MADAKOHA WEEK

Кохаку однажды убьёт его. Проткнёт его тело тысячей мечей, живьём закинет в бурлящий котёл, подмешает отраву в тарелку с супом, вспорет живот и будет вырывать органы до тех пор, пока его жертва не потеряет сознание от болевого шока. Да, однажды Кохаку точно убьёт его. А потом этот идиот снова вернётся к жизни и встретит его с широкой улыбкой на лице и лисьим взглядом, так и призывающим попробовать отправить его на тот свет ещё раз. Его можно убивать хоть каждый день совершенно разными способами, но принесёт ли это занятие свои плоды? Этот странный человек как будто забыл о значении слов «боль» и «страдания». Он говорит о смерти как о чём-то родном и без сомнений каждый раз выпивает крысиный яд, лишь бы снова помозолить глаза ангелам, а после вернуться к жизни, словно ничего не произошло; словно он всего лишь погрузился в сладкий осознанный сон после тяжёлого рабочего дня. Кохаку знает от Куро, что этот парень не единожды намеренно разбивался на байке насмерть. Ладно подвергаться нападкам от других или отправляться на Небеса по делу, но просто так? Кохаку учили, что каждый человек начинает ценить свою жизнь, стоит ему один раз взглянуть Смерти в глаза. А Мадара Микеджима, видимо, желает поселиться с ней в одном доме и называть её дружелюбным соседом. Этот чёртов артефакт в его груди может собирать тело своего хозяина по частям, даже если туловище окажется в пяти метрах от ног. Ужасающая реликвия клана Шинкай, которая почему-то должна была попасть в руки именно этого безбашенного человека, играющего с Богом и Дьяволом как ему заблагорассудится. Когда Кохаку только поручили дело по извлечению артефакта, он искренне верил, что «бессмертный человек» — всего лишь самовлюблённый безумец. Ребёнок, которому хочется поиграть с высшими силами, словно в какой-то видеоигре. Но всё оказалось… как лучше, так и одновременно хуже. Да, Мадара Микеджима — безумец. Безумец, живущий на слове сарказма и воспринимающий свою жизнь, как ироничную шутку. Он знает себе цену и прекрасно осознаёт свою полезность всем трём сторонам, создавая таким образом четвёртую. Он упрям и не позволяет использовать себя, подобно марионетке. Вот в чём заключается его безумие и безрассудство. Человек, по своей натуре слабый, с помощью какой-то крупицы силы стал врагом и союзником одновременно для всех ныне живущих разумных существ. Его ненавидят, уважают, игнорируют, а ему только в радость видеть на чужих лицах различные спектры эмоций. Своим существованием он показывает, насколько может быть сильной воля человека к свободе. Особенно если эта свобода связана с его судьбой. Мадара Микеджима — это самый ужасный человек, которого Кохаку когда-либо встречал. Настолько ужасный, что он не смог сдержать любопытства и по воли случая начал с ним сотрудничать. Казалось бы: вырви артефакт, да возвращайся на Небеса, чего сложного? Всё сложно. С Мадарой Микеджимой всё становится сложнее: начиная с выполнения долга и заканчивая непоколебимой преданностью Богу. Кохаку нужно было убить этого человека ещё в первую их встречу. Убить, закончить дело и продолжить свою вечную жизнь без грешных бликов за душой. Но ему слишком сильно понравились бессмысленные речи человека, целиком и полностью познавшего жизнь и смерть. Его рассуждения, его влечение к свободе, его отношение со всеми тремя мирами… Кохаку восхищает, насколько Мадара может быть беззаботным, даже находясь в самом незавидном положении. Видимо, именно из-за этого мимолётного отголоска восхищения его сердце, его душа, его мозг — все они ступили на дорожку, запретную для всех серафимов. Любовь. Влюблённость. Симпатия. Любая привязанность, переходящая за рамки преданности, является запретной для всех существ Небес. Кохаку об этом знает. И почему-то всё равно сознательно идёт наперекор всем запретам, словно какой-то человек стал для него гораздо важнее Господа Бога. Его лицо остаётся бесстрастным, когда чужие губы снова накрывают его щёку поцелуем. Кохаку краснеет, но мгновенно подавляет на лице все признаки румянца, чтобы Мадара не возомнил о себе слишком много. А он всё равно возомнит — вон, уже улыбается, даже тихо смеётся и укладывает свои ладони на колени абсолютно святого не-человека. Кохаку хочет проклинать себя за отсутствие желания оттолкнуть парня. Он, наоборот, ловит себя на мысли, что ему очень хочется тесно прижаться к телу напротив, чтобы не только щеками и коленями ощущать его прикосновения. Ему хочется дрожать, нервно сглатывать комок сомнений в горле, но гордость серафима заставляет его сидеть молча, с прямой спиной и сложенными крыльями. Мадара снова целует его щёку, опускается к губам, дразнит возможностью появления незнакомого чувства языка внутри и тут же перемещается к аккуратному носу. Кохаку ещё никогда так сильно не хотел ударить человека просто за странное проявление нежности. — А говорил, что это противно и всё такое, — о нет, лучше бы Мадара молчал. Тихим он кажется Кохаку гораздо красивее. — Кто теперь из нас дурак, Ангел-сан? Я хотя бы честен с собой и своими желаниями, ха-ха, — шатен договаривает и опускается в этот раз к молочной шее, оставляя на ней невесомый поцелуй. — Боже-Боже, неужели в мой послужной список теперь можно занести развращение несовершеннолетнего ангелочка? Кохаку цокнул. Одно из крыльев шевельнулось из-за незнакомого чувства мурашек, берущих своё начало от шеи и распространяющихся вдоль всего тела. — Ты ведь знаешь, что я не попадаю в категорию совершеннолетних и несовершеннолетних, — поправил Оукава, слегка пиная коленом ладонь Мадары. — Если продолжишь говорить что-то про мою физическую оболочку, я уйду. Негодник присвистнул и снова рассмеялся. — И кто из нас от этого «уйду» пострадает больше? Знаешь ли, это не я впервые за сотню лет чувствую на себе чьи-то ласки, — его пальцы начали рисовать круги на худых коленях. — Если очень мило назовёшь меня «Мама», я ни слова больше не скажу о твоём внешнем виде! — его искреннюю улыбку хочется смять и выбросить в окно. Потому что Мадара знает — у Кохаку не найдётся слов на комментарий. Потому что Мадара знает — Кохаку нравится, когда этот безбашенный идиот невзначай делает комплименты его «физической оболочке». Теперь Оукава чувствует не мурашки, а что-то сравнимое с побегами тока по коже. Кохаку не привык быть тем, чьи действия и желания можно легко прочитать. Серафимам на Небесах всегда было достаточно показать свою силу и мудрость, чтобы получить всеобщее уважение. С Мадарой Микеджимой нельзя вести дела, полагаясь только на силу и мудрость. Он сам по себе достаточно силён и умён, поэтому для победы в споре с ним нужно что-то иное. Что-то более сильное и действенное. Кохаку, правда, пока не придумал, что именно. Да, он строг с ним и всё время старается держать дела под контролем, но Оукава сам прекрасно понимает: он постоянно поступает так, как того хочет Мадара. Человек называет это компромиссом. Кохаку называет это собственной слабостью и неспособностью противостоять объекту интереса. — Будешь молчать, да, Ангел-сан? — Мадара нисколько не в обиде. Он просто снова пытается дразнить. — Ха-ха, хорошо, будь по твоему. Я просто рад, что сегодня ты попытался быть со мной честным… Кохаку Оукава-сан. Он улыбнулся. Он улыбнулся настолько нежно и бесхитростно, что Кохаку захотелось сорваться с места и заявить: «Покарать подлого лжеца!» Даже если этот лжец впервые за несколько месяцев знакомства не сказал за вечер ни слова лжи. Самое ужасное, что Оукава об этом знает, но ничего не может с собой поделать. Образ Мадары Микеджимы никак не располагает к искренним разговорам. Мадара возвращается к поцелуям. Кохаку возвращается к невыносимому желанию обнять этого безумца за плечи. Его рубашку начали расстёгивать. С каждой новой пуговицей Кохаку всё чаще задавался вопросом о смысле наличия у его физической оболочки половых органов. Изначально он воссоздал их, чтобы избежать ситуаций недопонимания во время выполнения миссии, а теперь создавалось ощущение, будто он намерено «очеловечил» свой облик специально для Мадары Микеджимы. Хотя тот, Кохаку уверен, всё равно захотел бы изучить его тело вдоль и поперёк (ну что за ксенофил…). Ему просто повезло… Да, просто повезло. Мадара не стал расстёгивать его рубашку до конца. Ещё раз проведя пальцами по мягкому атласу, он нарисовал линию от чужих ключиц прямиком до пупка, а после опустился вниз, чтобы повторить маршрут уже языком. Кохаку прижал ступни к ножкам кровати и поплотнее сжал губы. Мурашки снова забегали по телу, словно Микеджима только что вывалил на него целую банку муравьёв. Отвратительно-прекрасное чувство… Освободив руки, Мадара снова вернулся к коленям ангела и начал выводить на них невесомые круги. Даже сквозь ткань брюк Кохаку чувствовал каждое движение парня и всё думал: «А поднимется ли он выше? А что я почувствую, если он потрогает меня здесь?» Оукаве вдруг стало интересно, а наблюдает ли за ним сейчас Тэншоуин-сама. Если да, то почему ничего не говорит и не останавливает его? Почему он из раза в раз разрешает Кохаку нарушать ещё больше установленных правил? Кохаку не знает. Вернее, знает, но не хочет верить. — Не существует сейчас ни одного существа на Небесах, которое ни разу не нарушило правил. Даже ваш многоуважаемый Бог, — так однажды сказал Мадара. За это Кохаку чуть не отсёк ему голову. Но потом слова Микеджимы начали приобретать смысл. Что вообще значит быть «святым»? Кохаку, сколько себя помнит, просто выполнял свою работу. Его не особо интересовало, что там пишут в Библии, кто её автор и почему Бог не пытается лично направить людей на правильный путь. А существует ли этот правильный путь вообще? Мадара заставил его задуматься над темами, на которые он сотню лет закрывал глаза и притворялся, словно кроме выполнения долга его ничего не интересует. Интересует. Очень сильно. Его интересует так много вещей в этом мире. В частности Мадара Микеджима, которого он теперь по-настоящему убить никогда не сможет, даже если тот сам его об этом попросит. Потому что рядом с этим человеком он впервые осознал — свободы как таковой никогда не существовало. А та, что существует — сводит всех с ума. Казалось бы: просто забери артефакт. Вырви его из груди грязного человека и вернись к своему обычному существованию на Небесах. Кохаку так больше не может. Потому что Мадара Микеджима впервые показал ему, что между жизнью и существованием есть разница; ровно как между волей и… свободой. Он не сдержал дрожи, когда Мадара в наглую решил огладить его крылья. Они не чувствительные и на них уж точно нет «эрогенных зон», о которых Микеджима постоянно говорит. Эти мощные крылья созданы для войны, для ожесточённых битв, для способности вытащить своего владельца из любой передряги. Ему неоднократно выщипывали перья. Ему неоднократно протыкали их насквозь. Крылья серафима — это не какая-то красивая декорация, а оружие, по мощности своей не сравнимое ни с какой птицей. Поэтому чувствовать на перьях нежные прикосновения — это странно. До дрожи в пальцах странно, потому что даже на Небесах никто не давал лишний раз кому-то потрогать своё главное достоинство. Ну да, как будто Мадаре не всё равно на установленные рамки приличия… — Правда ничего не чувствуешь? — искренне поинтересовался шатен, рассматривая крылья, при этом не убирая головы с чужой груди. — А если я их оближу? Кохаку невольно представил в голове эту картину. И почему-то ужаснулся от её вульгарности и интимности. — Не чувствую, — он не совсем солгал… — У них достаточно толстый слой кожи. И не бери в рот всё подряд, — тихо ответил Оукава, как завороженный наблюдая за пальцами на своём крыле. Они то обводили края, то застывали на одном месте, то зарывались поглубже в мягкий пух… Мадара как будто и сам ненадолго залип. — Ну вот, теперь Ангел-сан меня отчитывает, словно я какой-то ребёнок, — Микеджима фальшиво надул губы и воспользовался своей обидой, чтобы оставить на груди партнёра засос. Кохаку совсем растерялся, где зрелище интереснее… Его взгляд бегал то к крыльям, то к собственной груди, и везде центр композиции — это Мадара Микеджима. Приятно, однако… — С твоим характером роль матери тебе совсем не подходит, — сухо прокомментировал Кохаку. — Ха-ха, да я знаю. Можешь считать это моей жизненной целью. Всё-таки для некоторых я очень редко, но становлюсь достойной «мамой», — ответ прозвучал даже слишком энергично. Вместо пустой болтовни Мадара решил занять свой рот розовым соском. Сначала одним, потом вторым. Нервные окончания отзывались так ярко, что Кохаку не знал, как на это реагировать. Он не хотел стонать, даже близко, но ему всё равно было очень приятно. В какой-то степени Оукава начал понимать, почему некоторые люди так сильно любят секс и всё, связанное с ним; потому что, как оказалось, привыкнуть к ласкам — это очень просто. А вот отвыкнуть от них… Если бы от них можно было легко отвыкнуть, Кохаку бы сейчас не позволял этому человеку себя трогать. Если бы от них можно было легко отвыкнуть, Кохаку бы точно не стал раздвигать перед кем-то ноги. Даже перед безбашенным пушистым котом с зелёными глазами. — Это странно, — осторожно сказал Оукава, прижимаясь поясницей к подложенной заранее подушке. Мадара поднял на него глаза. — Странно, что простые прикосновения могут вызывать такую реакцию. Но при этом объятия и рукопожатия — это что-то обыденное и простое. Микеджима изогнул брови, а после коротко посмеялся, возвращаясь к выведению узоров на приталенных брюках ангела. — Иногда роль играет не столько действие, сколько атмосфера, — начал отвечать Мадара. — Ты знаешь моё отношение к тебе. Ты знаешь, что я хочу сделать и что хочу показать тебе. Да и мы сейчас совершенно одни в номере какого-то чахлого мотеля, — он снова рассмеялся. — Человеческое тело ведь на самом деле не так чувствительно, как его пытаются показать во всяких книгах с пометкой «романтика». Люди часто наслаждаются моментом близости больше на психологическом уровне, нежели на физическом. Кохаку опустил взгляд и на пару секунд задумался. — Я не уверен, что кто-то из людей сейчас задумывается о предпочтениях его мозга во время секса, — заметил Оукава, всё-таки протягивая руку вперёд, чтобы погладить распушившиеся волосы. В частности косичку, которая уже почти перестала выглядеть как косичка. — Ха-ха, и то верно! Сейчас все пытаются гнаться за физическим удовольствием, — к удивлению Кохаку, Мадара наклонил голову к его руке, словно так и призывая: погладь. — Гонятся, да жаль не понимают, что значение имеют не только развратные стоны, — он даже прикрыл глаза. Да, мысли Мадары определённо не похожи на мысли обычного человека. Кохаку уже не понимает, в какой момент тот начинает нести бред и околесицу, а в какой — объективное мнение, слишком уж сильно приближённое к правде. По крайней мере, Оукаве хочется верить, что правда — это действительно правда, а не результат промывки мозгов после долгого общения с этим странным человеком. Мадара продолжал целовать его ещё несколько минут. Именно целовать — он бегал губами по его плечам, шее, ключице, соскам, пересчитал выпирающие рёбра, практически коснулся пуговицы на брюках, но главное — это собственные губы Кохаку. Именно контакт губ к губам Оукава записал в своей голове, как самый личный и интимный. Может быть, если (когда) Кохаку станет опытнее, он сам когда-нибудь займётся изучением тела Мадары. Слишком уж это интересный и приятный… опыт. Опыт, который он вряд ли когда-нибудь получит на Небесах (конечно, откуда Мадаре взяться на этих самых Небесах на законном основании?). А пока — мечты да дрожь в коленях с последующими объятиями и долгими размышлениями, а «правильно» ли он поступает. Чужого дыхания под ухом будет достаточно, чтобы уверенно ответить себе: «Да». Да, он делает всё правильно и не собирается в ближайшее время сходить с выбранной дорожки. Идти рука об руку с этим бессмертным человеком ему нравится гораздо больше, чем быть инструментом в руках какого-то там Бога.