Привкус свободы

Жизнь Сатору идеальна. У него есть все, чего бы ни пожелал. Он живет в огромных апартаментах, где множество гигантских бассейнов-аквариумов соединяются друг с другом. Хочешь – плавай, сколько душе угодно. Хочешь – марафоны устраивай. Хочешь – отправляйся на поверхность и погрейся на солнышке. Хочешь – зачитывайся книгами или ищи другое увлечение. Хочешь – есть отдельный аквариум с рыбами, где можно поохотиться. Не ради еды, конечно – кормят Сатору исключительно дорогущими деликатесами. Но ради удовольствия и азарта. А хочешь – просто скажи вслух, чего, собственно, хочешь. И желание тут же исполнят. Единственный недостаток, который может отыскать сам Сатору – отсутствие компании. Человек, который заботится о нем и оплачивает все желания – с ним практически не разговаривает. Обычно он приходит, отрешенно любуется Сатору, сухо спрашивает, что ему нужно – и уходит. От этого немного не по себе, особенно от холодного взгляда, где даже восторг какой-то бездушно-равнодушный, на восторг не совсем похожий – но, в целом, Сатору плевать. Плевать ему и на то, что он почти ничего об этом человеке не знает – лишь его фамилию. Зенин. Но – есть ли вообще разница? Какие бы там ни были у этого человека причуды – это не проблема Сатору до тех пор, пока ему ни в чем не отказывают. Хотя также иногда приходят и другие двуногие – Сатору догадывается, что это те, кому хватает денег на такое зрелище, как живой русал. Он знает, что уникален и прекрасен – мало кто может позволить себе увидеть его. Такие люди вызывают у него отвращение – они никогда ничего не говорят, их взгляды обычно хуже, чем взгляды человека, о нем заботящегося; там всегда что-то грязно-отрешенное, любопытно-лихорадочное, жаждуще-мерзкое – что-то, чему Сатору не может подобрать точное определение. Но от чего у него всегда появляется странное желание помыться… Вот только он уже в воде. Хах. Обычно Сатору просто смотрит на этих людей с презрением – и игнорирует их существование. Проблема лишь в том, что когда такие посетители случаются – у Сатору нет возможности выбраться из того аквариума, где его будет видно сквозь стекло. Нет возможности скрыться от их глаз до тех пор, пока они не уйдут сами. Аквариум даже так остается огромным, комфортабельным – вот только спроектирован он таким образом, чтобы в любом углу Сатору оставался на виду. Но подобные визиты случаются не особенно часто, так что и это тоже вполне сносно. Все еще – ничего невыносимого. Все еще – в рамках терпимого. А если из-за таких посещений, под такими взглядами – появляется комок горечи в горле, а сердце трепыхается особенно загнанно… Совсем несложно это игнорировать. И Сатору думает, что одиночество – не такой уж плохой вариант, особенно если альтернативой ему вот такая компания. В одиночестве он может делать все, что захочет. Весь мир в его руках. Его жизнь идеальна – думает Сатору.

***

…или пытается себя в этом убедить.

***

А потом в его жизни появляется неожиданная составляющая. И привычная картина мира рушится.

***

Сатору догадывается, что этот мужчина, с черными цепкими глазами, длинными, собранными в пучок волосами и тонкими, плотно сжатыми губами – один из тех, кто купил возможность на русала посмотреть. Ничего нового. Ничего необычного. Одно «но». В этот раз Сатору оказывается не заперт в том аквариуме, где находится на обозрении всех, стоящих за стеклом. У него остается возможность уплыть, скрыться от этих черных цепких глаз… …чего Сатору не делает. Слишком уж необычно это, непривычно. Слишком выбивается из знакомой картины. Слишком непонятно – и из-за этого интересно. Сатору всегда был чуточку любопытен. Так что он показательно не обращает на мужчину особого внимания, только бросает один полный презрения взгляд – и игнорирует, продолжая заниматься своими делами. Но все же оставаясь в пределах видимости. Проходит час. Проходит второй. Обычно к этому времени терпение у других людей иссякало, и они уходили – этот не уходит. Он продолжает смотреть на Сатору. Смотреть и смотреть. И от его взгляда… странно. Но он не вызывает того чувства отвращения и грязи, что взгляды других людей. По темным глазам мужчины вообще ничего понять невозможно – Сатору кажется, что их взгляд забирается ему под кожу. Внимательный. Мрачный. Холодный. Непроницаемый. От этого тревожно – но в то же время совсем не неприятно. От чего лишь еще тревожнее. Кажется, за этим взглядом может скрываться как абсолютный свет, так и абсолютная тьма – лишь подбрось монетку и узнаешь. А может, монетка не поможет – потому что выбор лишь за самим мужчиной. Мысль, которая должна пугать – но она лишь пробуждает что-то любопытное, щекотно вспыхивающее… …Сатору отмахивается и от этого ощущения, и от своих мыслей. Просто нелепая чушь, сущая глупость, лезущая ему в голову. Когда мужчина наконец уходит – он выдыхает с облегчением. И вовсе, вовсе не ощущает себя разочарованным. Сатору не рассчитывает никогда больше увидеть мужчину – и это, безусловно, хорошая новость. Ни один из его посетителей не появлялся дважды.

***

Но потом мужчина приходит вновь.

***

И снова.

***

И еще раз.

***

Его посещения повторяются. Повторяются. Повторяются. …и Сатору не знает, что ему с этим делать. Либо у мужчины действительно уйма денег – рассуждает Сатору, – либо он обладает каким-то невероятным очарованием и по-настоящему впечатляющим даром убеждения. Может быть, и то, и другое. Тем не менее, мужчина продолжает возвращаться. А его взгляд все сильнее забирается под кожу Сатору – добирается до самых костей. В конце концов, когда напряжение внутри, кажется, доходит до своего пика – кости под таким давлением едва не хрустят, – он не выдерживает. Все это время Сатору продолжал успешно игнорировать существование мужчины – но в этот раз останавливается прямо перед ним. Щурится, с вызовом глядя в черные глаза и пытаясь без слов сказать – ну и какого тебе нужно?! И непроницаемый темный взгляд напротив наконец – наконец! – разбивается, мужчина моргает, глядя на Сатору с заискрившим намеком на удивление, будто бы вот такого поворота он точно не ожидал. А Сатору ощущает себя ликующим и отмщенным. Ха! Так ему и нужно! Это за все те дни, когда у Сатору плавники топорщились от всех его дурацких темных взглядов… …но потом что-то в глазах мужчины вновь меняется, из них уходит удивление – но холод на привычное место не возвращается. Вместо него приходит что-то, похожее на… мягкость? И тонкая, режущая линия его губ вдруг чуть изгибается в чем-то, похожем на улыбку. Сердце в грудной клетке Сатору отчего-то вздрагивает. Все его мрачное ликование улетучивается. А потом мужчина открывает рот. И Сатору не может услышать его сквозь толщину стекла и толщу воды. Но за время своего пребывания здесь – а другого времени Сатору и не помнит, – он научился читать по губам базовые слова. Его посетители никогда не говорили с ним – но иногда их было несколько, и они говорили между собой. Да и здешние слуги, хоть и по большей части молчаливы, смотрят в пол, да и вообще крайне редко Сатору на глаза попадаются – все же иногда пересекаются между собой и общаются рядом с ним. Так что он оказывается в состоянии по губам мужчины прочитать короткое «привет». Сатору замирает. Это так странно. Никто и никогда не пытался заговорить с ним – кроме человека, благодаря которому Сатору здесь. Но этот мужчина… он приветствует его, Сатору. И при этом выглядит так… На самом деле, Сатору не до конца уверен, как выглядит счастье – это лишь слово, которое он когда-то где-то вычитал, в одной из тех книг, что разбавляют его существование здесь; это что-то абстрактное, что-то о том, как бывает хорошо, приятно, легко. А испытывал ли он сам когда-нибудь счастье… ну, здесь правда неплохо, это действительно идеальная жизнь, у него действительно есть все. Вот только в голове все равно мелькает: если то, что Сатору чувствует, находясь в этом месте – счастье. То пресловутое счастье явно переоценивают. Но мужчина весь словно преображается. Словно светлеет откуда-то изнутри. Его все еще непроницаемо темные глаза будто искрить начинают чем-то ясным и чистым. Чем-то, к чему очень хочется потянуться. А Сатору почему-то кажется, что это как раз похоже на крохотный, слабый отголосок того самого счастья. Такое сбивает его с толку. С чего бы мужчине вдруг стать счастливым? Просто потому, что Сатору на него посмотрел? Просто потому, что признал его существование? Глупость какая-то. Сатору осознает, что у него открывается рот – и понятия не имеет, что собрался сделать. В воде он в принципе не сумеет сказать ничего, слышимого для людей, даже без учета стекла – но, может, мужчина тоже умеет читать по губам? Поймет ответное «привет»? …но потом Сатору закрывает рот. Нет, это тоже какая-то глупость. Он наверняка все не так понял. В голове мелькает мысль о том, что на него никогда не смотрели, как на живое существо, способное мыслить, разговаривать, чувствовать – скорее, как на произведение искусства, непревзойденный шедевр, восхищающий предмет интерьера. Как на что-то, чем хочется обладать. Обычно Сатору предпочитает об этом не думать – слишком уж горечью отдает. Омерзением оседает. Его жизнь идеальна. И д е а л ь н а. И мысли каких-то глупых случайных двуногих на собственный счет Сатору, конечно же, совершенно не волнуют. Мысли этого конкретного глупого двуногого – Сатору не волнуют тоже. Так что, ощутив укол странного раздражения, близкого к боли – он резко разворачивается и быстро уплывает оттуда, ощущая ворох незнакомых, трудноразличимых чувств, затапливающих грудную клетку. Впервые пользуясь возможностью скрыться от чужих глаз, которая оставалась у него всегда во время посещений этого человека. Сатору думает, что, наверное, мужчина больше не придет, после такой грубой реакции на его приветствие – и это, конечно же, хорошо. Хорошо. Хорошо.

***

Ведь этого Сатору и хотел, верно? Вернуть обратно свою привычную рутину, без пристальных темных взглядов и незнакомых ощущений в грудной клетке. Да. Именно этого.

***

И все же, когда на следующий день за стеклом Сатору вновь встречают знакомые темные глаза – его жабры часто-часто сокращаются от чего-то, напоминающего облегчение. Раздражение, – исправляет себя Сатору. То, что он испытывает – всего лишь раздражение. Вот только в этот раз глаза мужчины кажутся ему не такими холодными, как во все предыдущие. Будто вчера что-то и впрямь изменилось. Фундаментально перестроилось. Его взгляд все еще изучающий, проницательный – но теперь ощущается значительно… теплее? Хвост Сатору непроизвольно рассекает толщу воды. Нет уж. Ему происходящее совершенно определенно не нравится – по меньшей мере потому, что он этого не понимает. Так что Сатору бросает на мужчину недовольный, хмурый взгляд. А тот – каков наглец! – в ответ вдруг расплывается в улыбке. И эта улыбка все еще короткая и быстрая – но она кажется более широкой и открытой, чем вчерашняя. Сатору фыркает, демонстративно пуская пузыри в воде. Рот мужчины приоткрывается, выставляя напоказ ряд белоснежных зубов, его плечи вздрагивают… И Сатору вдруг понимает, что узнает это короткое движение. Мужчина что… посмеялся над ним?! Сатору уже хочет развернуться и опять возмущенно удалиться оттуда – но перед этим успевает заметить, как губы мужчины начинают шевелиться. Совсем, как вчера. «Привет». А затем, следом: «Ты милый, когда злишься». …ладно. Сатору не настолько хорош в чтении по губам, чтобы быть абсолютно уверенным, сказал ли мужчина ему именно это. Потому что Сатору не милый. Особенно, когда злится. Он пугающий! Он угрожающий! Он может быть смертоносным, если захочет! В грудной клетке что-то остро вспыхивает – и Сатору ощущает, как раздражение немного притихает, уступая место другому чувству. Что ж. Ладно. Они могут играть в эту игру вдвоем. Резко метнувшись вперед, Сатору за секунду преодолевает расстояние от того места, где находился раньше – и дальше, до самого стекла, резко затормаживая прямо перед мужчиной. И широко оскаливается. Он предвкушающе, с мрачным довольством ждет, что тот отшатнется. Ждет, что веселье в его темных глазах сменится ужасом. Ничего из этого не происходит. Мужчина так и остается стоять на месте, не сдвинувшись ни на дюйм, и только веселье из его глаз действительно уходит. Но сменяется оно не ужасом – чем-то, похожим на восторг. Взгляд темных глаз оказывается прикован к по-акульи острым зубам Сатору – предназначенным для того, чтобы вгрызаться в чужую плоть. Да, все, приходящие сюда, смотрят на Сатору, как на диковинку, произведение искусства, изящную вещь. И они то ли забывают, то ли попросту не понимают и не знают, что Сатору – хищник, рожденный убивать. Что, если бы только захотел и если бы не толстое, непробиваемое стекло – он мог бы порвать любого из них за мгновение. И либо мужчина перед ним невообразимо глуп и все еще не осознает того, что Сатору ему сейчас наглядно демонстрирует – либо… Либо он понимает. И его восторг сильнее страха. Странная мысль. Невозможная. Но, тем не менее, Сатору замечает, как дергается рука мужчины прежде, чем он останавливает движение и сжимает ее в кулак. Так, будто он хотел потянуться вперед и… Что? Прикоснуться к Сатору – но вовремя вспомнил, что все равно не сможет? Чушь какая-то. Но потом губы мужчины опять приоткрываются – и Сатору сосредотачивается на них, отслеживая движения и сплетая их в слова. «Ты мог бы убить меня ими?» Оскал Сатору приглушается. Он с любопытством склоняет голову набок. Какой ответ мужчина хочет получить? Что-то утешающее, какое-нибудь лживое заверение в том, что зубы Сатору не способны этого сделать? Или же он хочет правду? В конце концов, Сатору кивает – просто потому, что ему интересно, какую реакцию получит в ответ. И мужчина вдруг… ухмыляется. Это не его предыдущая короткая улыбка и не то быстрое движение, похожее на смех. Нет, эта ухмылка прячется в уголке губ и на дне глаз, где отразилось что-то мрачное. Эта ухмылка резкая и острая – не буквально острая, как зубы Сатору. Но определенно представляющая из себя опасность. От чего становится лишь еще любопытнее. А тем временем движения губ мужчины возобновляются и складываются в еще одно слово: «Неплохо». И Сатору тут же отвлекается от своих мыслей; его глаза распахиваются шире от такого оскорбления. Всего лишь неплохо? Эй! Кажется, мужчина правильно считывает эту реакцию – потому что его плечи опять трясутся в этом похожем на смех движении, и Сатору, возможно, или невозможно, но чуточку дуется. – Ты сумасшедший, – в конце концов, ворчит он, лишь двигая губами. И не особенно рассчитывая, что мужчина тоже его поймет. Но тот вдруг улыбается со странным, но приятным блеском в темных глазах – и отвечает: «Ты даже не представляешь».

***

Наверное, такое заявление, пусть даже явно шуточное – должно бы Сатору испугать. Он ни капли не испуган. Не испуган – как минимум потому, что и сам, пожалуй, мог бы ответить так же.

***

А потом… Потом все начинает двигаться куда-то не туда – или очень, очень туда. Мужчина продолжает приходить – только теперь он не просто наблюдает за Сатору. Теперь они разговаривают. И это странные разговоры – потому что Сатору может разобрать едва ли половину того, что проговаривают губы мужчины. Потому что сам мужчина, кажется, понимает еще меньше. Но постепенно Сатору учится. Мужчина говорит медленно, отчетливо проговаривая каждое слово, иногда вплоть до букв – и постепенно Сатору почти перестает что-либо упускать. Потому что упускать и не хочется. Говорит в основном мужчина – и говорит он… интересно. Он рассказывает о внешнем мире. О небе и солнце. О горах, полях и лесах. О закатах и рассветах, о музыке, танцах, смехе, улыбках. О семье и дружбе. О любви. О том, как человеческие легкие любовью захлебываются, как кислородом – здесь Сатору не выдерживает и смеется, пуская пузыри. И прямо говорит, что это звучит, как какая-то глупость – мужчина лишь мягко улыбается, но не спорит. Еще он говорит о морях и океанах. Об их красоте, о пронзительной лазури, о коралловых рифах. О бескрайних толщах воды, где нет стеклянных бронированных преград; где можно плыть, плыть и плыть, покуда сил хватит, покуда хватит желания – и ни одна стена не остановит. Мужчина рассказывает ему о свободе. С в о б о д а. Сатору не особенно понимает, что такое свобода. У него есть все. Самая вкусная еда. Огромные аквариумы и бассейны. Любые мелочи, каких ему захочется… Вот только, когда он ощущает себя готовым плыть, плыть и плыть вечность – рано или поздно перед ним всегда появляется стеклянная стена; хотя на самом деле – всегда рано. Слишком рано. Вот только, если он хочет чего-то – то не может отправиться и взять это. Ему приходится всегда просить. Просить. просить просить просить И никогда нет гарантии, что его просьбу выполнят; что его просьбу услышат. Ему приходится всегда останавливаться, когда каждая клетка его тела требует вот этого – плыть, плыть и плыть. Ему приходится. И неважно, чего он при этом хочет. Однажды мужчина рассказывает о клетках, об их прочности, об их стальных прутьях; и пусть Сатору не приходится цепляться пальцами за такие прутья, и все равно он в какой-то момент вдруг ловит себя на том, что думает – да. Да. Клетка – это как раз тот идеальный мир, в котором он заперт. На корне языка становится горько. Кажется, мужчина понимает по крайней мере часть мыслей, которые тяжелым ворохом проносятся в голове Сатору – потому что его лицо вдруг становится невыносимо грустным; его глаза вдруг – смесь боли и тоски. Его рука вдруг прижимается к стеклу – мгновение-другое Сатору лишь оцепенело на нее смотрит. А затем, сам не зная, зачем, почему. Он вдруг тянется, прижимаясь к этой руке со своей стороны стекла. Их ладони такие разные. У Сатору пальцы более длинные, цепкие, с перепонками между ними. У мужчины – короткие и крепкие, полностью отделенные друг от друга. Кожа Сатору кажется идеально белой, почти светящейся на фоне более смуглой кожи мужчины. И опять в грудной клетке просыпается что-то неясное, ему незнакомое. На несколько секунд Сатору прикипает завороженным взглядом к их соединенным рукам – которые на самом деле на расстоянии миль и миль друг от друга. А потом опять смотрит на лицо мужчины. Когда их взгляды встречаются – в темных глазах что-то загорается и там, среди тысяч переливов черноты, появляется странная решимость, твердость. Губы мужчины приходят в движение. «Я мог бы показать тебе ее. С в о б о д у». Сатору замирает. Его жабры плотно прижимаются к коже. Показать ее. Свободу. Моментальная вспышка в грудной клетке Сатору быстро превращается в пожар, который не способна загасить даже толща воды вокруг него. Свобода. Свобода. сво бо да Пожар разгорается в страх. Сатору резко отшатывается назад. Разворачивается в противоположную от мужчины сторону, старательно на него не глядя. И уплывает оттуда.

***

И ночью, лежа на воде и глядя в звездное небо, Сатору думает о том, что даже вот это – звезды над собственной головой – для него находится там, за стеклом. Для него весь мир – за стеклом. Когда мужчина рассказывал ему о небе и солнце – то это звучало совсем для Сатору незнакомо. Он привык, что небо – это просто кусок полотна далеко-далеко, а солнце – это просто свет и тепло. Но мужчина говорил о них так, что у Сатору что-то сжималось внутри. Он хотел бы увидеть небо и солнце глазами этого мужчины. Может, все дело в отсутствии стекла? Может, это стекло искажает мир для Сатору, лишая его... Красок? Ощущений? Чего-то важного и трепетного? Опершись локтями о бортик бассейна, Сатору опускает взгляд на свой хвост. Тот сияет в лучах лунного света, поблескивает драгоценными бриллиантами. Тысячи переливов лазури и синевы; краски глубже, чем небесные. Прекрасно. Величественно. Сатору знает, что он красив – ему неоднократно говорил об этом человек, заботящийся о нем. …заботящийся? Или заперший его в клетку? Произведение искусства. Восхитительный предмет интерьера. Роскошная вещь. Вещь. Сколько этот человек заработал на Сатору? На всех этих двуногих, которые приходили посмотреть на него, как на диковинку? Вероятно, на фоне этих цифр содержание Сатору не стоило ему абсолютно ничего. Он думает о равнодушно-бездушных глазах этого человека. Вещь. Вещь. вещьвещьвещь Сатору всегда знал – просто предпочитал не думать. Он заставляет себя сделать то, чего обычно старательно избегает – ныряет в свое прошлое. В то время, которое случилось до его стеклянной клетки. Там – кровь, боль, смерть. Там – потеря всего, что было ему дорого. Слишком много. Слишком. Сатору был еще совсем маленьким, когда попал сюда – так что предпочел сделать вид, будто ничего, кроме этого идеального мира, больше не помнит. Не знает. Довольствовался своей клеткой – безопасной, простой, где есть все, нужное для обычного выживания. Но нет жизни. Нет привязанностей. И боли, в общем-то, тоже нет. Стеклянная клетка, в которой Сатору существовал последние десять лет – и продолжал убеждать себя, что его нынешняя жизнь идеальна. А потом появляется этот человек с темными проницательными глазами и словом «свобода» на губах. С рассказами об огромном мире, в котором стеклянная клетка Сатору – крохотная песчинка. О мире, где все еще есть боль, смерть и страх – но прекрасное в нем стократно больше, глубже, сильнее. О людях, среди которых остаются алчные, лицемерные, жадные – но всегда отыщутся добрые и яркие, свет которых сильнее чужой тьмы. Все, что Сатору знает о двуногих – оседающая на его коже грязь взглядов за стеклом. Но этот мужчина… Этот мужчина, кажется, в них верит – и Сатору почему-то тоже хочется чуточку поверить. Этот мужчина с темными глазами и словом «свобода» на губах – который может оказаться таким же обманщиком, как и тот, кто запер здесь Сатору. Который может превратить простое существование Сатору в ад. Который может разбить Сатору, уничтожить. Он может. Сатору ничего не знает о мире за пределами своей клетки – в памяти его лишь боль. Сатору страшно…

***

…и на следующий день, когда он смотрит в темные глаза напротив, когда прижимает руку к стеклу – и с другой стороны с ней соединяется другая, более смуглая рука, как обратная сторона мира. Сатору выдыхает: – Покажи. Сатору страшно – но сильнее страха его жажда разбить свою стеклянную клетку вдребезги. От одного этого слова на дне черных глаз мужчины пламенно разгорается что-то, из-за чего Сатору вдруг верит. Они смогут все.

***

Иллюзия идеальной жизни Сатору расходится трещинами, когда мужчина с темными, пронзительными глазами рассказывает ему о том, чего в этой жизни нет. О свободе. И почему-то Сатору ощущает себя так, будто заново учится плыть.

***

И почему-то это чувство, хоть оно и пугает – все равно кажется абсолютно восхитительным.

***

И Сатору понятия не имеет, в чем заключается план мужчины, как тот вообще думает Сатору вытащить. У него в голове прокручивается уйма самых невообразимых, невыполнимых сценариев… Вот только на следующий день мужчина впервые с тех пор, как стал приходить, не появляется по ту сторону стекла в привычное время. А время течет себе дальше – его все еще нет. До сих пор нет. И сейчас нет. А внутри Сатору сменяют друг друга удивление, разочарование, страх, апатия… …и так до тех пор, пока в конце концов не просыпается злость. Мужчина обманул его? Раздразнил этим громким словом свобода – и исчез? Ради чего это было? Настолько весело оказалось смотреть, как глупый, наивный, запертый в клетку русал позволяет кормить себя с ложки лживыми словами? Что, так забавно разжигать в ком-то надежду – а потом оставлять ни с чем? Надежда. Еще одно глупое слово из книг. Сатору задумывается о том, может ли вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь встречал в своих книгах слово свобода… Но это – мысль для следующего раза. Сейчас есть куда более важные проблемы. В конце концов Сатору, у которого от ярости что-то внутри заходится рыком – наконец выныривает на поверхность, жаждущий что-нибудь разрушить. Разбить. И застывает, когда видит у кромки бассейна знакомого мужчину, запрокинувшего голову к небу и прикрывшего глаза с почти умиротворенным выражением. С солнечными лучами, которые путаются в его длинных, распущенных сейчас волосах, заставляя их черноту заискрить и вызывая желание к ним прикоснуться. С солнечными лучами, которые как-то совершенно иначе высекают углы на его лице, заставляя видеть то, чего не увидеть в полумраке помещения. А может – то, чего не увидеть за стеклом. На секунду злость вдруг притихает. Притихает жажда что-то разбить – может, чье-то глупое лицо с этими проницательными глазами и этими тонкими губами. Сатору просто смотрит. И воздуха ему отчего-то не хватает – хотя проблем с этим быть не должно. Впрочем, мужчина быстро улавливает чужое присутствие. Вот он открывает глаза. Вот он опускает взгляд. Вот он замечает вынырнувшего из-под воды Сатору – и тонкие губы расплываются в широкой улыбке. – Рад наконец увидеть тебя не за этим идиотским стеклом. И голос у него оказывается бархатистый, глубокий, такой, что у Сатору плавники топорщатся и по чешуйкам проходится рябь. И там, на месте злости – вдруг пытается разгореться какое-то другое, трепетное чувство. Чувство, от которого жарко и страшно… Сатору с силой сглатывает. А затем резко разворачивается, взмахивая хвостом – и окатывая мужчину водой с головы до ног. Пока ухмылка у того соскальзывает с губ, и он оторопело моргает – Сатору мило оскаливается, выставляя напоказ свои острые зубы. – Я решил уже, что ты сбежал, – собственный голос звучит грубо и хрипло от долгого молчания, как ногтем по грифелю – и Сатору чуть морщится от неприятного звука. Мужчина же снова моргает. А потом запрокидывает голову, заходясь смехом. И теперь это не просто короткое вздрагивание плеч – это полноценный, громкий хохот, низкий и сиплый; мужчина смеется, кажется, всем телом, искренне и ярко, и начинает напоминать шаловливого мальчишку вместо серьезного, опасного, проницательного мужчины. И этот смех что-то делает с внутренностями Сатору. Что-то, от чего ему опять становится тяжелее обычного дышать на поверхности. Когда смех затихает – мужчина демонстративно отряхивается от воды, широко ему ухмыляется и признает: – Справедливо. После чего он присаживается перед Сатору на корточки. И чуть подается вперед. И ухмылка его приглушается до чего-то хитрого, опасного, авантюрного. И мужчина спрашивает низким, завораживающим, одновременно серьезным и дразнящим голосом: – Ну что, готов сбежать из своей клетки? Сатору тут же приходит в себя. Тоже встряхивается – внутренне, физически. Оскаливается: – Да.

***

И выясняется, что план мужчины довольно прост. Всего лишь взвалить Сатору себе на плечо… и бежать. И Сатору никогда в жизни не поверил бы, что это сработает – может, именно потому оно и работает. Никому попросту в голову не пришло бы, что такое самоубийственное дерьмо кто-то способен сотворить. И дальше все превращается в калейдоскоп эмоций, ощущений, сбитого сердечного ритма и осколков реальности. У Сатору – адреналин пульсирует в венах. Лавой под кожей растекается. Вот крепкая рука прижимает его сильнее. Вот за ними гонится охрана. Вот Сатору замечает, что в их руках – пистолеты, но, очевидно, они не рискуют ими пользоваться, боясь повредить ценную вещь. Сатору. Когда несколько охранников пытаются преградить им путь – Сатору краем глаза замечает, как мужчина улыбается им отточено-дружелюбной, добродушной улыбкой; только взгляд его остается темным и опасным – и Сатору уже знает, что сейчас случится еще до того, как это случается. Всего несколько взмахов ногой и свободной рукой – второй он продолжает надежно держать Сатору. И охранники валятся на пол – а мужчина даже не притормаживает. – Сносно, – фыркает Сатору. – Стараюсь, – отбивает с ухмылкой мужчина. Но Сатору отказывается уступать ему все веселье. Так что, стоит еще нескольким охранникам попытаться подобраться к ним сзади – он по-акульи улыбается. И взмахивает своим сильным хвостом, заставляя их отлететь в противоположную стену. Послышавшиеся стоны боли – музыка для его ушей. Сатору смеется. Смеется. Смеется. Не помнит, чтобы когда-нибудь так смеялся – чтобы вообще до сегодняшнего дня умел смеяться. Захлебывается смехом и ощущением жизни. А мужчина – смеется ему в такт. И вот Сатору уже закидывают на заднее сидение автомобиля – но закидывают осторожно, мимо внимания не проходит то, как мужчина поправляет хвост, чтобы тот не прищемило дверцей. После чего он впрыгивает на водительское сидение – и автомобиль срывается с места. Смех гаснет. В голове – едва дающий соображать туман. Сатору может достаточно долго дышать на поверхности – но уже сейчас ощущает, как начинает пересыхать его хвост. Пока что терпимо, но еще немного – ощущение станет болезненным. Этот факт немного приводит его в чувство. Ладно, они выбрались оттуда. А дальше-то что? Неужто, Сатору так и сдохнет от обезвоживания здесь, на заднем сидении машины? Перспектива, пожалуй, получше, чем оставаться запертым в клетке – но как-то обидно будет, если после приложенных усилий вот так все и закончится. Но он не успевает задать вопрос, когда замечает хмурый взгляд мужчины в зеркале заднего вида – после чего тот говорит: – Нам только нужно добраться до грузовика. Там есть небольшой бассейн в кузове. Оу. Так во всем этом безумном плане есть хотя бы одна не безумная часть. Уголки губ Сатору дергаются, пока он ощущает странную легкость, мешающуюся с растекающимся внутри теплом – а затем говорит: – К слову, меня зовут Годжо Сатору, – называет он человеческую версию своего имени – и добавляет, ухмыльнувшись: – И я пока что не решил, приятно ли мне познакомиться. Мужчина коротко смеется. – Гето Сугуру. И мне определенно приятно познакомиться. Хоть ты и засранец. – Польщен, – весело фыркает Сатору. В зеркале заднего вида его взгляд встречается с темными, пронзительными глазами.

***

И вдруг здесь, на тесном заднем сидении машины, скрюченный в неудобной позе, близкий к обезвоживанию – Сатору осознает, что ощущает привкус свободы на языке. Сладко.

***

И они успешно отрываются от преследования. И в грузовике действительно оказывается бассейн – совсем маленький, но этого достаточно, чтобы Сатору не сдох бесполезной смертью здесь и сейчас. И мужчина – Сугуру – не тратит впустую время и слова, а просто везет их к морю. Море. Море. Море. Сатору завороженно смотрит на линию горизонта, где из-за водной глади брызгают кровавые лучи восходящего солнца. Где-то глубоко в памяти остались воспоминания о море, об океане – но они погребены так далеко, что едва ли можно достать. Ощущение такое, будто Сатору видит море впервые в жизни. И впервые в жизни им восторгается. Сугуру вновь берет его руки – сейчас, когда они никуда не спешат, никуда не бегут, его движения и касания до того бережные, что почти нежные. И он осторожно опускает Сатору в воду, зайдя в нее до торса. И Сатору застывает на секунду, неверящий и благоговеющий. Проводит ладонями по водной глади. Бросает взгляд туда, далеко-далеко за горизонт… А потом бросается вперед, ныряет и на полной скорости несется вперед. Вперед. Вперед! И впервые за очень, очень долгое время – такое долгое, что другого он и не помнит, – останавливается лишь тогда, когда решает остановиться сам. А не из-за того, что его останавливают стеклянные стены. И, обернувшись назад – Сатору не без удивления понимает, что земля осталась далеко-далеко, а силуэт Сугуру уже почти не различим даже с его острым зрением; куда острее человеческого. Секунду-другую он колеблется. Сатору мог бы сейчас уплыть. Уплыть так далеко, как это возможно. Уплыть подальше от своей клетки, от пленившего его человека, от Сугуру, о котором не знает ничего… Да, Сатору также ничего не знает и об окружающем его мире – но он сориентируется. Поймет, что делать дальше. К одиночеству ему не привыкать – а с остальным получится разобраться теперь, когда у него есть такая возможность. Вот только… Да, к одиночеству не привыкать – и все-таки. Все-таки. Сатору бросает еще один взгляд на уже поднявшийся над горизонтом, ярко полыхающий солнечный диск. Затем отворачивается от него. Ныряет под воду. И направляется к земле. – Знаешь, я ведь мог не вернуться. Уплыл бы куда подальше – и что тогда? – с любопытством интересуется Сатору, когда вновь выныривает – и обнаруживает Сугуру ровно там, где оставил, стоящим по торс в воде. – Значит, так и было бы, – спокойно отвечает Сугуру, со знакомо непроницаемыми темными глазами, так напоминающими те глаза, которыми он смотрел в самые первые дни – только теперь без притаившегося в них холода; только теперь с едва уловимым теплом, которое пролегло илом на самом дне. – Я обещал тебе свободу – вот она. Только тебе решать, что делать с ней дальше. Сатору ощущает какое-то давление на грудную клетку от этих слов – приятное, чуть щекотное давление. Но затем мужчина будто колеблется секунду-другую – и все же добавляет: – У тебя ведь есть, к кому отправиться? Друзья? Семья? – и выходит уже куда менее невозмутимо; более осторожно; будто он не уверен, имеет ли право задавать такие вопросы. Давление становится тяжелее. Острее. Вжимает кости во внутренности так, что становится больно. Вот это уже приятным не ощущается. – Никого у меня нет, – тихо признает Сатору, и в глазах Сугуру появляется… не раздражающая жалость, но какое-то грустное понимание – будто он знает, что это такое. Когда идти не к кому. …будто и ему тоже не к кому пойти. – Я мог бы стать для тебя кем-то, – едва слышно говорит Сугуру, и впервые в его интонации, в темноту его глаз пробирается что-то, похожее на неуверенность. И Сатору вдруг осознает, что понимает, куда именно эта неуверенность направлена. Не на сами слова. А на то, каким будет ответ. Сатору же, напротив, и от этих слов, и от того, как они сказаны, и от того, какой за ними кроется смысл – с облегчением ощущает, как внутри него зарождается уверенность. – Да, – все еще тихо, но твердо подтверждает он. – Ты мог бы. Глаза Сугуру загораются – но в этот раз не авантюрным, хитрым блеском. А чем-то мягким и ярким. Сатору думает, что мог бы к этому привыкнуть.

***

А дальше выясняется, что у Сугуру и впрямь денег столько, что хоть его прекрасную упругую задницу – простая констатация факта! – ими подтирай. И действительно именно так ему удавалось выторговать себе право сначала каждый день к стеклянной клетке Сатору приходить – а потом и вовсе внутрь нее пробираться. Впрочем, и силу очарования исключать нельзя – Сугуру умеет, когда захочет. В чем Сатору убеждается на собственном тяжелом – или не очень – опыте. Дом Сугуру оказывается огромным, роскошным, расположенным совсем рядом с морем – из него открывается восхитительный вид… и пустынно-одиноким. Там находится и гигантский бассейн, и несколько шикарных ванн. И тишина, въевшаяся в стены. Тишина, которую они разбивают разговорами, смехом, беззлобными перепалками. И Сугуру покупает огромную яхту – сконструированную под нужды Сатору, с несколькими ваннами и бассейнами в ней. И он говорит, что может работать из любой точки мира, где найдется хоть какой-то интернет. И н т е р н е т. Одна из диковинных штук, которые создают эти странные двуногие. И об интернете, конечно, Сатору слышал – но не представлял себе, насколько огромная, всеобъемлющая это вещь. Никогда сам с ней никак не соприкасался. И наконец он осознает, что, кажется, раньше бессознательно избегал любой информации о внешнем мире, не задавал вопросов, прячась в безопасности своей клетки – хотя и понимает теперь, что на них едва ли стали бы отвечать. Зато сейчас впитывает столько информации, сколько может. Но кое-что Сатору все же знает и так. Машины он видел, припаркованными рядом со своей… клеткой – хоть и прокатился на такой, конечно, впервые с Сугуру. Он знает о телефонах, телевидении – но лишь так, поверхностно. Он тычет пальцем в черный прямоугольник – и с восторгом видит, как тот загорается. Он выясняет, что с помощью интернета можно посмотреть весь мир, не сдвигаясь с места!.. …а еще в интернете есть видео с котятами. Видео с котятами побеждают – потому что мир Сатору все же хочет увидеть своими глазами, а не с экрана ноутбука или телефона Сугуру. А еще потому что. Ну. Котята. Кто вообще устоит?! Так что, в целом, Сатору не то, чтобы совсем ни в чем не разбирается. Да, у него не было интернета, зато все же были книги – хотя теперь Сатору осознает, насколько ограничен он оставался даже в том мире, который заключен на страницах. Там никогда ничего не было о свободе. О клетках тоже… По крайней мере, в том значении, которым поделился Сугуру. Сатору припоминает, как просил когда-то принести ему книги о любви – встретил это слово где-то на страницах, и взгляд зацепился. Кажется, его внимание тогда на что-то отвлекли – а после Сатору попросту об этом забыл. А он-то верил – предпочитал верить – будто ему и впрямь по первому требованию преподнесут все, что угодно. Потому что верить было удобнее. Что за дурак. Как же сильно, оказывается, его на самом деле контролировали, создавая видимость вседозволенности – все, что угодно, лишь бы вещь не взбунтовалась; лишь бы вещь оставалась на положенном ей месте; лишь бы вещь выглядела сытой и довольной жизнью, чтобы оставалось чем полюбоваться тем, кто был готов заплатить. Омерзительно. Но Сугуру – он всегда здесь, всегда поддержит, всегда готов подхватить и помочь, всегда знает, что сказать, всегда может осадить Сатору, если его заносит. А его иногда заносит. Ох, как заносит! Он умеет вести себя, как мудак, и колоть словами – впрочем, в этом Сугуру нисколько от него не отстает. Потому и осадить может. Потому их перепалки так же хороши, как и разговоры. Но когда Сатору выказывает желание научиться чему-то новому, что-то новое узнать, увидеть – Сугуру всегда с готовностью отзывается. При этом в нем никогда не ощущается даже тени осуждения, презрения или отвращения – он терпеливо помогает и направляет. Даже в тех вещах, которые ему самому наверняка кажутся элементарными – но для Сатору таковыми не являются. С ним вообще оказывается так легко, что иногда Сатору кажется – вся его жизнь вела к этой встрече. Может быть, он даже сказал бы что-то о судьбе – но такая мысль заставляет Сатору скривиться. Ему не нравится то, что двуногие называют «судьбой». Какая-то вечная роковая предопределенность – будто все уже давно за всех решено и остается лишь плыть по течению.

***

Нет.

***

Выбором Сугуру было рассказать ему о свободе и предложить эту свободу. Выбором Сатору было протянуть к свободе руку. Они оба сделали свой выбор – и тот привел их сюда, в эту точку, в здесь и сейчас. Выбор привел их друг к другу. Такая мысль нравится Сатору гораздо больше.

***

И они с Сугуру отправляются в путешествие. По морям и океанам, подальше от людей – а если оказываются рядом с ними, Сатору либо прячется в яхте и наблюдает из окон, либо отплывает подальше в соленые воды, где его не увидят. И часть его хочет туда, к ним – познакомиться, пообщаться, узнать двуногих лучше, узнать их с той стороны, о которой говорил Сугуру. Но Сатору не идиот. Он понимает, насколько это опасно. Понимает: далеко не все воспримут новость о существовании русалов так же просто, как Сугуру. Понимает: то, что его держали взаперти десять лет, а в пределах клетки кормили лучшими блюдами и содержали в комфорте – далеко не самый худший вариант. Поэтому, да – они стараются держаться подальше от людей. И Сатору это устраивает. Сатору хватает Сугуру. Разговоров с Сугуру. Смеха Сугуру. Присутствия Сугуру. Хватает той свободы, которую дает ему безмерная водная гладь вокруг. И Сатору со смехом и ликованием ныряет все глубже, плывет все дальше. И Сугуру ворчит, чтобы он не нарвался на какую-то опасность – а Сатору только с фырканьем называет его скучным стариком. Вот только этот скучный старик едва ли лет на пять старше девятнадцатилетнего Сатору, и он сам вытворяет иногда такое, что уже Сатору хочется его притормозить. Прыгает с утесов, серфит, прорезая океанские волны, со смехом бросается в опасность. Ныряет под воду, к Сатору, и улыбается ему, и по носу щелкает, и со смехом пускает пузыри – лишая себя последнего воздуха. И выныривает только тогда, когда его выталкивает Сатору. Так что не Сугуру тут его винить! И кто из них двоих здесь вообще здравый смысл?!

***

Впрочем, ответ на последний вопрос они вскоре частично узнают. Как минимум – здравый смысл здесь точно не Сатору.

***

Не то чтобы даже он сам хоть сколько-то сомневался.

***

Потому что однажды Сатору все же влипает. Выныривает из воды с окровавленным, прокушенным боком, с краснотой, расходящейся по океанской синеве – и криво улыбается Сугуру, в темных глазах которого зарождается ужас. И это, вообще-то, даже не вина Сатору! Кто же знал, что, пока он дразнил и играл – его воспринимали, как добычу? …судя по взгляду Сугуру – тот на это дерьмо не ведется. Смотрит так, что на секунду Сатору кажется – сейчас Сугуру ему второй бок прокусит похуже любой акулы; но даже от этой мысли почему-то совсем не страшно – когда это Сугуру, Сатору не боится ничего. Но потом Сугуру без сомнений прыгает в воду, и затягивает его на борт, и принимается рану обрабатывать, матерясь сквозь стиснутые зубы. И у Сатору почему-то зверскую боль перекрывает тепло от осознания того, что кому-то на него не плевать. Но не потому что он – красивая вещь. Но не потому что он – произведение искусства. А по-настоящему – не плевать.

***

И Сатору хотел бы сказать, что после этого усваивает урок и больше не творит дичь… …ну, по крайней мере, он больше не планирует дразнить акул, провоцируя себя сожрать.

***

Наверное.

***

А еще теперь Сатору захлебывается историями, которые раньше были ему недоступны. О свободе. О надежде. О смысле. О вере. О любви. Любви. Любви. Л ю б о в ь. Такое огромное, дышащее слово. Так много смысла. Так много значений. Так много наполненности. Так много граней. Любовь друзей друг к другу. Любовь родителей к своим детям. Любовь к тому, куда тянет нутро. Любовь возлюбленных. Любовь платоническая – любовь романтическая. То, что Сатору испытывает к океану, к его необъятности и его глубине, к его опасности и его возможностям, ко всему, что он дает – это любовь? То, что Сатору испытывает к свободе, к отсутствию стен и запретов, к возможности выбора, возможности знаний – это любовь? То, что Сатору испытывает к Сугуру… …на этой мысли он заставляет себя остановиться. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь.

***

Сатору узнает так много. И в то же время не узнает ничего.

***

И дело в том, что мир Сатору теперь – это океан, и солнце, и Сугуру. Сугуру. Сугуру. Сугуру с его едким чувством юмора, с его терпением и готовностью отвечать на любые, самые глупые вопросы Сатору, с его рассказами, из-за которых увидеть хочется все-все-все – и чуточку больше. Сугуру с его низким смехом, с его кривыми и искренними улыбками, с его восхитительными, черными волнами растекающимися волосами, с его темными глазами, где опасность и тепло мешаются так, что Сатору немного себя забывает. Сугуру с его крепкими, впечатляющими руками, с этими бицепсами и прессом, который оказывается под футболкой… Уф. Сатору сам далеко не слабый. Его сильные руки и мощный хвост предназначены для того, чтобы проплывать огромные дистанции и ловить добычу голыми руками, и сам Сатору не просто на солнышке лежал десять лет, а пользовался всеми возможностями, которые его клетка ему давала. Но Сугуру… Сугуру – это другой уровень. И крепкое, накаченное тело. И то, с какой легкостью он в тот день подхватил Сатору и забросил на плечо прежде, чем унести из клетки – с какой легкостью поднимал его на руки множество раз после. И эти сильные ноги, мощные бедра, которые Сатору хочется ощутить, сжимающими его… Ох. Ох. Сатору не уверен, что это за чувство, почему его все сильнее к Сугуру тащит, будто канатами, будто особенно мощным приливом; почему от Сугуру все сложнее оторвать взгляд; почему иногда из-за Сугуру не выходит вспомнить, как жабрами пользоваться; почему так покалывает из-за Сугуру чешуйки, а плавники топорщатся, а сердце уносится в какой-то сумасшедший темп. Почему от взглядов Сугуру, темных, мощных, с чем-то неясным, сокрытым в самой-самой глубине – иногда жар по позвонкам бежит, иногда цунами внутренности сносит. И почему от этого так восхитительно. Почему так много, так слишком – из-за Сугуру. Сугуру. Сугуру. И в том, что такое счастье, Сатору тоже все еще не до конца уверен – но если счастьем является то, что он ощущает здесь, на этой яхте, среди океанских волн и солнечного света, под темным и мягким взглядом Сугуру. То тогда он понимает, откуда вокруг этого такой ажиотаж.

***

Вот только в грудной клетке все упрямее бьется другое слово. Все чаще о себе напоминает. Становится все ярче. Все острее. Все сильнее. Мощнее. Все настойчивее пытается выбраться со страниц и с экранов – в реальность Сатору, в нутро Сатору, в сердце Сатору… …но Сатору его игнорирует. Игнорирует. Нет уж.

***

Лучше он остановится на счастье.

***

И однажды, когда Сугуру в очередной раз прыгает под воду за ним, и Сатору смотрит на него там, в толще синевы; наблюдает, как солнечные лучи пробивают гладь, добираясь до него – до его длинных, восхитительно клубящихся черным ореолом волос, до его острых черт лица, до его широко распахнутых, невыносимо прекрасных глаз. До его тонких губ, изогнутых в едва уловимой улыбке – к которой накрепко прикипает взгляд Сатору. И прошло уже много времени с того момента, как Сугуру нырнул. И ему, наверное, скоро перестанет хватать воздуха. И его, наверное, пора вытолкнуть на поверхность – потому что этот придурок, который постоянно говорит Сатору быть осторожнее, о собственной осторожности вечно забывает. Но вместо этого Сатору… …он подается вперед – и прижимается губами к губам Сугуру, приникает ртом к его рту, открывая его языком, принимаясь проталкивать воздух в чужую глотку. И только тогда осознает – позволяет себе осознать – как же сильно и как давно этого хотел. Может быть, с того мгновения, когда впервые в черные пронзительные глаза посмотрел. И Сугуру замирает всего на долю секунды. Всего долю секунды бездействует. Долю секунды – за которую Сатору успевает чуть-чуть умереть; за которую что-то внутри него обрушивается; за которую выходит пожалеть обо всех жизненных решениях, которые привели к этому моменту… Но затем Сугуру приходит в движение. И вся разруха в грудной клетке Сатору в считанные мгновения отстраивается заново. Потому что Сугуру целует в ответ – голодно, жадно. Так, будто вечность этого ждал. Так, будто хочет выпить весь кислород из слабых легких Сатору, куда менее функциональных, чем человеческие. И теперь также приходит понимание, откуда и весь этот ажиотаж вокруг поцелуев. Когда они выныривают на поверхность – Сатору пришибленно, глубоко вдыхает, смотрит на Сугуру неверяще, благоговейно и выдыхает лишь короткое: – Вау. Сугуру, тоже выглядящий довольно ошалело – мягко смеется, а затем подается вперед и берет лицо Сатору в ладони так, что у того глупое сердце плавится. – Думал, ты никогда не решишься, – шепчет Сугуру низким голосом. В ответ Сатору фыркает, старательно пытаясь казаться невозмутимым – и полностью в этом проваливаясь. – Если ждал этого – то почему не решился сам? – Не хотел на тебя давить, – мягко говорит Сугуру и коротким движением облизывает губы – из-за чего зависнувшему на этом Сатору вдруг оказывается сложнее улавливать смысл того, что он слышит. – Боялся сделать что-то, чего ты не хочешь. И того, что после этого ты исчезнешь из моей жизни – тоже боялся, – заканчивает Сугуру голосом, в котором отчетливо ощущается грусть. Ощущается оттенок страха. Игнорируя мягкое, пушистое чувство в грудине, Сатору беззлобно закатывает глаза – а затем подается вперед. И благоговейно проводит пальцами по влажным длинным волосам Сугуру, которые оказываются еще мягче, чем можно было ожидать. И опять целует Сугуру, но уже без голода и жара; нежно, почти невинно – но вместе с тем абсолютно порочно. – Ну и придурок, – ласково фыркает Сатору, оторвавшись от его губ и удерживая взгляд Сугуру, на что тот только тянет мягкое: – Угу, – и в его темных глазах света столько, что захлебнуться можно.

***

Сатору и захлебывается. И совершенно ни на что не жалуется.

***

И так в их повседневности появляются поцелуи. Объятия. Касания. И Сатору купается в них так же, как в океане. Всегда будоражаще, всегда с оттенком опасности, всегда чуть-чуть на грани – всегда, как абсолютная потребность, без которой все сложнее жить. И однажды они лежат на матрасе посреди бассейна – Сатору устроился головой у Сугуру на груди и лениво выводит на ней круги, пока хвост его плещется в воде. Но затем уютная тишина прерывается бархатистым, низком голосом Сугуру: – Как ты не сошел с ума за десять лет почти полного одиночества, отсутствия общения? На секунду-другую рука Сатору останавливается, прерывая движение – но затем он фыркает. Продолжает круг с той точки, на которой его прервал – и устраивается подбородком на плече Сугуру, чтобы встретиться с его глазами прежде, чем промурлыкать: – Смелое предположение, что я не сошел. Ответный низкий смех Сугуру – лучшая ему награда. Коротко улыбнувшись, Сатору вновь прижимается ухом к грудной клетке Сугуру, мысленно отсчитывая удары его сердца – один из лучших звуков в мире. Вместе со смехом Сугуру, и с голосом Сугуру, и… хм. Сатору отвлекся. На секунду задумавшись, он пожимает плечами. – Не знаю. Иногда я, конечно, чувствовал себя одиноким – но в целом одиночество меня не тяготило. Никак на мой разум не влияло. Не знаю, почему люди настолько одиночества боятся – в его тишине и покое может быть очень хорошо. Возможно, для нас, русалов, это иначе. Мы живем дольше, чем вы, и… – и Сатору запинается. На самом деле, он слишком мало знает о собственном народе, чтобы как-то продолжить это «и». Настроение вдруг приглушается; приятная атмосфера наливается чем-то тяжелым и давящим, отраженным от того ощущения, которое появляется в его грудной клетке. И, конечно же, Сугуру моментально изменения улавливает. Потому что его рука плотнее обхватывает Сатору за плечи. Потому что Сатору ощущает, как губы Сугуру нежно прижимаются к его макушке. Потому что здесь, в коконе из тепла Сугуру – тяжесть начинает постепенно отпускать. И только когда Сатору немного приходит в норму – Сугуру тихо-тихо говорит: – Если хочешь – мы могли бы попытаться найти других, – и Сатору на секунду прикрывает глаза, с силой сглатывая. Потому что, конечно же, Сугуру понял, куда унеслись его мысли. Сугуру ведь всегда понимает. На самом деле, Сатору запрещал себе об этом думать. Он не знает, с чего можно начать. Не знает, не получит ли по итогу лишь разочарование, когда ничего – и никого – не найдет. Не знает… Ничего не знает, на самом деле. Но затем Сатору вновь поднимает взгляд на Сугуру. Заглядывает в его глаза. Серьезные. Уверенные. В черноте которых – готовность отправиться куда угодно, куда бы Сатору ни сказал. Давление и тяжесть отпускают окончательно. Сатору улыбается. – Может быть, однажды, – шепчет он – и тянется вперед, мягко прижимаясь губами к губам Сугуру; сипло шепчет в эти губы, утопая в темноте глаз: – А сейчас я там, где хочу быть. Здесь – лучший повод свое одиночество прервать. И причина не хотеть к нему возвращаться. Есть много такого, чего Сатору не знает. Но это он знает точно. Взгляд Сугуру смягчается, оплывает безграничными милями нежности – и когда он целует Сатору глубже, притягивая его к себе. Сатору пропадает. И Сатору живет.

***

– А кто скрашивал твое одиночество последние десять лет, раз ты не сошел с ума? – шутливо спрашивает Сатору чуть позже, когда им наконец – не без труда – удается друг от друга оторваться. – Смелое предположение, что я не сошел, – ласково передразнивает Сугуру. А Сатору вспоминает их короткий и молчаливый обмен репликами-движениями-губ еще там, в клетке, когда Сатору обвинил Сугуру в том, что он сумасшедший. С тех пор так многое изменилось. И стекла между ними больше нет. И Сатору может глупо захихикать, уткнувшись носом Сугуру куда-то в ключицу. Потому что он теперь волен делать все, что захочет. В том числе и вести себя, как совершенно беспомощный перед Сугуру дурак.

***

И все чудесно, на самом деле. В объятиях Сугуру можно было бы раствориться. От поцелуев Сугуру мутнеет в голове. От касаний Сугуру под кожей растекается лава. Одна проблема. И проблема эта – Сатору. Сатору, который ощущает себя все более жадным, все более голодным, все более требовательным. Все более нуждающимся. Сатору, который жаждет все больше, и больше, и больше. Которому все сложнее со своей жаждой – и своим любопытством – бороться. Что-то нарастает и накаляется, будто предгрозовой воздух между ними все сильнее пропитывается электричеством – и этому слишком сильно хочется поддаться. Хочется узнать, что будет, когда вспышка молнии наконец расколет небо надвое. И однажды вечером, пока Сатору наматывает круги по бассейну на яхте, резвясь и красуясь – Сугуру сидит на бортике и с улыбкой за ним наблюдает. И, вообще-то, от его взгляда, в отличие от взглядов всех остальных – Сатору в принципе никогда не было мерзко; никогда не появлялось ощущение налипшей на кожу грязи. Потому что Сугуру всегда смотрел так, будто видит перед собой личность – а не просто красивую вещь. Но сейчас. Сейчас, когда Сатору может отличить в его непроницаемом взгляде оттенки желания, и голода, и нежности. Может увидеть дикую, невообразимую смесь всего этого… Ему не просто не-мерзко. Ему невероятно приятно, до жара, лавой текущего под кожей. И ему нравится красоваться перед Сугуру. Нравится взмахивать хвостом, топорщить плавники, выгибаться, дразнить – и наблюдать за тем, как все чернее становятся его и без того темные глаза. Как в них вновь зарождается опасность – но не такая, что от нее хочется отшатнуться, сбежать. Такая, что к ней хочется потянуться. Хочется исследовать ее, как океанскую глубину. И, конечно же, Сатору всегда знал, что красив. Но под взглядом Сугуру он ощущает себя красивым. Ему нравится то, что Сугуру – даже если отчетливо видно, как сильно он хочет, – но никогда не напирает, не давит. Всегда ждет, когда Сатору будет готов. Дает возможность ему самому принимать решения; дает ему выбор – а ведь это, оказывается, так много. Выбор. И, в конце концов, когда чернота во взгляде Сугуру сгущается до привлекательной бездны – Сатору подплывает к нему ближе. И упирается ладонями в его колени, раздвигая их сильнее, устраиваясь между ними. И тянется вперед, чуть запрокидывая голову так, что почти касается губами острого подбородка. И шепчет низким голосом, на которой, он знает, Сугуру всегда реагирует. – Знаешь, я ведь любопытный. Но до сих пор не видел всего тебя из-за одной раздражающей тряпки. Хотелось бы это исправить. Сатору хочет уплыть дальше поцелуев, касаний, объятий. Хочется нырнуть глубже и узнать, что там, в океанской бездне. И он ныряет. И он сглатывает сумасшедше и восхитительно сбившийся сердечный ритм, когда скользит ладонями по крепким бедрам выше; когда заползает пальцами под линию белья; когда с удовлетворением слышит, как из Сугуру вырывается шумный выдох… Но затем ладони Сугуру вдруг оказывается на руках Сатору, останавливая его. Но затем Сугуру вдруг шепчет чуть сбитым голосом: – Ты не должен. Игривое настроение Сатору смазывается чем-то беспокойным, всколыхнувшимся в грудной клетке. Сердце вздрагивает – но теперь сумасшествие его ритма отдает тревогой. Сатору хмурится. Может быть, он все неправильно понял. Неправильно понял касания, и поцелуи, и эти черные, бесовские взгляды, от которых все внутри упоительно становится на дыбы… – Я знаю, что не должен. Я хочу, – констатирует Сатору очевидное – а затем с силой сглатывает, продолжая уже тише: – Но если не хочешь ты… И, ощущая себя слишком многое возомнившим идиотом – он отводит взгляд и пытается отстраниться, пытается убрать руки с крепких бедер. Но ладони Сугуру мягко его удерживают. Начинают осторожно поглаживать – что-то внутри Сатору от этих касаний чуть-чуть успокаивается, но он остается насторожен, продолжает хмуриться. Вернув взгляд темным глубоким глазам напротив, принимается в них вглядываться, почти отчаянно выискивая какой-то намек, подтверждение… – Конечно же, я хочу, – говорит Сугуру мягко под стать касаниям. – Чего я не хочу – так это того, чтобы ты потом об этом пожалел. И глаза его тоже – мягкие. Их чернота бережно обволакивает, надежно наплаву удерживает. Ощущая, как беспокойство еще на какую-то долю притихает – Сатору склоняет голову набок. Спрашивает: – Тебе будет хорошо? Еще один шумный выдох, вырывавшийся из Сугуру. – Мне будет восхитительно, – и голос его звучит теперь более хрипло, как-то надколото – но это не кажется чем-то плохим. Это кажется… Отражением того нуждающегося, что вскипает внутри самого Сатору. Беспокойство уходит почти полностью. Постепенно вновь вытесняется чем-то игривым, любопытным; вытесняется потребностью и жаждой. Снова придвинувшись ближе, Сатору ухмыляется и уверенно говорит: – Тогда я не пожалею. Когда он в этот раз убирает руку с бедра Сугуру – тот не удерживает его, только внимательно смотрит своими черными глазами, где мягкость начинает мешаться с чем-то, похожим на голод. Где бесконечность пропасти – это не пустота, а тысячи и тысячи вселенных. Потянувшись ладонью к его паху – Сатору на секунду все же вновь замирает с рукой, нелепо зависшей в считанных дюймах от… – Можно? – чуть неуверенно спрашивает прежде, чем что-либо делать – желая убедиться; желая знать точно, что ему не мерещится, что он себе ответное желание в темных глазах совсем не выдумал. Но Сугуру тут же хрипит в ответ короткое – но твердое: – Да. И Сатору выдыхает. И Сатору прикипает взглядом к паху Сугуру. И Сатору наконец опускает руку. Это… странное чувство. Непривычное – но не неприятное. В целом, интернет подготовил Сатору к тому, что его ждет – иногда он предоставляет куда больше информации, чем даже его любопытный, жадно впитывающий все новое мозг может выдержать. Но пока что в эту информацию Сатору не зарывался слишком сильно – только основы, чтобы не сделать что-то совсем уж дикое или не причинить случайно боль. Потому что в первый раз ему хочется узнать все на практике. Хочется, чтобы Сугуру сам направил его, если понадобится. Чтобы объяснил, как сделать ему приятно, как сделать ему хорошо. При мысли об удовольствии Сугуру по коже пряно пробегают мурашки. Продолжая поглаживать бугор Сугуру, Сатору замечает, как плоть под его пальцами, и без того уже напряженная – напрягается сильнее, увеличивается. Замечает, как Сугуру вжимается пальцами в бортик бассейна и как у него сбивается дыхание – принимая это за хороший знак. Облизнув чуть судорожным движением губы, Сатору поддевает пальцами резинку трусов Сугуру – и в этот раз беспрепятственно стягивает их вниз; в этот раз знакомые руки его не останавливают. То, что он видит… Ну, это одновременно ожидаемо – и от ожиданий невероятно далеко. Уже полностью напряженный член Сугуру – красиво изогнутый, чуть сочащийся жидкостью, достаточно длинный и толстый. Не настолько, чтобы ужаснуть – но достаточно, чтобы у Сатору пересохло в горле и предвкушающе сбилось дыхание. Пару секунд он любуется и прикидывает, как подступиться – а затем просто размашисто ныряет в неизведанную глубину, как делает это обычно. В этом ведь и был план – узнать все на практике, верно? Так что Сатору тянется вперед и проводит по члену пальцами – от основания вверх. И обратно. И еще раз. И ласково сжимает пальцы вокруг, проводя большим по верху – головка, кажется? – собирая жидкость и двигая теперь кистью вверх-вниз. Выдох, вырывающийся из Сугуру, в этот раз – куда тяжелее, сорваннее, и Сатору наконец поднимает взгляд, проваливаясь в его глаза. А там – зрачки окончательно сожрали радужку. А там – осталась одна только бездна жажды. Беспокойство отпускает Сатору полностью. Пространство в грудной клетке заполняется желанием, и любопытством, и чем-то игривым, искристым… Сатору с обманчивой невинностью произносит, удерживая взгляд Сугуру: – Кажется, я все делаю правильно? – и одновременно с этим вновь двигает кистью, оглаживает головку. – Ты такая сволочь... – сбивчиво хрипит Сугуру – и Сатору широко ухмыляется, больше не скрывая самодовольства. – И тебе это нравится, – дразнит он. – Ты даже не представляешь, – шепчет Сугуру – а потом все же отрывает одну из рук от бортика – чтобы зарыться пальцами в волосы Сатору и мягко потянуть на себя. Их поцелуй – смесь чего-то горячего и тягучего, и Сатору улыбается в этот поцелуй, чувствуя ответную улыбку; и когда он отстраняется – то на секунду пропадает в глазах Сугуру, в их черноте, их голоде, их нежности. А потом отстраняется еще немного. Бросает заинтересованный, короткий взгляд вниз. И вдруг испытывает непреодолимое желание лизнуть член Сугуру. И, в общем-то, Сатору не находит причин, почему должен себе в этом отказывать. Так что он наклоняется, теперь удерживая взгляд Сугуру. И проводит языком влажную дорожку от основания вверх, прослеживая недавний путь своих пальцев – из Сугуру вырывается что-то матерное и нечленораздельное, и Сатору опять ухмыляется. А потом он обхватывает губами верх, насаживается чуть глубже, продолжая помогать себе рукой – и краем глаза замечает, как белеют костяшки на руках Сугуру, вновь сжимающих бортик. Что ж. Кажется, Сатору движется в верном направлении. И он принимается проверять, экспериментировать – Сугуру никак ему не мешает, позволяя все и лишь щедро выдавая реакции, по которым отлично выходит ориентироваться. Быстро приходит понимание, что много взять в рот Сатору не сможет – поэтому помогает себе рукой, кружит языком, посасывает, целует. Старательно держит свои слишком острые зубы при себе. Несколько раз он уже случайно прокусывал Сугуру губы и язык до крови – и несколько раз не случайно, когда выяснилось, что Сугуру совершенно ничего против такого не имеет. Прокусывал и губы, и язык, и ключицы, и чувствительное местечко на изгибе шеи и плеча, которое заставляет Сугуру издавать совершенно удивительные звуки – а после старательно свои укусы зализывал… Но что-то подсказывает Сатору, что прокушенному члену Сугуру вряд ли обрадуется. Сугуру полностью отдает ему контроль – и Сатору хочет такое доверие оправдать. Хочет точно знать, что он все делает правильно. Хочет… И Сатору выпускает его член изо рта, не переставая водить по нему рукой, и целует низ живота, и ведет носом по дорожке волос, уходящей к паху и сводящей с ума. Шепчет, ловя взглядом черный взгляд Сугуру: – Мне кажется, ты распадаешься у меня в руках. – Я и распадаюсь, – сорванным голосом отвечает Сугуру. – Это хорошо? – Это восхитительно. Сатору выдыхает, точно убедившись, что все в порядке. И продолжает. И ощущение распадающегося в его руках Сугуру – восхищающее ощущение, потому что Сатору же собирает его и обратно. Потому что самому Сугуру – восхитительно. Потому что от удовольствия Сугуру – собственное удовольствие мурашками бежит по позвонкам. И в следующий раз Сугуру зарывается пальцами в его волосы лишь тогда, когда оказывается близок к финалу. Мягко отстраняет его от себя, сипя низко: – Я сейчас… Низкий полурык-полустон, вырывающийся из Сугуру, когда на ладонь Сатору выплескивается белая субстанция – то, что будет Сатору преследовать в самых восхитительных снах. Во снах будет преследовать то, как Сугуру запрокидывает голову, как прикрывает глаза, как у него острый кадык дергается под кожей. Этот вид Сатору старательно высекает у себя в подкорке, жадно вглядываясь – как что-то невероятно ценное, важное; чтобы никогда, никогда, никогда не забыть. А затем, пока Сугуру пытается отдышаться, Сатору бросает любопытный взгляд на свою руку. Подносит ко рту и пробует на вкус белую субстанцию. Со стороны Сугуру доносится какой-то странный, сломленный звук, но не успевает Сатору даже поднять взгляд на него – тот уже тянет на себя. Уже глубоко, грязно целует, вырывая из Сатору звук, за который должно быть стыдно. Но не стыдно. – Как мне сделать тебе хорошо? – хрипло спрашивает Сугуру, когда отрывается от губ Сатору, и звучит он странно отчаянно, так, будто это жизненная необходимость – сделать Сатору хорошо. И Сатору уже хочет ответить какую-то глупость о том, что ему хорошо, когда хорошо Сугуру – абсолютно честную глупость. Не то, чтобы у него самого есть опыт, на самом-то деле – а интернет по части русалок может выдать только какую-то дикую чушь. Но затем ладонь Сугуру опускается ниже по пояснице, соскальзывает с нее на хвост, нежно поглаживая – и от этого движения у Сатору топорщатся плавники, чешуйки приятно зудят, а из горла вырывается шумный выдох. – Думаю, мы найдем способ, – в результате лишь хрипит он, и сам утягивает Сугуру в жадный поцелуй.

***

И все становится хорошо. И все становится восхитительно.

***

И Сатору всегда гордился тем, кто он есть. Ни единой секунды своей жизни, ни наполненной болью, ни проведенной в клетке – он не жалел о том, что родился русалом. Но сейчас… Сугуру вновь и вновь уходит туда, на берег, к людям – к таким же двуногим, как он сам. А Сатору не может отправиться следом. Сатору не может выбраться за ним из бассейна. Сатору не может пойти вместе с ним в постель. Сатору не может дать ему так многое из того, что способен дать обычный человек – такой же, как сам Сугуру. Сугуру пришлось спроектировать и реализовать целую яхту для того, чтобы Сатору мог находиться рядом. Пришлось в каждый бассейн встроить дурацкий холодильник. Пришлось исхитриться и продумать тоннели в корпусе яхты, чтобы из некоторых бассейнов Сатору мог сам отправляться в океан и возвращаться назад, когда захочет – а не чтобы приходилось каждый раз просить Сугуру таскать его на руках. Хотя тот и так вечно таскает. Это… Звучит изнуряюще, разве нет? Звучит, как что-то, что не сможет продлиться вечность, правда? Сатору никогда не жалел о том, кто он есть. Сатору всегда гордился тем, кто он есть. У Сатору все внутри скручивается от одной только мысли о том, чтобы отказаться от океана, от его глубины и необъятности, от ощущения, которое он дарит. От ощущения свободы. И все-таки. Все-таки… – Если в нашем мире существуют русалки – наверное, должна существовать и магия, – говорит Сатору однажды, избегая взгляда Сугуру и глядя лишь на собственный роскошный хвост, чуть колыхающийся на поверхности воды. На пару секунд повисает молчание, в котором сердце Сатору сбивается с ритма и грохочет так, что он почти уверен – где-то далеко-далеко от этого грохота должны сходить лавины. А затем Сугуру произносит ничего не выражающим голосом: – Почему ты об этом заговорил? Деланно-небрежно дернув плечом, Сатору отвечает, старательно следя за тем, чтобы и голос тоже звучал небрежно – даже если горло его сжимается и слова едва удается вытолкнуть. – Ну, знаешь. Вот это, – и он указывает на свой хвост. – В перспективе выглядит не очень-то практично. Все оказалось бы гораздо проще, будь у меня обычные ноги. Если, конечно… – и он с силой сглатывает, когда глотку скручивает так, что становится трудно дышать; заставляет себя продолжить, презирая то, что голос все же сбивается во что-то сиплое и разбитое: – Если ты хочешь, чтобы это продолжалось. И Сатору не знает, как правильно объяснить, что он имеет в виду под «это». Это – путешествие? Это – свобода? Это – мы? Остается только надеяться, что Сугуру поймет и так – он ведь, кажется, всегда Сатору понимает. И опять – молчание. Тишина. Теперь – более душная, смолянистая; такая, что под ее тяжестью Сатору грузом тянет куда-то ко дну – он усилием воли не позволяет себе этому ощущению поддаться. Не позволяет себе под воду нырнуть – спрятаться в ее спасительной глубине. Кажется – тишина длится вечность. Но затем она разбивается – всплеском, с которым Сугуру спрыгивает в бассейн. И в следующую секунду лицо Сатору обхватывают знакомые руки. И Сатору лишь краем глаза замечает, что Сугуру одетым в воду спрыгнул – а затем обо всем забывает; полностью пропадает, когда их взгляды встречаются. Глаза Сугуру – темные. Мрачные. Тяжелые. Восхитительно опасные. Такие, что от них взгляд отвести невозможно; что до них весь мир Сатору сужается. – Никогда больше не смей такого говорить, – твердо и резко, чуть грубовато припечатывает Сугуру, но затем глубоко вдыхает – и продолжает мягче, все также удерживая взгляд Сатору и ласково его лицо сжимая; не давая отвернуться. – Ты великолепный, Сатору. Ты – самое прекрасное создание, которое я когда-либо встречал. И внешне, и внутреннее. Каждая часть тебя невероятно восхищает – даже когда бесит. Никто из людей, которых я когда-либо знал, с тобой не сравнится. Тебе не нужно меняться. Никогда. Никак. Ни ради кого. Никто того не стоит – в том числе и я. Ты удивительный, потому что ты – это ты. Такой, какой есть. Цельный и прекрасный. Твой хвост – это часть тебя. Твоя любовь к морю – это часть тебя. Я никогда не заставлю тебя от этого отказаться. А если вдруг сойду с ума и все-таки попробую – то уплывай от меня так далеко, как возможно. Это не закончится только потому, что у тебя нет ног. Оно закончится лишь тогда, когда этого захочешь ты. Когда… И только сейчас Сугуру, до этого говоривший твердо, уверенно – сбивается на полуслове, что-то в его взгляде будто идет трещинами; сквозь эти трещины будто сочится болью, уязвимостью – и внутри самого Сатору что-то заходится воем в ответ. Но он не успевает ничего с этим сделать, потому что Сугуру уже глубоко вдыхает – и продолжает все еще уверенно, но чуть тише, ниже: – Когда прогонишь меня от себя. А до тех пор – я сделаю все, чтобы ты мог жить в этом мире, оставаясь собой. Если понадобится – прогну ради этого весь мир под нас, Сатору, – и он подается вперед, и прижимается лбом ко лбу Сатору, и шепчет ему в губы: – Я обещал тебе свободу – а что это за свобода, если ради нее тебе придется жертвовать частью себя? Я собираюсь свое обещание выполнить, Сатору. Ты веришь мне? А у Сатору мелькает мысль о том, что, конечно же, Сугуру и впрямь понял, что за это он имел в виду. А Сатору смотрит в серьезные, темные глаза. Ныряет в их хищную глубину, где всегда таится что-то мрачное, сильное – и вызывающее в Сатору ощущение абсолютной безопасности. Для него самого – безопасности. Он глубоко вдыхает. И выдыхает: – Да. Сугуру улыбается. А Сатору думает о том, что сам ради этой улыбки прогибал бы миры.

***

…я обещал тебе свободу, – сказал Сугуру. …я собираюсь свое обещание выполнить, – сказал Сугуру. …ты веришь мне? – спросил Сугуру. И Сатору – верит. Верит Сугуру и верит в Сугуру так, как ни во что и никогда не верил.

***

Сатору смотрит на Сугуру – и вспоминает его давние слова о том, что иногда человеческие легкие любовью захлебываются, как кислородом. Тогда Сатору не поверил, не понял – и только посмеялся. Теперь же… Ох.

***

Ох.

***

И все становится настолько идеально, что невозможно поверить. …невозможно.

***

Потом Сатору подумает, что, наверное, должен был догадаться. Такой идеал может существовать разве что в книгах. В сказках, которые двуногие создают для себя сами.

***

А реальность – она бьет неожиданно. И наотмашь.

***

Потому что затем, однажды, они останавливаются у одной деревни – и Сатору привычно остается на яхте, пока Сугуру спускается на берег. И все идет по знакомому уже сценарию, и ничего не выбивается из обычного распорядка, из рутинных действий. Абсолютно ничего – поэтому Сатору говорит себе, что и для расстилающейся под кожей тревоги нет абсолютно никаких причин. Их нет. Их нет – и все идет прекрасно ровно до того момента, пока не выясняется, что есть. Пока Сугуру не возвращается. Сугуру с пустыми, остекленевшими глазами. Сугуру, залитый кровью с головы до ног. Сугуру, держащий за крошечные ладошки двух маленьких, таких же залитых кровью девочек. Сердце Сатору на секунду обрывается. А потом принимается бешено ломиться вперед – вместе с самим Сатору: – Что случилось? Сугуру? Сугуру?! Но Сугуру, на него даже не взглянув – просто разворачивается и уходит вместе с девочками в глубину яхты, не обращая внимания на крики. Никогда еще так сильно Сатору не убивал тот факт, что у него нет двух ног, что никакой магии он так и не попытался отыскать – а значит, не может побежать за Сугуру. Проходит десять секунд. Двадцать. Минута. Сугуру не возвращается. Сатору скрипит зубами – и, упершись ладонями в бортик, выбрасывает себя из бассейна. Да, у него нет ног – но у него есть руки, и он не может просто беспомощно оставаться на месте, когда Сугуру там, может, сдыхает к чертям! Так что он принимается упрямо тащить себя на руках вперед, упираясь локтями в пол. Передвигаться получается раздражающе медленно – и все же это хотя бы что-то, лучше вообще полного отсутствия действия!.. Но, когда Сатору оказывается на полпути к двери – в дверном проеме наконец появляется фигура Сугуру, уже полностью чистого, в новой одежде, с влажными, завязанными в пучок волосами и каплями воды, стекающими по шее. Совсем недавно это зрелище весьма заинтересовало бы Сатору – сейчас оно вызывает в нем только прилив облегчения, вырывающегося с рваным: – Чтоб тебя, Сугуру, какого… Но голос Сугуру перебивает его – такой же безжизненный, как и его глаза, глядящие куда-то в точку над головой Сатору. – Что ты делаешь? – Очевидно, до тебя, придурка, пытаюсь добраться и выяснить, не сдох ли ты там еще! – огрызается Сатору – смесь тревоги и страха вырывается из него против воли резкостью. Но Сугуру, кажется, даже не замечает его вспышки. Сугуру уже останавливается рядом, присаживается на корточки. И лицо его – холодное, непроницаемое, лишь сведенные к переносице брови выдают хоть… что-то. И руки его тянутся к Сатору – но вдруг останавливаются в дюйме от кожи. Останавливаются – и Сугуру едва уловимо всем телом отшатывается; маска на лице не вздрагивает – но под кожей начинают ходить желваки. Сатору хмурится. Что?.. Но он не успевает толком задуматься, что это сейчас было – тем более не успевает задать вопрос, когда после секундной заминки Сугуру наконец вновь приходит в движение. И все же берет Сатору на руки. Хотя движения его предельно осторожны – одновременно с этим в касаниях шероховатых широких ладоней не ощущается знакомой нежности, знакомой щемящей бережности; да и держит он Сатору как будто на расстоянии от себя. Ладно. Об этом можно подумать позже. Сейчас есть куда более актуальные проблемы. – Что с тобой? Ты ранен? – принимается Сатору сыпать лихорадочными вопросами, попутно осматривая Сугуру и скользя ладонями по его телу в поисках травм. – Это была не моя кровь, – отрешенно отвечает Сугуру, уже опуская его в бассейн. Сатору замирает. На секунду прикрывает глаза. И тут же выдыхает с облегчением. Хорошо. Хорошо. Но затем напрягается снова, вспомнив крохотные ладони, цепляющиеся за Сугуру; поднимает на него взгляд. – А девочки? И замечает, как на долю секунды талантливо вылепленная маска Сугуру наконец ломается – но очень быстро он закрывается снова, профессионально трещины заклеивает; Сатору не успевает разобрать весь тот ворох эмоций, который на мгновение на него ушатом вылился, вышибая воздух. – Физически они будут в порядке, – отвечает Сугуру, на Сатору не глядя – и мимо Сатору не проходит эта оговорка. Физически. Сердце тревожно сжимается. Он открывает рот, собираясь опять начать сыпать вопросами; собираясь спросить, что вообще случилось… Но Сугуру уже разворачивается, чтобы уйти. Уйти. Он собирается тут же опять от Сатору уйти, чтоб его – и Сатору едва успевает перехватить его за штанину. И прохрипеть отчаянно, почти умоляюще: – Поговори со мной. Сугуру даже не оборачивается, когда бросает бесцветное: – Мне нужно посмотреть, как они. Скрипнув зубами, Сатору с силой выдыхает – и после секундного колебания все же отпускает его штанину, понимая, что не сможет удерживать. Не сейчас. По крайней мере, Сугуру не ранен – если не соврал, конечно. Но ходит он ровно, следов просочившейся крови теперь нигде не видно. Видимо, это максимум, который Сатору сейчас может получить. Все, что ему остается – смотреть в удаляющуюся спину Сугуру, пока сердце больно сжимается в груди.

***

Картинка идеальной жизни ломается вновь – во второй раз. Осыпается кроваво, болезненно и отчаянно. Несопоставимо страшнее, чем в первый. Потому что эту жизнь Сатору по-настоящему хотел – и хочет. Потому что сейчас Сатору по-настоящему в идеал верил – а не убеждал себя в этом. Потому что эту жизнь Сатору не готов отпускать. Не собирается от нее уплывать.

***

Сатору никогда идеала и не требовал. Однажды Сугуру спас его. Может быть, теперь всего лишь настал черед Сатору сделать для него то же самое.

***

Но проблема в том, что попытки поговорить с Сугуру на следующий день все еще ни к чему не приводят. И на день после. И еще на один. Сугуру, кажется… избегает его. Не смотрит на него. Будто Сатору сделал что-то не так – вот только он не знает, что. Не знает, где настолько оступился, если Сугуру перестал ему доверять. И девочек Сатору больше не видит – ощущение, будто их вовсе нет. Не появляется ни топота детских ног, ни детского смеха – хотя его-то как раз и не стоит сейчас ждать, это Сатору прекрасно понимает даже при том минимуме, который знает. Вот только и отголосков детского плача или чего-то подобного не появляется тоже. Единственное свидетельство, что девочки все же здесь – детская одежда, которую в один из дней Сугуру относит куда-то вглубь яхты. Он теперь не похож на прежнего себя. Уходит свет из глаз, оставляя только темноту и пустоту. Улыбка больше не касается тонких губ. На лице проявляется непроницаемая холодная маска. Но Сатору может это принять. Может с этим справиться. Если Сугуру ощущает себя сломленным – это нормально, Сатору будет его держать. Ему просто нужно, чтобы Сугуру позволил себя держать. Чтобы Сугуру поговорил с ним. Но тянется смолянисто время. Стекается вязко в вечность. Все попытки Сатору пробиться сквозь стену встречает тишина. Встречает холод. Встречает мрачная, нерушимая сталь. Он срывается. – Пожалуйста, Сугуру, прекрати бежать от меня, когда я даже не могу побежать за тобой сам! – несдержанно взрыкивает Сатору однажды, когда нервы его уже оказываются на пределе; глубоко вдыхает – и заставляет себя продолжить спокойнее, ровнее: – Пожалуйста, расскажи мне. Поделись со мной. Разреши тебе помочь. Сатору с отчаянием думает, что Сугуру сейчас просто уйдет – как в последнее время делал это каждый раз, снова и снова, день за днем. Но тот застывает. И молчит. Молчит. А потом шепчет безжизненно, на Сатору не глядя: – Мне уже не помочь. И – вот оно. Наконец Сугуру отвечает хоть что-то. Наконец появляется хоть какой-то – мизерный, призрачный – но все же шанс к нему пробиться. Сердце застывает в грудной клетке Сатору. Наверное, сейчас стоит быть бережнее и мягче. Наверное, сейчас стоит осторожно подбирать слова, чтобы опять Сугуру не закрылся от него так накрепко, что не пробиться. Наверное… Вот только Сатору снова и снова пытался быть бережным и мягким. Снова и снова пытался осторожно подбирать слова. Снова и снова, демоны моря! А среагировал Сугуру только тогда, когда Сатору практически на него зарычал. Терпение – на исходе; лишь тонкая нить, которая вот-вот лопнет. И Сатору позволяет ей лопнуть. Сатору жестко и прямо спрашивает: – Почему? Потому что ты кого-то убил? – решив наконец озвучить то, что они день за днем замаливают; он замечает, как и без того напряженные плечи Сугуру распрямляются еще сильнее – но сглатывает чувство вины и все равно твердо продолжает: – Я понял это в тот момент, когда ты вошел окровавленный с двумя такими же окровавленными девочками. Не считай меня идиотом, Сугуру. Пусть Сугуру заорет на него. Пусть сорвется. Пусть выплеснет то, что внутри – Сатору не против. Сатору выдержит. Сатору куда сильнее боится того, что Сугуру сотворит сам с собой, если продолжит молчать. Если продолжит все в себе копить, копить и копить, пока оно окончательно не отравит внутренности; пока не подорвет эти внутренности к дьяволу. Опять – тишина. Но Сугуру не уходит; Сугуру все еще здесь – и Сатору замечает, как сжимаются его кулаки; как напрягаются его плечи. Вот только, когда он наконец все же отвечает – то знакомый низкий голос вновь оказывается лишен каких-либо интонаций. – Ты должен меня ненавидеть. На секунду беспокойство и злость Сатору смазывает удивлением – такого ответа ждал в последнюю очередь. Ненависть. Она в книгах там, бок о бок с любовью. Ей противопоставлена. Может быть, Сатору ненавидит человека, десять лет продержавшего его в клетке – хотя это слово кажется слишком сильным. Для ненависти нужно что-то чувствовать. У Сатору этот человек вызывает ощущение тошнотворной брезгливости и стылого, мрачного безразличия; с таким же ощущениями он мог бы раздавить что-нибудь мерзкое. Очень мерзкое. Но Сугуру? Сатору не знает, что Сугуру должен сотворить, чтобы он мог его возненавидеть. – Почему? – с искренним непониманием спрашивает Сатору. – Ты ведь спас этих девочек, верно? И я уверен – сделал ради этого то, что должен был. Никаких теплых чувств к двуногим Сатору никогда раньше не испытывал. Только не в то время, когда все, что он о них знал – это их грязно-отрешенные, любопытно-лихорадочные, жаждуще-мерзкие взгляды, бросаемые на него сквозь стекло. Это Сугуру был тем, кто рассказал ему, что не все двуногие такие. Что среди них есть и хорошие, светлые люди. Такие, как Сугуру. Такие, которые выбирают быть светом, а не тьмой. И если Сугуру с его верой в людей кого-то убил – то Сатору знает, что это было заслуженно. Что у этого есть настоящие причины – не просто оправдания. Когда-то Сугуру удалось спасти его, обойдясь без жертв – но, очевидно, так бывает не всегда. Потому что реальный мир – не сказка и не идеал. Не красивая картинка, на которую только смотреть, смотреть и смотреть бы – в этой картинке нужно жить. И на ее изнанке всегда найдется грязь. Сатору видел грязь. Видел боль. Видел смерть. Пусть последнее – и очень, очень давно. Сатору понимает. Только после этих слов Сугуру наконец оборачивается. Наконец бросает взгляд на Сатору. Взгляд знакомо темный, но такой пустой, каким раньше не был никогда – Сатору хочется собственными руками эту пустоту прогнать. – Ты не понимаешь, – но в голос Сугуру наконец что-то пробивается. Что-то, похожее на горечь. – Так объясни мне! – не выдерживает и опять взрыкивает Сатору – но тут же делает глубокий вдох и уже спокойнее добавляет, раскидывая руки в стороны: – Подойди ко мне, – когда Сугуру так и не движется, уже в голос самого Сатору пробивается горечь: – Не заставляй меня впервые в жизни возненавидеть то, кем я есть, просто потому что я не могу подойти к тебе сам. Что-то в лице Сугуру наконец – наконец – меняется. Ломается. Наконец проступает какая-то, пусть и неразличимая – но все же эмоция. Наконец пустота глаз разламывается – и чернота захлебывается оттенками. – Ты восхитительный. Ты не можешь себя ненавидеть, – шепчет Сугуру, и в грудной клетке Сатору болезненно сжимается. – Вот и не заставляй меня это делать, – тоже шепчет он, раскидывая руки еще сильнее. Сугуру шумно вдыхает. А затем наконец делает шаг. И еще один. И еще. Наконец опускается на бортик перед Сатору. Тянет к нему руки… И останавливается в дюйме от кожи. Сатору жаждет сам податься вперед, под эти касания; жаждет сам в охапку сгрести – но он сдерживается. Понимает – здесь явно сокрыто что-то важное и для начала нужно разобраться. Потому что в последний раз Сугуру притрагивался к нему в тот самый день, когда Сатору выбрался из бассейна и пытался до него самостоятельно добраться. – Почему ты не прикасаешься ко мне, Сугуру? – в итоге лишь хрипло, с несдержанно скользнувшей в голос болью спрашивает Сатору. Секундная, душная тишина. А затем… – Потому что мои руки все в крови, – отрешенно говорит Сугуру, переводя взгляд на собственные ладони и как-то пусто, будто невидяще на них глядя. – А ты такой чистый, и я… Ох. Так вот из-за чего… В этот раз Сатору не сдерживается, себя не останавливает: он берет руку Сугуру в свою ладонь – и бережно прижимает ее к своей щеке; вторую же ладонь сам прижимает к его скуле. Замечает, что Сугуру лишь в первую секунду дергается; а затем вместо того, чтобы вырваться, он – явно бессознательно – ко второй ладони льнет, к ней ластится. Внутри что-то разбивается. – Никакой я не чистый, – шепчет Сатору. – Во мне достаточно дерьма, ты прекрасно это знаешь. – Ты не понимаешь, – опять повторяет эту идиотскую фразу Сугуру, качая головой – только голос теперь звучит более хрипло, надтреснуто. А Сатору опять настаивает: – Объясни, – но в этот раз мягче, спокойнее, оглаживая большим пальцем остроту скулы. Несколько секунд Сугуру продолжает смотреть пустым взглядом вникуда – а затем наконец вновь заглядывает прямиком в глаза Сатору. И отрешенно, холодно произносит: – Я не жалею о том, что сделал. – Ты спас жизни двух девочек, – твердо, без колебаний отвечает на это Сатору. – Почему ты должен жалеть? Черные глаза Сугуру – затягивают в себя, как черные дыры, но Сатору спокойно встречает этот взгляд. Позволяет отыскать все, что только он отыскать пытается, без страха открываясь целиком и полностью – только надеясь, что Сугуру хоть немного откроется в ответ. Наконец Сугуру шумно выдыхает. На секунду прикрывает глаза. А когда открывает – чернота разбивается, обращается милями и милями кровоточащих руин, и он вдруг притягивает Сатору к себе, и сжимает в руках так судорожно, так крепко, что почти до хруста костей. Но Сатору не против. Сатору в ответ лишь притягивает ближе – и с облегчением выдыхает в макушку. И наконец Сугуру срывается, утыкаясь ему лицом куда-то в изгиб плеча и шеи. И слова вырываются из него сбивчивым, рваным потоком. – Они мучали их. Думали, в них вселился демон. Пытали. Хотели демона прогнать. Это было… Это было ужасно, Сатору. Я не мог оставить все так. Во мне появилась такая злость. Ярость. Она просто выплеснулась наружу. Потому что никто не имеет права так поступать с детьми. Никто и никогда. И я просто… Я… Сугуру не заканчивает, сбиваясь – но Сатору понимает, что именно он так и не договорил. И только прижимает Сугуру к себе еще крепче. Не позволяя ему упасть. – Все в порядке, – шепчет Сатору в темноволосый висок, сглатывая собственную горечь, боль, злость; злость на тех, кто сделал это с Сугуру и с девочками; злость на себя, что не был рядом; сглатывая – потому что на себя и на собственную разруху сейчас плевать; главное – Сугуру. – Ты спас их. Все в порядке. Соль Сугуру пропитывает волосы Сатору – но так лучше. Так лучше. Пусть наконец выпустит.

***

Сатору может это выдержать. Сатору может его держать.

***

После этого все становится лучше. Но в то же время – стократно хуже. Потому что Сугуру больше не избегает Сатору – но он становится… другим. Там, где раньше была вера в прекрасное и светлое – появляется отвращение и тьма. Там, где раньше была вера, что люди могут становиться лучше – появляется одна только ненависть. Человек, который рассказал Сатору когда-то, насколько восхитительным может быть мир. Который показал это. Теперь начинает этот мир презирать. Больше Сугуру не молчит. Но то, что он говорит… – Они омерзительные, – с отвращением выплевывает в очередной раз Сугуру. – Они все такие. Алчные. Злобные. Жадные. Готовые на все ради своего благополучия. Жалкие макаки. На самом деле, Сатору совершенно не осуждает – он может это понять. Может. После того, что Сугуру увидел? Ничего странного в том, что теперь для него мир окрасился в черные тона. Вот только… Сатору кажется, что теперь, видя мир таким – Сугуру теряет себя. Когда-то, лишь впервые его встретив – Сатору думал о тьме и свете внутри. О подбрасывании монетки. О выборе. Тогда это казалось лишь глупыми мыслями. Сейчас… Будто в Сугуру и впрямь всегда было две стороны – светлая и темная, и если раньше побеждала светлая, он сам отдавал ей победу. То теперь также отдает победу темной. Теперь то мрачное и опасное, что всегда улавливалось в его глазах – одерживает верх, все сильнее наливается чернотой, все плотнее увязает в угрозе. И Сатору попросту не уверен, к каким последствиям это приведет. На секунду он задумывается о девочках, которых все еще практически не видит – которые ни разу с ним не заговаривали и не реагируют на его попытки. Задумывается о том, что именно это – то, что они слышат от Сугуру. От Сугуру, который самому Сатору когда-то говорил совсем другое. От Сугуру, который когда-то видел в мире свет – и заставил в этот свет поверить Сатору. Но эти девочки уже увидели и пережили худшее. Наверняка слова Сугуру находят в них абсолютный отклик – и невозможно их за это винить. И Сатору не пугают эти изменения в Сугуру. Его не пугает сам Сугуру. Сатору способен это выдержать. Это все еще Сугуру – его Сугуру, и то, что он теперь… немного другой – ничего не меняет. Потому что он не другой – это тот же человек, просто теперь выпустивший на свободу иную часть себя. И Сатору не собирается от этой части отворачиваться. Не собирается от нее отказываться. Это все еще – его Сугуру, который касается так же бережно, целует так же нежно и крепко, крепче алкоголя.

***

И Сатору никому его не отдаст. Даже темноте.

***

Но потом в словах Сугуру появляется то, что действительно пугает Сатору. По-настоящему. До тошноты и загнанного сердечного ритма пугает. – Если ты когда-нибудь попадешься им на глаза… – говорит Сугуру однажды, когда они сидят на бортике бассейна. И от собственных слов он заметно вздрагивает. И в глазах его вспыхивает дикая смесь ярости и ужаса. И руки его сильнее, почти лихорадочно прижимают Сатору к себе. – Я не знаю, что они сделают с тобой, Сатору, – сбивается в хриплый, какой-то отчаянный шепот Сугуру. – И не могу узнать. Я был слишком беспечным, когда отпускал тебя слишком далеко. Это не может так продолжаться. Сатору замирает. Вся расслабленность, с которой он до этого откидывался на Сугуру – улетучивается; сменяется стальным напряжением. Слова грохотом отзываются, пульсируют в его голове. …когда отпускал тебя так далеко. …отпускал. Как будто Сугуру… Его хозяин. Как будто позволяет Сатору что-то. Как будто имеет право что-то ему запрещать. Кажется, внутри сердце обрывается, обрушивается вникуда – и вот здесь Сатору наконец не выдерживает. Резко отшатнувшись от Сугуру, он вырывается из его рук с разъяренным шипением и соскальзывает с бортика в воду. Но где-то там, дальше, глубже – Сатору все еще надеется, что просто неправильно понял. Что в словах Сугуру был скрыт совсем другой смысл. Что сейчас все проясниться… – Не смей, – произносит Сатору со смесью ужаса и этой идиотской надежды. – Если ты собираешься запереть меня, Сугуру… – Я должен, – лихорадочно отвечает на это Сугуру, даже не пытаясь что-либо отрицать. – Это для твоего же блага. Ты не понимаешь… Надежда схлопывается. Остается только ужас – оголенный, животный. Ужас, который Сатору пытается перекрыть злостью, когда разъяренно рявкает: – Хватит говорить, что я чего-то не понимаю! Только не тогда, когда ты знаешь, через что я прошел. Откуда я вырвался. Только не тогда, когда ты помог мне вырваться! Ты не можешь стать тем, кто опять запрет меня в клетку. Только не ты, Сугуру. Только не ты, который обещал мне свободу. К концу крик Сатору обрывается в отчаянный сиплый шепот. Нет. Нет. Нет. Он может выдержать все. Может выдержать тьму в Сугуру. Изменения в Сугуру. Может выдержать то, что Сугуру сделал. Может безоговорочно все это принять. Чего Сатору выдержать не может – так это того, что Сугуру лишит его свободы. Только не тогда, когда он стал тем, кто эту свободу ему показал. С тех пор, как Сугуру вернулся окровавленным – Сатору ни разу не оказывался за пределами яхты. Из этого бассейна у него нет свободного доступа к океану – но он об этом и не заговаривал. Потому что пытался собственные желания отодвинуть подальше. Потому что Сугуру волновал его сильнее. Потому что не хотел однажды, если вдруг понадобится Сугуру – оказаться где-то там, в глубине вод. А не рядом с ним. Но теперь – вот это. Сатору выдержал все остальное – но это выдержать не может. – Я ведь верил тебе, – хрипит он на выдохе. – Я верил… Верил – так, как ничему и никому не верил. Верил – больше, чем самому себе. И Сатору уже хочет отшатнуться от Сугуру еще дальше, хочет отплыть от него на другой край бассейна – но нежные руки перехватывают. Вместо того, чтобы силой притянуть Сатору обратно – Сугуру сам подается к нему ближе. Чернота глаз напротив – бездна. Отчаяние. Мрак. И опасность. Сугуру целует его – ласково целует линию челюсти. Скулы. Шею. Целует, перемежая поцелуи и обрывистые слова. – Я понял. Я понял тебя, Сатору. Только останься. Останься. …и Сатору остается. Постепенно расслабляется, позволяя успокоить свой ужас, утихомирить его, приручить его – и вновь прижимается к Сугуру. Он думает, что на этом разговор окончен и тема закрыта. Что больше Сугуру об этом не заговорит.

***

И он не говорит.

***

Просто на следующее утро Сатору просыпается – и обнаруживает, что бассейн, в котором он уснул, обнесен стеклом. В первую секунду Сатору впадает в ступор. А потом его накрывает паникой и ужасом – куда более мощным, чем прошлым вечером. Он кричит. Он бьется. Он умоляет. Сугуру опускается на корточки по другую сторону стекла и смотрит больными отчаянными глазами. – Пожалуйста, перестань. И… – Так будет лучше. И… – Ты поймешь. И… – Только не рань себя, Сатору. Сатору… – Выпусти меня, – хрипит Сатору в ответ, царапая ногтями стекло – но взгляд Сугуру лишь становится еще отчаяннее и болезненнее. – Я выпущу. Выпущу – позже, – сбивчиво обещает он, смотря глазами, в которых чернота фонит призраком безумия. – Я отыщу такое место, которое никто не найдет. И я построю дом для тебя. Он будет намного больше и лучше, чем то место, где ты жил когда-то. И тебе там будет хорошо. Нам там будет хорошо. Я построю тебе огромную клетку и никогда больше тебя из нее не выпущу, – переводит его слова Сатору. Он отшатывается. А затем…

***

…затем Сатору смеется. Заходится громким диким хохотом. Хохотом, который отдает тем же безумием, что и глаза Сугуру – и как только Сатору не замечал? Или он просто не хотел замечать? А может, все он замечал – и это безумие тоже готов был принять до тех пор, пока оно не попыталось его задушить? Сатору смеется, потому что – какая ирония. Тот, кто спас его – его же и убьет. Планомерно разрушит изнутри – но из благих намерений, конечно же. Ведь Сатору всегда ощущал себя с Сугуру в безопасности. И теперь, ради его безопасности – Сугуру собирается уничтожить то, кем Сатору является. Какая. Ирония. Сатору смеется. Смеется. Смеется. А Сугуру встречает его смех тишиной. Смея смотреть так, будто понимает. Сатору смеется.

***

Сатору. Задыхается.

***

Когда смех наконец затихает – наступает абсолютная, непроницаемая тишина. Больше Сатору не кричит. Не бьется. Не умоляет. Лишь забивается в дальний угол бассейна – и остается только там. Он никак не реагирует на слова Сугуру. Он ничего не ест. Он движется только, если пробравшийся в клетку Сугуру пытается его коснуться – отшатываясь. В конце концов, Сугуру попытки прекращает. – Поешь. Пожалуйста, Сатору. Ты так умрешь. Сатору молчит. Он не говорит, что предпочтет умереть, чем оказаться снова запертым – потому что это очевидно. И потому что просто не находит в себе сил на слова. В конце концов, Сугуру замолкает тоже. Садится у стеклянным стен. И лишь смотрит. Как когда-то.

***

Сатору остается в клетке.

***

Так проходит день. Или три. Или вечность. Пустая, пропитанная тьмой и стылым, омертвевшим отчаянием вечность. Сугуру почти постоянно – там, за стеклянной стеной. Но Сатору замечает лишь краем глаза, пока эти стеклянные стены все сильнее сжимаются вокруг его глотки. Пока душат. Душат. Душат. А затем, однажды, Сугуру уходит куда-то с яхты вместе с девочками – кажется, он даже объясняет, куда, но Сатору не слышит. Не слушает. Так он остается один. Один. А потом до мутного сознания наконец начинает в полной мере доходить. О д и н. Сатору моргает. Оживляется. Отлипает от стенки, к которой почти постоянно прижимался с тех пор, как проснулся однажды – и узнал, что его предал единственный, кому доверял. Оглядывается вокруг себя. В ушах звенит, в теле – слабость, но Сатору игнорирует это. Он осматривает свою новую стеклянную клетку – и понимает, что стекло в ней куда тоньше, чем то, которое было в предыдущий его клетке. Да, руками пробить такое он все еще не сможет. Но хвостом? Что-то в Сатору просыпается. Зажигается. Резко двинувшись вперед – он затормаживает, когда мир перед глазами начинает идти рябью. В эту секунду Сатору впервые жалеет о том, что несколько дней – или несколько вечностей – ничего не ел. Но потом он смотрит на оставленную для него вне холодильника, на бортике бассейна еду; Сугуру постоянно ее меняет, так и не тронутую. И направляется туда. Сатору немного мутит от того, как быстро он заталкивает в себя еду после нескольких дней голодовки. Но он игнорирует это. Отбрасывает от себя пустую посуду. Примеряется. И со всей силы, которая у него есть, бьет хвостом по стеклу. Ничего. Бьет еще раз. Ничего. Бьет снова. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Сатору скрипит зубами – и отказывается сдаваться. Он бьет, пока боль в хвосте не становится непрекращающейся. Он бьет, пока на стекле не появляется кровь. Он бьет, пока по стеклу наконец не расходятся первые трещины. Вот оно. Вот оно. Игнорируя кровь, боль, тошноту, слабость, головокружение – Сатору вкладывает все силы в еще один удар. Стекло ломается. От облегчения из него вырывается всхлип. Осколки впиваются в хвост – но Сатору игнорирует это. Сатору игнорирует осколки, впивающиеся в его ладони, в его предплечья, в его торс, когда он подтягивает себя и выбирается из бассейна. Сатору игнорирует, принимаясь тащить себя на палубу. Сатору игнорирует – потому что Сугуру может вернуться в любую минуту. Потому что Сугуру… – Сатору! …Сугуру возвращается, когда Сатору уже собирается соскользнуть в воду. Его отчаянный, полный ужаса и боли вопль заставляет Сатору застыть. Он говорит себе не оборачиваться. Говорит себе закончить то, что начал. Говорит себе. Говорит… …он оборачивается. И разбивается. Эта боль – гораздо сильнее боли от осколков в его теле. – Пожалуйста, Сатору, – шепчет Сугуру, бледный, наполненный ужасом. Выглядящий, как мертвец. В его темных глазах боли столько, что нутро Сатору против воли на нее откликается, воем заходится. Что в Сатору просыпается знакомое желание всю ее себе забрать. Но вот Сугуру делает осторожный шаг вперед – шаг по алой дорожке, состоящей из крови Сатору; уродливая, страшная версия пути, который они друг к другу прошли. Нынешняя версия. И вместо того, чтобы иррациональному желанию поддаться, Сатору лишь скользит ближе к краю выступа, за которым – океан. В ту же секунду Сугуру резко останавливается. Они оба понимают – Сугуру не успеет до него добраться. Сатору соскользнет раньше. Поэтому Сугуру застывает статуей – лишь руки поднимает в сдающемся жесте. Вновь принимается отчаянно, сбивчиво шептать: – Пожалуйста, вернись ко мне. Пожалуйста, Сатору. Ты ранен. Ты умрешь там. А я… – шумный выдох. – А я умру без тебя. А потом – контрольный. Отчаянно. Наживую. По внутренностям. – Я люблю тебя. Сатору не дышит. Сатору мертв. Сатору – пустота в оболочке тела. В глазах Сугуру – океан тьмы, бездна опасности. В глазах Сугуру – любви столько, что Сатору захлебывается. Захлебывается – пока любовь эта отчетливо мешается с нежностью. С потребностью. С жаждой. С мраком. Мешается с безумием. Но в то же время – сейчас взгляд этих глаз кажется яснее и осознаннее всего, что Сатору видел с того самого дня. Со дня, когда идеал их уютной жизни-на-двоих начал рассыпаться острым, колючим песком. Песком, раздирающим внутренности в кровавое месиво. Сильнее всего Сатору хочется этого – прислушаться. Вернуться. Хочется назад, в крепкие и надежные руки Сугуру. К губам Сугуру. В объятия лучшего, что случалось в жизни Сатору. Сильнее всего. Но… – Ты любишь меня достаточно, чтобы дать мне свободу? – шепчет Сатору, потому что где-то там, глубоко-глубоко внутри – все еще слабо тлеет надежда. Сугуру открывает рот. И закрывает. Это – весь ответ, который Сатору нужен. Секундная заминка стала громче любого крика; огарок надежды – в пепел. Если Сугуру сейчас попытается исправиться, начнет что-то обещать – это будет ложью. И Сугуру понимает, что Сатору это знает. Конечно же, понимает. Сатору. Разбивается. Привкус свободы был сладким там, на заднем сидении машины Сугуру, когда он увозил Сатору подальше от клетки. Привкус свободы был сладким, когда Сатору вместо того, чтобы уплыть далеко-далеко в море – вернулся к Сугуру. Выбрал Сугуру. И Сатору готов был оставаться с ним, несмотря ни на что. Готов был отдать ему все. Тело. Душу. Даже чертову свободу. Сатору был готов отказаться ради него от своего хвоста. От океана. От части себя. Но все это лишь до тех пор, пока его свобода была бы отдана добровольно. В голове эхом раздаются полузабытые, призрачные слова Сугуру. Слова, которым Сатору тогда не придал значения, потому что был уверен, что они никогда не воплотятся в жизнь. Потому что куда сильнее цеплялся за другие его слова. Но они все равно засели глубоко в подкорке – потому что Сатору всегда запоминал то, что говорил ему Сугуру. А теперь… Твоя любовь к морю – это часть тебя. Я никогда не заставлю тебя от этого отказаться. А если вдруг сойду с ума и все-таки попробую… …то уплывай от меня так далеко, как возможно. Какая. Ирония. Оказаться запертым в клетке насильно? Рукой Сугуру – того, кто о свободе ему рассказал, кто свободу ему показал? Того, кто свободу ему обещал? Того, кому Сатору безоговорочно верил? Больше. Чем. Самому. Себе? Может быть, после этого Сатору останется жив снаружи – но он умрет внутри. А при таких условиях. Лучше умереть совсем. Темная бездна родных глаз простирается перед ним – прекрасная бездна, которой Сатору был готов безоговорочно себя отдать. Еще недавно он не знал, что Сугуру нужно сделать, чтобы получилось его возненавидеть. И не знает до сих пор. Я тоже тебя люблю, – думает Сатору. И выдыхает: – Прощай. Под крик Сугуру он падает в океан.

***

У свободы привкус горечи.