек? Он коснулся плаща на плече друга. Тот молча продолжил печатать. — Ну Дост-кун… Ты настолько занят? Ему кивнули. Николай вздохнул, подумал, открыл новый портал и оказался на коленях Достоевского лицом к лицу с ним. Федор поднял взгляд на лицо друга и тот широко улыбнулся. — Ты сбил меня с мысли, — апатично сказал он. — Что случилось? Глянув на свои руки — они все еще выглядели странно — Гоголь обнял Федора и поцеловал в шею, провел по ней кончиком языка. Жалобно прижался как можно ближе, выпрашивая тепло, внимание, капельку заботы. Очередь играть в молчанку перешла к Николаю. Он не объяснял, почему ему так срочно понадобился Федор, но тот не был бы его другом, если б не понимал с полуслова. Послышался вздох — белые волосы заправили за ухо, Гоголю ответили тем же поцелуем в шею. Желанные пальцы скользнули под жилет между пуговицами, огладили кожу. Вот это ему нравилось, это заставляло забыть про клетку внутри головы. Николай прогнулся в спине, молча попросил еще, и второй рукой Федор забрался под одежду со спины, царапнул ногтями позвоночник. Нащупав губами его губы, увлек в горячий поцелуй. Гоголь зажмурился и дрожал, поджимал пальцы на ногах, готовых расплавиться в объятиях Достоевского. Он так хорошо изучил тело своего друга, что мог заставить его молить о большем всего лишь коснувшись в тех самых — правильных — местах. Федор взял его за косу и оттянул, переходя на шею, второй рукой сминая пах. Николай всхлипнул, вцепившись в его плечи, сглотнул вязкую слюну, облизнул губы. Это то, что нужно, то, что он хотел. Как же он, черт возьми, любит Достоевского, любит его руки и язык, а еще это понимание во взгляде и действиях — словно он проник в сознание Гоголя, прочитал там все, что только о нем написали. Задумавшись об этом, Николай не сразу понял, что сидит в кресле один и цепляется за рукоятки до побелевших костяшек пальцев. Его трясло, из глаз капали слезы, впитываясь в обивку, оставляя темные пятнышки. Клетка сжалась и расплющила его в один миг.