Сказания о морских глубинах

«твои игры заходят всё дальше и дальше; однажды удильщик пробурчит тебе — а я говорил. или, вернее, твоему хладному трупу. если он останется». мысли мрачные, прямо как оттенок невообразимой бездны, пожирающей как тело, так и разум. но прекращают ли руки? прекращает ли язык? нет. конечно, нет. он поддаётся игре электрического мальчонки, соглашается выставить на картонную доску с клетками свою фигурку и кинуть кости. ну вдруг угорь выиграет. ну вдруг. (монарх бездны не знает, что угорьㅤу ж еㅤвыиграл) монарх бездны смотрит в его фиолетовые глаза и усмехается. он сам дал вольность. не слишком ли высока будет плата? о, боже, так сложно держать себя в руках. морская фея, сохрани дитя, что влюбилось в монстра. потому что посылать мольбы монарху самому себе в данном случае неверно, не так ли? а угорь никогда и никого не взмолит. сейчас и не понимает, что то делать надо. так что… богиня морей, войны и любви — достигает ли твой взгляд самых тёмных глубин? когти бережно прихватывают запястье, очи ещё раз поднимают к лицу, спрашивая в раз последний: «можно?», и получив ответ положительный, монарх приоткрывает губы и из-за них выскальзывает длинный зелёный язык, гибкий и тонкий. ещё слизкий, он цепляется за пальцы и скручивается меж ладоней, уделяя внимание каждому сантиметру тёмной кожи. он водит им так же нежно и с таким же трепетом, с которым в обычных прелюдиях обычных созданий кончики пальцев касаются чужой оголённой груди. в этом есть какая-то странная близость, разливающаяся теплом по стылому телу, забывшему, что такое — греться в лучах солнца. теперь его обливает лимонно-жёлтым и он знает, что соглашаясь с каждым разом всё на большее дразнит в себе зверя. потому что он хочет выжать этот свет до последней капли, загребсти жадно пальцами, как пират загребает найденное в сундуке золото, набить рот и проглотить. и это совсем не то же чувство, что сухопутные создания испытывают при виде милого котёнка и начинают твердить: так бы его и сжал. монарх вылизывает его ладони с огромным, никак не скрытым удовольствием, не может прекратить, да и не хочет, слизывая солоноватый далеко не только из-за воды вкус с кожи. он касается пальцев своими острыми зубами и грызёт их, убеждаясь, что это небольно и он больше похож на играющую собаку, чем на реальную опасность; ему так нравится угорь и сдерживать себя сложно, очень сложно. чертовски сложно. но разорванный на клочки свет перестанет светить, а свет, получающий ласку и любовь — продолжит ещё ярче. эгоизм это или симпатия? даже самому монарху сложно осознать свою мотивацию. тьма вкралась в его душу и переписала его историю, внеся пару новых строчек в графы «характер» и «предпочтения». нет на свете никаких белил, чтобы стереть эти коррективы. даже прикрытые в удовольствии глаза озаряют своим светом, смотря прямо в тонкие зрачки угря. тот ёжится; страшно? клыки впиваются чуть крепче. и взор зелёный смотрит столь внимательно на растерянное лицо, не знающее, пугаться ли или смущаться. а монарх бездны делает это почти с самозабвением, прикрывая иногда глаза и вжимаясь гибким языком в кожу. причмокивает, улыбается, вздыхает почти на какой-то странной грани с непристойным стоном и так шумно облизывается… — я тебя съем. слюну сглатывают. если честно, вечный голод и сейчас шепчет наброситься и не оставить ни одной косточки, но этому голоду связывают рот, заставляют его молчать и запихивают как можно дальше в каверны собственной искорёженной души. но как долго можно держать свою натуру в клетке? он скучает по свету, но сейчас сила внутри кричит, что этот свет нужно присвоить, а самый надёжный способ присвоить — запихать внутрь себя с жадностью, как какое-то животное. глубоководный монстр; монарх ненавидит эти легенды, но ещё больше он ненавидит, что они правдивы… и ещё больше — что они тешат его эго. он больше не тот регент, что за уставшим лицом прятал нежное сердце. и в чём-то вкус чужого ужаса на языке нравится. и от этого теперь, кажется, не избавиться. остаётся принять. принятие — первый шаг к изменениям. угорь вздрагивает. — оу… а всё так хорошо начиналось… усмехается так неловко, нервно, но руки не отнимает и отнюдь не от страха. не отталкивает, не отпихивает, не отстраняется сам. сидит смирно и теперь монарх чувствует, как на секунду он начал проигрывать в затеянной игре в гляделки. у угря глаза красивые; монарх иногда это ему твердит, а он смеётся и говорит, что обычные. да и в целом, что парень он обычный. обычный парнишка, захвативший внимание бога. история для множества мифов, что будут перекладывать из уст в уста, но до суши сия любовь никогда не дойдёт, да и в глубинах будет храниться под замком. пусть и все всё уже поняли. не поняли только сами влюблённые. — …однажды. — добавляет спустя тяжёлую паузу монарх. глаза отводят в сторону. признают свой проигрыш. что ж, один-ноль, угорь. — я тебя съем. но не сегодня. вся странная романтика этой ночи исчезает. словно поток холодной воды приходит осознание своей монструозности. «что ж я делаю?!», — примерно такое. «что ж я говорю?!», — возможно, покинуть город было всё же здравой идеей, рождённой в давно уже нездравом мозгу. боги одиноки. так показала история. — лучше мне будет уйти после этой ночи, чтобы с тобой ничего не случилось. он отпускает ладони угря. и он отстраняется сам. если любишь — отпусти. особенно когда на твоих руках множество литров крови, а сам ты носишь титул пожирающего свет чудовища. тяжело лечить тьму, с ней бороться, но ещё сложнее принимать, что ты ей стал. что твоё имя — бездна, а сам ты — ломаешь разумы неаккуратными прикосновениями. в изящных движениях заключён террор, а за устами прячется сладкий яд. поцелуи бездны убийственны, не стоит ими так разбрасываться. и монарх бездны правда порывается уйти… но тот ворчливый старик твердил, что нет у угря, ну нет чувства самосохранения, и был прав. — я не хочу, чтобы ты уходил. и прихватывают его пальцы, искусанные и в слюне, что липко задерживается на коже и не хочет смешиваться с водой. угорь до ужаса простой. легкомысленный и ветряный, но преданный, как пёс. коль ему кто понравился — до последнего будет держать, не умеет отпускать. монарх это понимает; казалось бы, более мудрый и старший, казалось бы, ㅤб о гㅤ, должен бы не идти на поводу чужих экспериментальных желаний… должен подняться, извиниться и покинуть, пока его когти и клыки не впились в плоть со всей доступной бездне жадностью. и те чувствительные отростки, составляющие капюшон, вздрагивают, готовые закрыть мрачное лицо своего хозяина, но… но он сдаётся. останавливается, вздыхает и вздрагивает. «скажи мне ещё слово, разреши ещё раз творить с собой страшные вещи — хорошо, милый мой, разрешу». — продолжай… я не против. тебе же нравится? — его улыбка чище полуденного света, а усмешки дороже самых прозрачных и крупных бриллиантов, — мои руки в полном вашем распоряжении, ваше величество! губы сначала поджимают, потом верхнюю задирают, показывая ряд острых зубов. он вроде бы осьминог, а заточенные клыки будто акульи. вцепятся — не отпустят. недоволен. самую малость. — не называй меня так. ты не мой подданный. его подданные — огромные чудовища с изношенными шкурами, испещрёнными десятками шрамов от гарпунов и пушечных ядер, с белёсыми, давно ослепшими глазами и с приоткрытыми пастями, от которых валит трупный смрад. морские чудовища и их монарх, чья власть определяется грубой силой, а не мудрым словом. ничего общего эти омерзительные создания с комочком искристого сияющего счастья не имеют. — а жаль. тихо шепчет, неразборчиво. — что? — спрашивает монарх бездны искренне; не расслышал. а ему отчего-то виновато улыбаются, будто нашкодили. — ничего. вздыхает монарх тяжело. вся горесть океана, порой кажется, заключена в нём. обмакнули кисть в чёрный да выкрасили в него весь холст; оставили лишь зелёный отлив для самых внимательных. — …не буду заставлять тебя повторять. он присаживается рядом вновь, поджимает губы, подрагивает. что, если не сдержится? что, если позволит себе пойти на поводу животных желаний? одно дело — гнать его по всему ущелью с приличной форой; иное — увидеть прямо перед собой, как искажается в гневе и жажде лицо. город его принял (далеко не так гладко и чисто, как-то казалось на моменте прощания), но ему всё ещё кажется, что ему лучше было бы продолжать бороздить глубины одному. безопасен ли он? нет, ни черта. — всё в порядке, правда. — если… ты так скажешь. и он опускает лицо вновь, к этим грубым рукам со шрамами, что привыкли к тяжёлому труду, вечным ударам тока и истёрлись до мозолей. они всё ещё ухожены, насколько то возможно в трущобах глубин и для рабочего, но, конечно, никогда не сравнятся с руками самого монарха и с руками милых дам, к ладоням которых доводилось давным-давно припадать губами во время бальных вечеров шугартиары. кажется, уже тогда стали появляться навязчивые мысли, но слишком тихие и слабые, чтобы сияющий регент их заметил. или же он не хотел их замечать; он не уверен, не помнит, не хочет вспоминать. другая забота есть совершенно. трётся лицом, улыбается и так хочет показать, что ценит. слова могут звучать как угодно, цвести в своей витиеватости и нагромождаться друг на друга… но не стоить ничего, как фальшивый дублон. потому говорят обычно совсем по-другому. через касания, движения и действия, через те редкие мягкие улыбки, что монарх позволяет угрю видеть и аккуратство в их безумных затеях. целуют, сначала робки, будто боятся всё (вновь) испортить, но быстро разум утихает и вновь влечёт к этому методичному занятию, так и язык вываливают, обвиваясь им, как щупальцем, вокруг пальцев, прижимаясь, хватаясь и стискивая их лишь для того, чтобы ослабить хватку. монарх находит в этом умиротворение; он не знает, как может быть спокоен угорь, когда сам король чудовищ морских играется с его руками, способный в любой момент их откусить. но судя по тому, как своевольно треплют монарха по волосам одной рукой, ненадолго освобождённой из цепкой хватки, тому и правда спокойно. будто говорят: «продолжай». он и продолжает. душу будто заливает мёдом. он закрывает собой все щербинки, все изъяны и раны. о, нет-нет, угрю не хотят вредить. совсем не хотят. хотят иное и немного — лишь капельку столь забытого внимания. у угря тёплые руки и сам он свет; пусть не тот мерцающий чистотой святой отблеск белой жемчужины, а яркий, кислотный жёлтый в двадцати тысячах лье под водой. солнце… давно забытое морем солнце. здесь, в темноте, чужое сияние — и гибель, и спасение. им заманивают и им лечат, им врут и им защищают. за каждым ярким светом может оказаться голодная пасть. монарх не уверен, чем они друг для друга являются. он не ждёт от этого солнечного создания предательства. лишь беспокоится, как бы не сгореть и как бы самому не оказаться губительным светом, что влечёт к себе мерным зелёным сиянием. иногда он не желает ничего плохого, но пугает. иногда он слишком резок, груб и одичал. иногда он слишком… слишком… слишкомㅤм о н а р хㅤб е з д н ыㅤ. вот и сейчас — выпад внезапный, заставляющий вздрогнуть, и внимательный взор едко-зелёных очей впивается в угря, скользя по его лицу и изучая как оценщик товар. от рук к лицу. а монарх просто хочет его рассмотреть… и устроиться на чужой груди, слушая в глубине под кожей биение живого сердца и всё ещё держа в своих руках чужую, продолжая её то покрывать укусами и слюной, то к ней устало ластиться. уставший дикий осьминог. он не знает, а вот так его называет в мыслях угорь порой. и в общем-то, где он не прав? — я хочу, чтобы ты обнимал меня. приказной тон. не совсем он, конечно, но проскакивает. старая привычка или новая? не совсем ясно. регент властью не упивался. монарх же… монарх — та ещё тварь, к этому имени привыкли и его приняли, но всё ещё иногда отчаянно хочется быть кем-то другим. но он никогда не смог бы избавиться от этой ноши, даже если бы существовал способ — не отдал бы другому. в конце концов, она стала полноценной его частью. нравится это ему или нет. бездна течёт в его крови, бьётся в его сердце и оставляет чёрные разводы на душе. — а что мне за это бу-у-удет? — иногда наглость угря не знает границ. хмурый взор окатывает его, а губы чуть подрагивают. — не сгинешь в моём желудке. — произносится то со всей серьёзностью, монарху доступной, но следом смеётся он мягко и тепло, обещая так, что это не более чем шуточная угроза ныне. приструнить немножко непослушного. — а чего ты хочешь? я немного… плох в подарках, если это можно так назвать. его когтистая лапа поправляет прядь за длинное ушко, а улыбка — одна из тех немногих, искренних, самых-самых тёплых, которые угорь собирает в своей памяти, как чёрный жемчуг, каждую оценивая так высоко, как только возможно. — обними меня тоже. — тихо просят, загребая своего монарха в объятия тугие и нежные, цепляясь своими ладонями за его скользкую спину и ведя по ней пальцами в желании успокоить и дать понять, что он совершенно заслуженно и честно может это место «домом» назвать. — так… так просто? — в недоумении подрагивают отростки и моргает сам монарх. привык к запросам невероятным от тех, кто находит его и верит какого-то чёрта, что осьминоги, как старые морские ведьмы, способны выполнять желания по щелчку пальцев. это к русалкам..! — да, так просто, — смеётся угорь, и улыбается шире, стоит тонким рукам обвиться вокруг него, а монарху самому перелечь, ложась прямо на своего партнёра животом и подобно сфинксу в далёких сухопутных краях (хотя монарху кажется, скульптуры такие и в шугартиаре были, нравились си фейри величественные статуи) приподнимается, заглядывая в лицо. смотреть в глаза угря — это входить в пещеры, полные сияющих грибов, где всё заполоняет тот фиолетовый свет. это покачиваться на вечерних волнах и оглаживать пальцами шершавые кораллы, собирая их в корзину, чтобы опосля продать. это наблюдать самые живые и радостные глаза вандеркраба, в которых никогда не потухает искра жизни, и к ней так яростно тянет тьму в глубине души. смотреть в глаза монарха — это тонуть в глубокой бездне, ощущать на себе давление всех водных массивов, касаться холодных зелёных кристаллов, столь острых в краях, что можно порезаться и приманить на свою кровь и горе чудовищ. это ощущать, как разум разламывается на тысячи кусочков подобно несчастному мрамору шугартиары, трескаясь под напев самих глубин. раз-два-три, эта игра в гляделки будет проиграна. угорь выиграл. ибо взгляд свой отводят. смущены. и удивлены, что кто-то вовсе способен столь долго всматриваться в его глаза, обычно способные даже без воли его напугать и подчинить. смущение его не так заметно, ибо не краснеют щёки, но голову отворачивают всё же с поджатыми губами, а отростки капюшона трепещут, выдавая знающему своего хозяина с головой. а угорь знает. и нагло тем пользуется, чтобы ещё больше смущения морского царя увидеть. — красивые. — тихо, одно слово, но значит так много, заставляя монарха втянуть голову в плечи, а пальцам — простучать по его коже, не найдя, что теребить. и в конце концов глаза закрывают, тяжело вдыхая, дабы успокоить столь просто ошарашенный разум. — красивые, как для кролика — глаза удава, хах… усмешка горька, как лекарство, от которого маленькие дети воротят свой нос. — нет! правда красивые. угорь улыбается столь тепло, невинное создание; именно так хочется его величать, зная, что то не совсем уж и так. и тихо говорит, с внезапным придыханием: — я бы в них утонул. и монарх даже голову поворачивает обратно, внимательно изучая лицо то в попытках понять и узнать, осознают ли, что говорят. бездна не любит выпускать то, что схватила. жестока, жадна и беспощадна. глаза его — врата этой бездны, её сияющий бессердечный взгляд. как может найтись в взоре удушающей смерти красота? — иногда я даже не знаю, храбрец ты иль попросту глупец. — качает головой монарх, но его когти лишь крепче цепляются, не желая упускать столь желанного тепла и расходиться из объятий, по которым так соскучилось уставшее от одиночества тело. — просто вам верю. — усмехается угорь. — вот-вот. храбрец или глупец? — усмехаются в ответ, прикрывая свои очи, но уже не от желания их спрятать, а от простого наслаждения, расслабляясь в чужих руках и ощущая столь забытое чувство безопасности и защищённости, обещанное в молчаливой клятве другим существом. его принимают здесь ужасным чудовищем, виноватом во множестве кровавых смертей. этого так не хватало в шугартиаре, где не могли принять создание, даже ещё едва подёрнутое тьмой. их так пугали перспективы, что они сами обрекли их на то, чтобы сбыться. и теперь создание, потерявшее веру в уют, вновь находит его, ластясь в чужих руках столь просто и беззаботно, что все титулы владыки и короля морских чудовищ и правда исчезают куда-то, оставляя столь уязвимое живое ядро чужой души извиваться и цепляться за свет и тепло. угорь гладит его и будто разглаживает вместе с тем все изъяны, будто золотой свет можно вылить на кого-то, как животворящий ихор, позволяя ему искупаться в этом приятном тепле и скинуть хоть ненадолго камень своих тяжёлых грехов. их счастье — молчание, в котором сплетаются души. простой парнишка приручил бога, он ластится в его руках и послушен, как овца пред любимым пастухом. он прижимается крепче, будто угорь может рассыпаться в любой момент, обвивает щупальцами сильные ноги, оплетается и так хочет быть везде. и все эти грязные гадкие мысли уходят, оставляя в разуме лишь исцеляющее тепло. он однажды съест угря. но точно не сегодня и не завтра. и всё-таки он надеется, что однажды «однажды» будет перечёркнуто и поверх написано станет столь приятное «никогда». однажды всю свою силу смогут держать в узде. однажды этот голод уйдёт. однажды он сможет и вправду величать себя богом, а не жалкой его чудовищной пародией. но сейчас ему просто хочется лежать в чужих объятиях. и в этом спокойствии проходят секунды и минуты, пока… — мне интересно… потрогать. монарх даже сонно поднимается, пока не понимает, что касались его шеи, у самого основания того, что составляло капюшон и вечно то дрожало, то дёргалось, то иначе столь предательски выдавало его эмоции. заметно, что угрю так нравится, безумно нравится, когда монарх тепло усмехается. угорь в целом плохо скрывает свои эмоции. монарх же усмехается так совсем нечасто и усмехается так только с ним; эти моменты ценнее алмазов и жемчугов, и их хватают в свои руки, чтобы потом спрятать в глубине своей души и лелеять. угорь обожает, когда монарх усмехается. и он хочет сделать всё, чтобы это происходило чаще. их любовь друг к другу глупа и искренна, и они собирают счастливые моменты вдвоём, будто вклеивают фотографии в альбом памяти, сами того ещё не в полную меру осознавая. — можно. — кивает его величество, подставляя свою голову и закрывая изумрудные глаза. — только аккуратно. нужно ли вообще это примечание? монарх знает, что с ним всегда будут предельно аккуратны. и угорь кивает. чуть закусывает губу. он слабее монарха во много раз, а навредить боится. задеть, потянуть, причинить боль. угрю не хочется видеть истинную форму от яростного рёва до погасших огней всего мира или замах щупальца прежде, чем его король даже успеет осознать, что делает; то просто рефлекс тёмной натуры, не желающей церемониться ни с кем. а пальцы касаются отростков, что так призывно сияли изумрудным в темноте. сначала робко, потом уверенней. они угрю казались нежными, но он и не мог предположить, насколько сильно же он был прав; от этого действия монарх поджимает губы и всё равно не сдерживает тёплый выдох, с которым наклоняется ближе, позволяя чужим ладоням его ласкать. так уж случилось тьме изменить его тело, что с внутренней стороны эти отростки были особо чувствительны… и каждое касание отзывалось тёплой волной, к которой хотелось льнуть столь просто и любя. монарх бездны совсем отвык от таких желаний. жалкие ли они? или тьма проела разум и уверила в лишних слабостях? слабый немощный бог — так шипит она, веля не сметь «простому смертному» так нагло это тело изучать. но впервые за долгое время её лишь затыкают, смеясь ей в лицо. монарх собирается слушать себя, а не её гадкий голос. и себе он говорит — хочу прижаться и никогда не отпускать, уснуть в этом тепле и покое и порадоваться тому, что наконец есть мне место. и сонно зевает он, ища на угре ямку помягче.