Deal with the Devil

             

[вторник, 3 июля, 2012 год]

             

«— Здравствуй, Мако-тян. Ты долго шёл…

      

— Ты на время хоть смотришь иногда? — проворчал в ответ Ханамия. — В трусах выловил…

      

— Хорошо хоть, не из бабы вытащил…

      

— Что надо-то? Ни в жизнь не поверю, что ты просто соскучился.

      

— Ты разбиваешь мне сердце, — этот его театрально огорченный вздох.

      

— Да-да, — скучающе протянул Ханамия. — Часто и с большим удовольствием.

      

— Жестокий, как и всегда… — восхищение было таким же театральным, как и огорчение несколько секунд назад.

      

— Переходи к делу, Шоичи. Или я вешаю трубку, — своего рода ультиматум, чтобы сократить разного рода лирические отступления и переходы.

      

— Все такой же нетерпеливый, — отозвался Имаёши. — Сможем… — пауза. — …встретиться сегодня? — неожиданная просьба. — Есть разговор…»

              Ханамия Макото так и не лёг спать. Он вообще был не из тех, кто подолгу разлеживается в постели. Хотя и бывали редкие моменты, когда мог распахнуть глаза в полдень, но чаще случалось то, что не спал вовсе. И дело не в каких-то отлаженных внутренних часах, нет. Скорее уж, за все это парень должен был благодарить свою бессонницу.        Собственно, именно поэтому Шоичи и смог до него дозвониться в это время — Ханамия, как обычно, ещё не спал и даже не собирался. А теперь их неожиданный и недолгий телефонный разговор прокручивался в голове то меняя темп, то становясь на паузу для осмысления и первых предположений.        Стоит сказать, что Имаёши звонил ему не так уж и часто, и ещё реже даже не с предложением, а с просьбой встретиться. Из этого само собой вытекало то, что произошло нечто примечательное — по пустякам он бы дёргать не стал.        Интрига цепляла, становясь чем-то вроде «Кота Шрёдингера» до назначенного часа. Многим претило подобное подвешенное состояние, им нужен был чёткий ответ. Ханамии тот тоже был нужен, но, в отличие от тех самых «многих», он находил своё особое удовольствие в том отрезке времени, пока кот в мешке и ещё ничего не ясно — все же это слишком плодородная почва для разного рода предположений и гипотез, от чего не отказаться так просто, к тому же, этот период всегда мог стать необходимой отсрочкой, которой можно было воспользоваться для того, чтобы, благодаря словам или действиям, сделать предполагаемый и желанный ответ единственно верным, исключая само существование второго варианта. Возможно, именно поэтому Макото пребывал в приподнятом настроении, несмотря на то, что в очередной раз не выспался — благо, недостаток сна был слишком привычен, воспринимаясь уже чем-то естественным, чтобы обращать на подобное внимание и придавать этому хоть какое-то значение.        Матери дома, к слову, не было. В последнее время та все чаще оставалась у своего любовника, что было к лучшему — играть в идеальную семью, чтобы она имела возможность хвастаться «идеальным, умным и таким замечательным сыном», утомляло больше, чем во времена средней школы, когда Макото старался усерднее.        Чашка крепкого горячего кофе и сигарета помогли окончательно собраться — своего рода «утренний ритуал», как часть своей собственной уникальной религии. Как там говорил Джон Драйден? Ах, да… точно. «Сначала мы формируем привычки, потом привычки формируют нас.» — что-то вроде этого. Что ни говори, а привычки — это как маленькие кирпичики, из которых складывается жизнь каждого. Люди часто не замечают их, но именно эти самые привычки определяют, как люди проводят день, как реагируют на стресс, и даже то, насколько они счастливы. Если верить книгам по психологии, привычка — это поведение, доведенное до автоматизма. Человек, имеющий определенную привычку, чаще всего проявляет ее не по своей воле: в мозге заложен этот шаблон. Шаблоны возникают для того, чтобы человеческий мозг экономил энергию. Во-первых, от природы люди склонны экономить энергию: этот механизм достался от далеких предков, которые были вынуждены тратить много сил на охоту и собирательство. Во-вторых, что касается непосредственно мозга, сегодня люди получают гораздо больше информации, чем прежде: средневековый сельский житель получал за всю жизнь столько же (а то и меньше) информации, сколько сейчас человек в среднем получает за день. Поэтому неудивительно, что этот орган экономит энергию еще больше, чем раньше. Так что, привычки не просто важны, без них не было бы личности. От того и отказываться от них — задачка не из простых. Вот Макото и не отказывался.        Есть что-то Макото не стал: он вообще почти всегда пропускал завтрак — это не какая-то блажь, просто чаще всего в утренние часы ему и кусок в горло не лез. Сегодня было так же, как и предыдущие дни. Поэтому, привычно обойдясь без завтрака, Ханамия направился прямиком в душ, чтобы окончательно взбодриться, закрепив тем самым эффект кофе, и привести себя в порядок. На все про все ему понадобилось минут двадцать, не больше. После оделся, собрался и вышел из дома, направляясь на встречу с Имаёши — тот назначил её неожиданно не где-то в кафе или в парке, а непосредственно у себя дома, что только добавляло интриги.        Имаёши жил не близко и не далеко, расположившись в аккурат посередине этих определений. Если так подумать, это было удобно, насколько слово «удобно» вообще подходило к человеку, у которого подчас был особый талант выводить из себя одним своим существованием где-то там «не-близко-и-не-далеко». В чем же удобство? Просто, когда тошно было от одного его лица: Имаёши жил «не близко». А когда не помешало бы встретиться — «не далеко». Практично. И для оправдательных отмазок сгодиться, хотя не то, чтобы Ханамия хоть где-то оправдывался: это для виноватых, стремящихся объяснить своё поведение, а не для тех, кто этой самой вины особо не чувствовал, да и объяснять тем, кто-то что-то не понял, не стремился, благотворительность — не в списке его хобби.        К слову, особо прихорашиваться не стал: удобные джинсы, темно-зелёная футболка и лёгкая чёрная толстовка. Единственный элемент так называемой «выпендрёжной роскоши» — приятно и ненавязчиво пахнущий одеколон, и то… чтобы не прицепился какой-нибудь душок из метро, а не для чего-то ещё. Все-таки это не свидание. Хотя в средней школе их периодически принимали то за парочку, то за друзей, то за непримиримых соперников: такие вот непонятные отношения, про которые их частенько спрашивали. Ханамия даже пару раз в шутку ответил: «Затянувшееся сексуальное напряжение с обоюдным убийством в качестве развязки. Почти Ромео и Джульетта, только без слезливой драмы, розовой мишуры и чокнутых родственников.» — не совсем правда, не совсем ложь, но звучало отлично. Поэтому удобные джинсы, темно-зелёная футболка, лёгкая чёрная толстовка и ненавязчиво пахнущий одеколон, в качестве «выпендрёжной роскоши» подходили идеально.        Надо сказать, в метро был уже минут через десять с небольшим — не засекал, но ощущения вряд ли обманывали.        Несмотря на раннее утро, было довольно-таки многолюдно. Не час пик, конечно, но комфортного было мало — прямо как в окружении скопища тараканов. Впрочем, это уже привычное и никак не помешало парню ловко протиснуться между людьми и юркнуть в нужный вагон, забиваясь в самый угол — сразу становилось ясно, что знал: «как-все-работает» и «что-надо-сделать-чтобы-иметь-минимальный-комфорт».        И с чего только он понадобился Имаёши? Если бы что-то простое, он бы сказал сразу и, скорее всего, получилось бы все решить по телефону. Но… нет. И словом ни о чем не обмолвился. Так что, это явно не что-то просто. Мало того… Ханамия предчувствовал, что ему это «что-то» не понравится, иначе слова Имаёши не звучали бы так осторожно и напряжённо. Даже любопытно…        А вагон все нёсся вперёд по рельсам.        Рядом с Макото стояла девушка, притиснутая к его боку каким-то байкером. Байкером? Только если судить по впечатлению от его внешнего вида, навеянным старыми американскими фильмами. А так… жирный боров в кожаной куртке — и раз едет на метро, на мотоцикл ещё накопить не успел — хотя Ханамия в его случае точно не стал бы тратиться на нечто подобное, ведь казалось, что даже самый крепкий «железный конь» развалится под ним, если тот не продаст его раньше за пару бургеров. Ещё густая и массивная борода. Куда же без бороды? Примечательное в ней было то, что там застряли кусочки какой-то еды — кажется, яичница, но точной уверенности не было. Словно этого было мало, от него несло потом — отвратительный запах прогорклого бекона щекотал ноздри, буквально разъедая слизистую.        Девушку, к слову, было почти жалко. Она, конечно, выставила между собой и тем мужиком сумку-портфель, в качестве преграды, но это мало помогало. Ханамия видел, как та морщила нос, тщетно пытаясь сконцентрироваться на карточках в руках, на которых было написано что-то от руки, и при этом держать тот мизер дистанции, отвоёванный ее сумкой.        Возможно, окажись на месте Макото кто-нибудь по типу «Киёши Теппея», то, не выдержав чужих страданий, тот бы с едва уловимым вздохом аккуратно тронул девушку за плечо в попытке привлечь ее внимание. Но сколько бы осторожности и деликатности в свой жест он ни вложил, она бы все равно вздрогнула всем телом, едва не выронив карточки, от одного единственного прикосновения — пряма как в дурацких мелодрамах. Да, Киёши Теппей, точно уступил бы ей своё место, становясь уже чуть более значительной преградой между ней и тем безымянным и весьма условным «байкером», чем какая-то сумочка. А та в ответ даже одними губами беззвучно проговорила бы «спасибо» — что вполне бы искупило те неудобства, с которыми столкнулся бы в итоге Киёши, мягко улыбнувшись в ответ на ее благодарность.        Омерзительно приторная картинка, пропитанная рыцарским благородством — Ханамия даже тряхнул головой, словно в попытке избавиться от мусора в своей голове.        А вскоре Ханамия и вовсе вышел из вагона на нужной станции. Та девушка со своими карточками в руках осталась позади, и как только двери закрылись за ней, она исчезла из его памяти, будто просто приснилась ему несколькими мгновениями ранее где-то между станциями и навеки канула в небытие. Макото вообще не запоминал лишних людей, за которых невольно цеплялся взгляд, пока сам он блуждал в потоке бесконечных мыслей. Ещё немного, и его палец оказывается вдавлен в кнопку звонка на воротах. Сегодняшнее «недалеко» до Имаёши заняло от силы минут двадцать.        Внутри тикают стрелки, нарезая время до того, как дверь откроется, на идеальные ровные ломтики — получается эдакий ожидательный пунктир.               …раз.       

…два.

      

…три.

       …четыре.       

…пять.

      

…шесть.

       …семь.       

…восемь.

              Именно на счёте «восемь» звучит сигнал замка. Ворота открываются, позволяя зайти во двор Имаёши. Дважды уговаривать Ханамию не пришлось. Хотя непосредственно до дома, до входной двери дойти все равно не вышло — к нему вышли на встречу.        Беглый взгляд позволил оценить состоянии Имаёши. Склеры глаз покраснели и обзавелись парой лопнувших сосудов, в качестве украшения — похоже, он тоже не спал сегодня. Печать усталости не смогли скрыть даже очки, которые подчас выступали отличной преградой. Однако расстроенным не выглядел, впрочем, как и обрадованным. Скорее уж, задумчивым, словно столкнулся с чем-то неожиданным, непонятным и теперь находился в замешательстве.        Ханамия заинтригован. Такого Шоичи он не видел уже давно.              — Дай угадаю, — вместо приветствия сказал Макото. — Наконец, решился избавиться от своего радужного гения, но ручки марать не хочется?        Нет, конкретно лично против Аомине ничего не имел — общались-то пару раз от силы. Можно даже сказать, что Ханамии было откровенно плевать, существует ли тот в этой действительности или нет. Но да… если бы кто-то в команде Макото вдруг на пафосе заявил бы нечто вроде: «Единственный, кто может меня победить, — это я сам.», очнулся бы в больничке. Жестоко? Как для Ханамии, подобное было высшим проявлением заботы о ближнем и о своём «подопечном» — ведь где ещё проветривать голову и лечить ментальное здоровье, как не в больничке?.. где-то между травматологией и реанимацией, что напрямую будет зависеть от удачливости «ближнего» и настроения самого Макото.              — Если бы это было так, решить все можно было и по телефону, — отозвался Шоичи, поправляя очки.              — И то верно, — хмыкнул Макото, прекрасно понимая, что на деле своего «аса» Имаёши бы не отдал. — Так… что там у тебя?              

***

                    Первый вопрос после всей выложенной истории: «Ты точно уверен, что это не похищение?». Хотя… нет. Не так. Когда история только отзвучала Ханамия попросту не поверил — звучало как нечто сюрреалистичное прямиком из области фантастики. И Макото продолжал не верить до тех пор, пока своими глазами не увидел игрока «Сейрин», спящим в доме Имаёши. Но даже тогда сначала проскочила мысль о том, что спать стоило бы больше… легче поверить, что словил странный микросон, чем в то, что было прямо перед ним. И лишь после всего в голове замаячил тот самый вопрос: «Ты точно уверен, что это не похищение?» — впрочем, вслух тот задан все же не был.        В итоге, они вдвоём расположились в беседке на улице, чтобы не будить неожиданного гости Имаёши. Друг напротив друга. На столе две чашки свежесваренный кофе, никакого растворимого сублимата — Имаёши всегда был гостеприимным хозяином, хотя порою от этой отточенной и концентрированной вежливости у Макото случалось несварение, но это детали.        Сидели, к слову, в молчании. И дело не в том, что поговорить было не о чем, скорее, было о чем подумать.        Ханамия даже невольно вспомнил одну из лекций с экономического курса, который посещал больше от скуки, чем из чистого интереса: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?» — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в самый неподходящий момент. На этой лекции рассматривались основные вероятностные инструменты, необходимые финансовому аналитику для прогнозирования и решения многих реальных проблем, связанных с риском, — естественно, в рамках изучения количественных методов по программе CFA. Все инвестиционные решения принимаются в условиях риска. Инструменты, которые позволяют нам принимать решения последовательно и логично в этой ситуации, относятся к категории вероятностных.        И если бы речь шла об инвестициях, все было бы гораздо… проще? Макото умел читать людей, предсказывать их поступки, но, что ни говори, было легче прогнозировать финансовые показатели и цены облигаций, чтобы они справедливо компенсировали риск дефолта, чем предсказать обычное событие в жизни, не запутавшись в ее хитросплетениях. Вроде думал, что справляется, и справлялся, но подчас случалось, что член, надёжно укреплённый виагрой, мог дать осечку — от постыдных неудач стопроцентной страховки не существовало, к сожалению. «Бухгалтерская теория вероятностей» и «жизненная теория вероятностей» — как два разных мира.        Неприятно. Но если думать объективно, то никак не вышло бы предсказать то, что игрок команды «Сейрин» после проигрыша начнёт преследовать капитана той команды, которая их победила. Нет, если бы подобное случилось из мести за поражение, то все легко укладывалось бы в таком понятие, как «прогноз» — даже слишком логично. Но этот пацан, безмятежно спящий в доме Имаёши так, словно это было самым безопасным местом во всем чертовом мире, оказался одержим совсем не местью. Он хотел, что Шоичи его потренировал.        Честно? Когда Ханамия только услышал об этом, даже присвистнул. Что тут сказать? У парнишки яйца что надо, не зассал, в отличие от всех этих фанатиков доброты, справедливости и всего в таком духе, другие члены его команды на подобное был точно не пошли — у Макото аж в паху защекотало. Остроты всему придавала ещё и сама мысль о лицах идиотов из «Сейрин», когда все вскроется.        Впрочем, вопросы ещё оставались. Это какие же? С чего Имаёши ввязываться в весь этот «блудняк»? И зачем он позвал Ханамию. Вряд ли ради того, чтобы просто похвастаться — тот не из таких. Что тогда?.. Толковых предположений не было, что, в общем-то неудивительно, учитывая саму исключительность ситуации.              — Неужели тебе впервые нечего сказать, Мако-тян? — Имаёши отпил немного кофе из чашки, разнося сгустившуюся тишину вдребезги.              — Просто не понимаю.              — Ты-то?              — Я-то, — вернул обратку, пока собственные губки скривились во флере лёгкого раздражения. — У этих рыцарей-«Сейрин»-без-страха-и-упрёка всегда в заднице зудит от справедливости и прочей херни. Они так настойчиво одаривают всем этим каждого встречного, что впору уже биться в конвульсиях и молить о пощаде. Зачем тебе ввязываться в это? — спросил напрямик. — Только не загоняй про чистый альтруизм. Ни в жизнь не поверю.              — Думаешь, я не способен помочь ближнему? — откинулся на спинку стула.              — Благотворительность? Решил стать в один ряд с Биллом Гейтсом, Уорреном Баффетом и Джорджем Соросом?— изогнутая бровь ясно говорило о том, что думал Ханамия об этом всем.              — До них мне ещё далеко. Но все мы с чего-то начинаем, разве нет?        Вот поэтому Ханамия не часто позволял себе встречи с Имаёши.        Помнится, в школьные годы их часто сравнивали. И это сравнение всегда было не в пользу Макото. А все, потому что тот прекрасно владел своим ублюдским языком: когда нужно мог быть ангелом со всем этим своим словоблудием, причём, настолько, что можно упустить тот момент, когда бесчисленное количество слова собеседнику уже затолкали в глотку так, что остается только задыхаться и молчать. Завидовал ли Ханамия? Ни капли. Он знал, что они с Имаёши были практически одинаковые, различаясь лишь оберткой. Но… да, эта совсем не та причина, из-за которой встречи случались нечасто. Макото просто не нравилось та пограничная полярность собственного диапазона, невписывающаяся в какую-либо логику, которую он испытывал при встречах с Шоичи. О чем речь? Ну, это можно описать примерно так: «Так бесит, что от этого даже член стоит.», эдакое «guilty pleasure» — сомнительное состояние, с какой стороны ни посмотри.        Иной раз Ханамия бы подумал, какое лицо будет у этого чертового лиса с кансайским акцентом, если прямо во время разговора достать член и подрочить. Но… Макото не сделал бы этого. Стеснение? Очень смешно. Просто эксперимент того не стоил. И без того знал, что Имаёши даже в лице не изменится, а в конце участливо предложит салфетки. И это была первая. Вторая же заключалась в том, Ханамия совершенно не горел желанием признавать перед Шоичи, что ему во время их разговоров вообще приходила мысль о том, чтобы достать член и подрочить — от подобного сильно разило чем-то таким… пораженческим, хотя и нельзя сказать, что они друг с другом в чем-то соревновались, уж точно не в том, кто первый на кого подрочит.              — Помочь ближнему, да? — протянул Макото, прокручивая чашку, прихватив её сверху большим и безымянным пальцем, по блюдцу. — Ты, скорее, поимеешь ближнего, назовёшь это «помощью» и тебя ещё за это поблагодарят.        Практически любой на месте Имаёши засмущался бы и покраснел, а после обязательно бы принялся отстаивать свою честь с видом оскорбленной монашки. Но тот, обоюдному счастью, не умел ни того, ни другого: а ведь в средней школе Макото пытался заставить его смутиться и покраснеть, даже пускал в ход многоходовки, но в какой-то момент пришлось принять тот факт, что всего этого просто не было в функционале Шоичи.        Почти жаль. Именно что «почти». Хоть и не выйдет увидеть красные щеки, Ханамия по-своему почти рад отсутствию смущения. Подобное даже освежает. Пусть Макото и любил выводить людей на эмоции, доводить их до края и качать на всех этих безумных качелях, проверяя психику на крепость и Устойчивость, получал от этого удовольствие, но… в это же время он раздражался, каждый раз натыкаясь на одинаковую будто штампованную реакцию, эмоциональную ограниченность. «Почти жаль. Почти рад.» — примерно так же, как с «неблизко» и «недалеко» и «Так бесит, что от этого даже член стоит.»… пограничная полярность, где-то каким-то неизвестным мирозданию образом удерживается свой непонятный баланс, в этом и есть весь Имаёши, по крайней мере в путанном и ломанном восприятии мозаичного типа Ханамии.              — Это даже оскорбляет, Мако-тян, — с наигранным огорчением, растягивая гласные, проговаривает он.              — Последнее, в чем тебя можно обвинить, так это в чувствительности, — доносится насмешливо в ответ.        Имаёши на это ничего не сказал. Лишь тонкая линия губ, которую многие принимали за улыбку, стала длиннее.        Молчание вновь сгустилось в беседке. Но в этот раз Ханамия не пытался его разрушить — не его черёд. Тот вопрос, который он хотел задать, уже прозвучал, Шоичи его слышал, повторять же что-либо не числилось в привычках Макото. К тому же, возникшая пауза весьма удобно заполнялась вкусным кофе — жаловаться решительно не на что.              — Просто решил разбавить рутину, — ответ все-таки прозвучал. — Мне кажется, будет любопытно.              — И все? — Ханамия точно знал, что это не все, точнее, был уверен, что Шоичи со своей занятостью не согласился бы ради простых «разбавить рутину» и «любопытно», этого недостаточно.              — Плюс, посчитал, что иметь в должниках одного из «Поколения Чудес» мне не помешает.              — С этого и надо было начинать, — хмыкнул Макото. — Что он пообещал хоть?              — Сказал, что сделает, что угодно, если это не навредит его команде.              — Щедро, — цокнул языком Ханамия. — Но я бы на твоём месте «посчитал» бы ещё раз, — продолжил. — Он и заднюю может дать.              — Об этом не стоит волноваться, — Имаёши сделал ещё пару глотков. — «Хорошие мальчики» не нарушают своих обещаний.              — Рад за тебя, — последовал ответ. — Только вот не пойму… — постучал пальцем по чашке. — …я тебе зачем? Или уже не можешь без зрителей? — прозвучало довольно двусмысленно.              — Так интересно?              — Просто сгораю от любопытства, — едко.              — Мне нужны не зрители, а участники, — прозвучало так просто, лаконично и непринуждённо, словно Имаёши говорил о погоде, в то время как у Макото на пару мгновений чуть шире распахнулись глаза в явном удивлении.              — А так с виду… — Ханамия взял себя в руки довольно быстро, от чего те короткие мгновения с распахнутыми глазами могли восприниматься не более, чем галлюцинация. — …и не скажешь… — усмехнулся, из-под верхней губы мелькнули зубы, открывая вид на чуть заострённые клыки, которые придавали его виду хищные черты. — …что у тебя столь странные и извращённые предпочтения, — реплику про «участников» Макото предпочтёт принимать за шутку.              — Не представляешь насколько…              — А если серьезно?..              — А я и не шутил, — ещё один простой ответ Имаёши в копилку других таких же. — Хоть я и согласился его тренировать, но опыта в этом году меня нет. Если ты помнишь, для своей команды я только капитан, ты же…              — И капитан, и тренер, и тюремный надзиратель, и скорая помощь, и психиатр, — усталое перечисление. — Да, я понял, что ты имеешь ввиду. Я не понимаю, на кой черт мне в это вписываться? Мне, в отличие от тебя, ничего не обещали. И вряд ли сделают это, учитывая, что случилось с их центровым. И после этого ты пытаешься повесить на меня их мелкого питомца?              — Как там было? Главное кормить по часам и выгуливать вовремя. Тебе ли не знать, что питомцам вообще не так уж много нужно, чтобы гавкать по команде? — поправил очки. — Что до обещаний… Хорошие мальчики добрые и щедрые. Они умеют быть благодарными, — парировал Имаёши. — И разве тебе не будет приятно поиграть с маленьким сокровищем «Сейрин», на которое они так надеются в этом году?..        Черт.        Вот почему Ханамия никогда бы не сел с Имаёши за один покерный стол…       

***

                    Макото не согласился.        Да, Макото и правда не согласился. Проблема состояла в том, что он и не отказался. Окончательный ответ, который мог добавить хоть каплю определённости, так и не прозвучал. Ханамия и Имаёши ещё немного подрегулировали словами и… все. Больше вопрос не поднимался. Шоичи на ответе и вовсе не настаивал, позволив собственному предложению остаться в подвешенном состоянии — слишком хорошо он знал Ханамию, виртуозно чувствуя, когда давить и когда этого делать не стоит.        Вот и сейчас… Шоичи просто оставил его в беседке наедине с мыслями, которые для Макото в большинстве своём были прекрасной компанией, а сам пошёл обратно в дом, видимо, чтобы проверить своего «гостя».        Макото было о чем подумать. Второй раз уже за сегодня. Хотя не то, чтобы это было хоть сколько-то удивительно. С Имаёши всегда так — он каждый чертов раз играючи поднимает целый ворох, с чем потом приходится разбираться уже в одиночестве.        Летнее утро в Токио было шумным, многоголосым, мультизвуковым и немного прохладным. Ещё когда он только шёл сюда, оно дышало на Ханамию лёгким ветром, будто флиртуя, а если повестись и опрометчиво расслабиться, то сигналило с автострады машинами. Токио продолжал жить, продолжал спешить, встречал новый день готовым к подвигам в своей обычной манере. И где-то там за воротами все это продолжалось — Макото точно это знал, ведь шумная наружность всегда отвлекала, ловко просачиваясь внутрь, стоило ему только приоткрыть хотя бы форточку. У Имаёши же все не так. Досюда не доносились сигналы машин, визги их резиновых колёс, людской гомон, как в каком-нибудь улье, лай собак, пение птиц и все прочее — все это исчезало, как только войдёшь в ворота, словно в другое измирение, тихое, изолированное. И вроде обычный дом, но на деле магия какая-то. Хотя магия — последнее во что верил Макото. Но да. Здесь ему нравилось, думалось здесь легче и дышалось тоже неплохо. Из-за чего дом Шоичи оказывался для него чаще недалеко, чем неблизко.        Время в одиночестве тянулось медленно, неторопливо, «как дрейфующее судно посреди океана в безветренный день» — какой-нибудь писатель обязательно описал бы все именно так. Кто бы что ни говорил, а штиль способен довести до сумасшествия. Но это все внешнее, наружнее, наносное, прямо как та безликая от своей разношёрстности и разнородности наружность за воротами. У Макото внутри ничто не напоминало штиль. Мысли цеплялись одна за другую, скатывались в клубок, пока не превратились в одно громадное, непонятное, спутанное нечто: прямо неповоротливое чудовище, что ворчало, бухтело, недовольно подкидывая варианты последствий из категории «что если…».        Пустая чашка звякнула о блюдце.        Макото достал пачку сигарет — не полноценная привычка-зависимость и не редкое баловство, все снова балансировало «между-между», застревая в треклятых текстурах. Щелчок зажигалки. Первая затяжка. Мутная. Как не в себя. Сизый дым, проникающий в легкие, казался почти живым существом.        Ханамия не хотел вмешиваться во все это. И не потому, что не планировал становиться тренером, ведь для своей команды именно им он и был, о чем Шоичи прекрасно известно. Если ввяжется, будут проблемы. И это проблемы не из категории с забытым зонтиком, потерянным носком и все в таком духе, нет. Слишком высока вероятность того, что все обернётся бессмысленным и ненужным геморроем, хотя не сказать, что такие страдания собственной задницы хоть когда-то бывают нужными и отягощенным глубоким смыслом. Помочь кому-то из «Сейрин»? Это даже звучит до абсурдного смешно, особенно после произошедшего в прошлом году — самая настоящая хохма, сочный такой «свежачок» для какого-нибудь запойного квартирника, хотя вряд ли кто-то из «Сейрин» обладал достаточным чувством юмора, чтобы посмеяться вместе с ним.        Макото запрокинул голову, смотря прямо в деревянный потолок беседки: каждая досточка лежала ровно и тянулась к одной точке в центре, так же филигранно, как и вежливость Имаёши с его гостеприимством.              — Бесит… — конечно же, Ханамия имел в виду потолок, хотя, может, и про Шоичи с той голубовлаской — сам не знал, ну, или просто не хотел сейчас думать ещё и об этом.        Ханамия не хотел вмешиваться во все это. И не вмешался бы, будь это любой другой из «Сейрин», но любой другой здесь бы и не оказался. Ханамии не нравился этот пацан. Откуда бы взяться симпатии? Он его даже не знал лично, лишь по слухам и некоторым наблюдениям за командой. Но… тот был интересен. По-своему. И даже то, что он был частью той чертовой радуги не делало его менее интересным. Реакция «Сейрин» не так интересна, хоть и забавна. Но этот пацан… хоть и видел его всего несколько раз лишь издали, но все эти разы его лицо было практически без эмоций, глухая стена — любопытно, как все будет выглядеть, когда на ней появятся первые трещины. Уверенности не было, зато имелись предположения, что тот способен его удивить даже больше, чем Имаёши, своими реакциями. Оставалось надеяться, что все это не пустышка. Стоит ли оно того?..        Макото так долго смотрел в потолок беседки, что заболел затылок, а вместе с ним и шея.        Впрочем, дело не только в развлечении. Были и другие плюсы более практичной направленности. Когда ещё выпадет возможность узнать секреты невидимости одно из набора цветных карандашиков? Приёмы других слишком просты в основе и дополнительных трактовках не нуждались — единственные двое, достойные стать ребусом, это Рёта Кисе и Акаши Сейджуро. Однако Тецуя Куроко был исключительным случаем… почти «городская легенда», мать его! Вскрыть секрет невидимости — важно и крайне полезно, позволит сложить свою стратегию против «Сейрин» на будущее. Быть может, у него найдется ещё чем удивить. Возможно ли в нем взрастить восхищение? На какие кнопки для чего-то подобного стоить нажать? На самом деле, Макото не нужно, чтобы им восхищались, вырос уже из того периода «с-мокрыми-от-собственной-непревзойдённости-штанишками», поэтому и не нуждался различных доказательствах собственной значимости, как та же «цветные карандашики». Но был не против видеть «восхищение вопреки», наблюдать за тем, как парнишка будет так на него смотреть даже после того, как все о нем узнает. Удастся ли?..        Как там последствия по прогнозам? Потраченное время, возможно, нервы. Слабенький ярлык благодетеля — самое неприятное. Что там ещё? Ах, да… «Сейрин». Скорее всего, его обвинят во всех грехах, засчитав в биографию даже то, что он якобы лично устроил «Великий Всемирный Потоп», забыв перекрыть кран в ванной, и отнял еду у бедных африканских детишек. Ещё была вероятность, что ему попытаются набить морду. Да, именно что попытаются. Все же держать удар Ханамия умел, опыт уличных драк имелся, да и в секцию ходил долгое время — просто «играть» с ними ещё и в это, было уже не так весело… вряд ли те детишки способны были его повеселить в достаточной степени. И на этом… все? Было ещё по мелочи, но те настолько незначительны, что вряд ли стоило их принимать в расчёт.              И что получается?..        Ещё одна затяжка — кончик сигареты на этот короткий миг загорелся ярче, а потом продолжил тлеть. А после ещё нескольких таких сморщенным бычком отправился в пепельницу, которую Имаёши поставил в центр стола заблаговременно, предсказав, видимо, что Макото после всего не сможет удержаться.        Пожалуй, именно в этот момент Ханамия услышал шаги по мощёной дорожке. Сдвоенные — шёл Шоичи не один. И даже оборачиваться было ни к чему, чтобы понять, с кем именно тот был.              — Ну, что? Принял решение? —ожидаемый вопрос.              — Как будто бы.        Отвечает Ханамия неопределённо. И звучит так, словно и принял, но не до конца. В голове все более однозначно. Просто ему не хотелось звучать определённо. Не сейчас. Не здесь. Не перед Имаёши.              — Ханамия Макото-сан? — спросил парнишка рядом с Имаёши, который до этого старался быть максимально незаметным и, может, у него и получалось, но не до конца, Макото все равно улавливал его присутствие, чувствовал его внимательный взгляд, несмотря на спокойный и даже бесцветный тон.              — О! — воскликнул Ханамия с каким-то затаённым где-то на периферии весельем. — Ты меня знаешь?              — Да. Я видел ваши игры, — спокойный ответ, но буквально было ощутимо, что видел не только игры, но ещё и слышал о нем достаточно.              — Видишь, Шоичи. Я довольно известен, — с наносной гордостью, почти со хвастовством.              — А я в тебе разве сомневался, Мако-тян? — почти насмешливо.              — Да кто ж знает, что у тебя там под очками…        Звучало так, будто у этих двоих свой язык, как иностранный для окружающих. Преувеличение? Отнюдь. Это выдумал не Ханамия, ему это сказал Хара, ставший как-то раз невольным свидетелем разговора.        Разговор тем временем оказался на паузе. Шоичи ждал, заняв удобную и необходимую позицию зрителя. Макото тоже молчал. Куроко не говорил ни слова, лишь внимательным, даже оценивающим взглядом скользил по новому для себя лицу.        Даже любопытно, какие конкретно мысли роились в его светло-голубой голове. Хотя в общих чертах Ханамия догадывался, что там примерно было. Видимо, этот парнишка в общих чертах для себя прикидывал возможные последствия, стоит ли вообще связываться с таким, как Макото и все в таком — ничего неожиданного, все логично и в рамках нормы, ведь сам Ханамия ещё совсем недавно занимался тем же самым.        Конечно, можно было вмешаться в ход этих размышлений, навязать собственные мысли и все в таком духе. Но Макото не хотел. Весь интерес был в том, чтобы Куроко принял решение сам — без этого все будет не так, не вкусно.              — Мне не нравится, как вы играете, — наконец, выдал он.              — Польщен, — усмехнулся.              — Я не буду играть в ваш баскетбол.              — Сочувствую, — усмешка стала шире.        Эти две рубленные безэмоциональные реплики нисколько не задели Ханамию. Его не задевало даже, когда его без стеснения оскорбляли — ни горячо, ни холодно. В этом плане слова Куроко — почти музыка. Он даже слова подбирал, придерживаясь хорошего и вежливого тона, не скатываясь в презрение, что дорогого стоило. Макото даже бы поаплодировал, но воздержался.        Ответы Ханамие, к слову, давались легко. Не подбирал и не взвешивал их. Простота, лаконичность и предельная честность — основные критерии. Нет, он мог из слов воздвигнуть самую настоящую китайскую стену, присыпать сверху мишурой, прямо как Имаёши. Но все это ни к чему. Всего по одному слову в ответ оказалось вполне достаточно, чтобы наблюдать, как на несколько мгновений шире распахнулись глаза на это безэмоциональном лице, словно Куроко ожидал чего-то другого и никак не этого. Впрочем, взял себя в руки довольно быстро. Даже жаль.              — Что-нибудь ещё? — спросил Ханамия. — Мне кажется, что ты пришёл не только для этого. Я ошибся?        Это не манипуляция. Лишь ускорение. Как если бы за раз Ханамия отрезал и отбросил, как ненужный хлам, приличный такой кусок времени, которое ранее казалось бесконечным. Да, это определённо попытка поторопить с ответом. Хотя «попытка» — не подходящее слово. Ведь когда кто-то пытается что-то сделать, то готов и к неудаче. То, что провернул Ханамия, было именно что действием, причём, с максимальной результативностью.        Лицо Куроко все ещё оставалось без эмоций. Но внимательный взгляд Макото без труда отметил тот момент, как плечи паренька свело напряжением после прозвучавшего: «Мне кажется, что ты пришёл не только для этого. Я ошибся?».        К слову, заговорил он не сразу. Позволил себе ещё несколько секунд перед «прыжком на глубину», находясь под цепким взглядом Ханамии.              — Я согласен, — наконец, сказал он и звучал вполне уверенно, если бы не те самые плечи, которых ещё не отпустило напряжением.              — М? Согласен? — массивные брови приподнялись… слишком картинно, почти до театральности. — На что? Разве я что-то предлагал?        Издевательство в чистом и неразбавленном виде, иначе не скажешь.        Этот Куроко так забавно растерялся. Не ярко и обычно, нет. Едва уловимо. Но на его лицо подобное было особенно заметно, по крайней мере, для Ханамии.              — Но разве… — спокойствие в голосе осталось, но наносной уверенности заметно поубавилось.        На самом деле, издёвки не входили в план Макото — он вообще не ожидал, что встретится с таким пареньком. «Лежачего не бьют»? Смешно. Ханамия бы добил без вопросов и жалости. Но эта игрушка была слишком дорога на данный момент, чтобы ломать её так просто в самом начале.        Если не издёвка ради издёвки, то… что? Ничего криминального, если так подумать. Просто Ханамия обсуждал все с Имаёши, с Куроко же встретился вот только. Будет неправильно получить только его согласие. Впрочем, «неправильно» — тоже не то слово. Скорее, крайне важно и необходимо было услышать «просьбу» непосредственно от Куроко, воочию и в деталях пронаблюдать, как он наступает на своё мнение, перебарывает себя и просит то, о чем бы никогда не попросил, зная все. Это был особенный деликатес, от которого никак не отказаться. И, кажется, Имаёши все прекрасно понимал, раз из своей ублюдской, но периодами такой удобной тактичности не вмешивался, оставаясь лишь безмолвным зрителем.        Куроко медлил. Но Макото не торопил его, не направлял и ничего не подсказывал. Тот должен дойти до всего сам — все же не несмышлёный младенец, которого надо водить за ручку и приучать к горшку, и не слепыш, что шагу не может ступить без собаки-поводыря.        Поэтому Ханамия просто ждал. И со стороны могло показаться, что он вполне готов дождаться не только чужого озарения, но и второго пришествия, если потребуется. Да. Ждал и смотрел. Но смотрел не напрямик. Его взгляд, на самом деле, не был направлен на Куроко, но тот все равно его явно чувствовал каждой клеточкой своего тела, словно угодил в паутину.        Парнишка старался держать лицо, правда, старался. И для многих других этого было бы достаточно. Большинство людей вообще добровольно выбирали собственные слепоту и неведений. Но Ханамия — не большинство: никогда им не был и становиться таковым не планировал. Он всегда видел больше, глубже. От его внимания не ускользнуло, что его взгляд все же избегал прямого контакта с глазами Макото, замерев на его правом ухе, где поблёскивали два небольших кольца, как на какую-то микросекунду поджались губы Куроко, как раз-другой дёрнулся каждый, как дрогнули самые кончики пальцев… реакция определённо была, её не могло не быть — все прямо как в пресловутой химии при смеси определённых реагентов и составов.        В какой-то момент Ханамия даже успел пожалеть, что так быстро расправился с собственным кофе, но…              — Ханамия-сан, — обратился к нему, наконец, Куроко в аккурат после того, как сглотнул и сделал едва заметный вдох, как перед очередном прыжком на глубину, которая все еще оставалась не непреодолима, но была уже более ощутима. — Хоть мне и не нравится ваш стиль игры, и я не хочу играть так, но Имаёши-сан сказал, что у вас есть достаточный опыт, ведь вы тренер для своей команды. Поэтому я бы очень хотел, чтобы вы вместе с Имаёши потренировали меня. Могли бы вы сделать это?        И правда занятный парнишка. И дело не в том, что он догадался, что от него хотели, ведь задачка изначально не являлась чем-то непосильным. В чем тогда? А в том, что, даже застигнутый врасплох, Куроко умудрился проговорить все так, словно его речь была заготовлена заранее и сейчас тот читал с листа — выдержка у него, что надо, хотя над подачей стоит ещё поработать, ведь у того же Имаёши нечто подобное получилось бы лучше.              — М-м-м… я, может, и мог бы, — протянул Макото. — Но ты же не думаешь, что одной вежливой просьбы «до» и одного такого же «спасибо» «после» будет достаточно? — в этот раз Куроко удивлённым не выглядел, наоборот, все ощущалось так, словно Ханамия оправдал его неозвученные ожидания.              — Я предложил Имаёши-сану услугу. Все, что угодно, пока это не вредит команде, — снова речь будто бы с листа, но на периферии уже чувствуется неуверенность, что неудивительно, ведь такому, как Ханамия, не слишком разумно предлагать «все, что угодно»… и Куроко явно осознаёт все, вот только это его не останавливает, только добавляет произнесенным словам более отчётливой взвешенности, выверенности и осторожности. — Справедливо будет предложить то же и вам.              — Ну, а в отчаянные времена по-другому никак, верно? — хохотнул Макото. — Только на справедливость надеяться и остаётся, — склонил голову набок, с прищуром смотря уже прямо на парнишку. — Я согласен.        Мучать этого парнишку и дальше не имело смысла? Глупости. Ханамия и мучать-то не начинал. Так… поигрался немного, чтобы понять, с чем придётся иметь дело.              — Куроко Тецуя, — неожиданно вдруг представился он, даже руку для рукопожатия протянул, правда, с заминкой.        Брови Ханамии вновь приподнялись. Но в этот раз без театральщины. Если бы у бровей был свой язык, то по ним можно было прочесть нечто вроде: «Ты это серьезно?». Однако отбрасывать протянутую руку не стал. Наоборот, пожал её… коротко и лаконично, без преувеличенной силы и крепости.              — Наслышан.        Рука Куроко была приятно прохладной.