Короткометражный герой

      

7 дней до суда

             Несколько месяцев назад Джон выбрал это место за тишину. Теперь он жалел, что купил дом в этой проклятой лесостепи на севере Монтаны, а не в глухой заднице канадского леса. В лесу было бы проще укрыться, спрятаться от спутников, а степь…       Ближайший крупный город был в нескольких сотнях километров, зато до границы с Канадой — рукой подать. Где-то в десятках километров отсюда лежала индейская резервация. Ходили слухи, что всё, что пропадает в тех землях, исчезает навсегда. Джон отчаянно надеялся, что тень этого безразличия простерлась и над его жалким клочком земли.       Нью-Йорк был наводнен самыми разными устройствами для слежки, и он просто не решился остаться там, ведь Мэйв нужно было время восстановиться, пока Воут не найдет их. Он надеялся выиграть хотя бы несколько дней покоя и сделал ставку на забвение.       Дом был чист — он проверил всё от пыльного, забитого коробками чердака, пахнущего старой древесиной, до сырого подвала и облетел на сверхзвуке сотни миль вокруг. Никаких признаков вторжения. Это место было забыто туристами, Богом и, кажется, даже злобными корпорациями.       Когда он приземлился на крыльцо дома, половицы под ногами жалобно скрипнули под его весом. Дом не был новым — кто-то до них горячо любил его и явно старался, но время все равно догоняло, и фасад немного обветшал. Он грузно опустился на ступени, голова сама собой упала на раскрытую ладонь. Он, самый сильный человек в мире, согнулся, словно древний старик, и на миг прикрыл глаза.       Впервые за эти часы он позволил себе остановиться — и тут его настигло всё. Тело впервые за жизнь так бесстыдно болело от побоев. Тишина вокруг была настолько гнетущей, что в ушах звенело от её гула. Воздух, пахнущий полынью и пылью, был густым от жара. Безжалостное солнце пригревало макушку, а в голове, словно на медленном огне, клокотали, варились и разлагались события этого дня.       И сквозь этот шум прорывался один-единственный голос:       «Ты гребаное разочарование».       

      

      Стены здесь были почти белыми, девственно чистыми. Ламинату повезло меньше: по нему тянулись бледные кровавые следы, смешанные с грязью. Из мебели не было почти ничего, словно дом только недавно начали ремонтировать и пока купили самое необходимое. Диван… взгляд зацепился за багровые разводы под ее пальцами. Отпечатки были неяркими, уже подсохшими. Кровавые следы на ее одежде и коже тоже потемнели, высохнув. Только они выбивались из монотонной чистоты этого дома.       Мэйв казалось, что прошли дни с того момента, как она убила Мэделин. И столько же она провела на этом диване, вцепившись в него, словно утопающий.       Когда Джон вернулся, его шаги отбивали тяжелый, расшатывающий нервы ритм. Она смотрела, как он сбросил футболку и остался в одних штанах. Он опустился перед ней на колени.       — Не нужно, — она попыталась отстраниться.       — Меня не было почти час, а ты даже не шелохнулась.       — Оставь меня в покое!       Джон шикнул на нее и стянул с нее сапоги. Потом поднялся выше, руки легли на ее корсет, в котором она еще утром играла роль Королевы Мэйв.       — Джон! — разъяренная, она попыталась отпихнуть его.       Он рывком разорвал сверхпрочную основу, стискивавшую ее талию, потом расстегнул боди. Мэйв ударила его ногой. Бесполезно. Все равно что бить танк.       — Душ, — прорычал он, словно приказ. — Покой будет на том свете, детка.       Мэйв брыкнулась еще раз, но он подхватил ее на руки и понес туда против ее воли.       Стоны разрушенной Башни Семерки до сих пор звенели в ушах, и их не заглушал даже бег воды. Джон подкрутил вентиль, и на голову хлынул ледяной водопад. Ее неуязвимая кожа едва уловила температуру, тело оставалось таким же онемевшим.       Алые струи быстро потекли по ногам. Она брезгливо поморщилась, когда с рук начали сбегать тоненькие, склизкие ошметки плоти. Она чувствовала себя даже не убийцей — просто мясником.       Джон молча промыл ее волосы, пока она стояла в оцепенении. Он перебрал слипшиеся багровые пряди, смыл с них кровь. Методично, медленно, словно делал это тысячи раз. Он не пытался завязать разговор. Когда она прижалась к его напряженному нагому телу, своим молчанием он будто сказал: «я знаю».       Вот что он чувствовал всю жизнь, — горько подумала она. Это желание содрать собственную кожу и надеть новую. А она малодушно говорила ему, что они все еще могут быть нормальными людьми. Какой абсурд, какой бред… эту кровь уже никогда не смыть.       Она смотрела на его торс, на котором налились яркие синяки. На ее глазах они медленно темнели, переходили в фиолетовый, потом выцветший коричневый, подчиняясь его совершенной физиологии. И все же Мэйв не могла унять дрожь от мысли, что единственным, кто мог ранить Джона, был его собственный отец. И Джон принял это. Словно думал, что… заслуживает.       — Эй, — он приподнял ее подбородок. Струи воды хлынули прямо на лицо, и Мэйв фыркнула, а он стер кровавый развод с щеки. — Мэделин заслужила это. Тебе станет легче, если ты поверишь в это.       Его голос звучал жестко, но прикосновения пальцев к коже казались болезненно нежными. Он понимал ее, интимно знал эту боль. Она разжала пальцы и опустила ладонь на его пуленепробиваемую грудь, прямо поверх выцветающих отметок от Солдатика. Кожа под ее пальцами была такой теплой, живой, а она словно промерзла насквозь. Даже не могла злиться на него за правду.       — Я думала, когда ее не станет… боль уйдет, — попытка осклабиться не удалась.       — Это мы убили его, — почти шепотом ответил он. — Не она.       — Поэтому ты позволил отцу избивать себя? Из-за чертового чувства вины?       — Нет, Мэй! — ее имя оборвалось, превратившись во что-то еще более личное. — Не впутывай это сюда.       Мэйв вздрогнула, почувствовав обнаженную боль в голосе. Она криво усмехнулась: как причудливо все переплеталось, как проебанный сын стал проебавшимся отцом…       — От нас все отвернулись, Джон, — ответ прозвучал сипло. Она хотела сказать: это не наша вина, не твоя вина, но не доверяла своему голосу. — Мы были одни против целой корпорации.       — Ты сорвалась на Мэделин, и теперь ее нет. Но это никак не восстановит справедливость. Мы сами решили отпустить его, потому что остаться — значит ходить на поводке. Днем убивать зарвавшихся мелких суперов, а вечером укачивать ребенка, словно на руках нет крови. Думаешь, нам бы не пришлось угрожать другим семьям, чтобы его не отправили на опыты? Мы сами все решили, Мэгги.       Она уронила голову на его грудь. Наверное, она плакала, но уже не чувствовала ничего, кроме воды, стекающей по щекам.       — Мы облажались, — его тяжелая рука легла на ее затылок. Успокаивающе, любяще. — Давай поступим правильно хотя бы сейчас.       — Думаешь, сможем?       В ее голосе не было язвительности. Ее вера в него была безоговорочной, и все же… так мало сил осталось на надежду.       — Я купил этот дом, — его голос дрогнул.       Дом. Одна мысль об этом выбила воздух из легких.       Со скрипом ее мозг начал связывать факты. Они могли сбежать. Они были так далеко от Воут…       Дом. Побег. Какая жестокая, опустошительная мечта. Если бы она могла стать правдой… если бы они поверили в нее несколько лет назад, она бы не убила Стилвелл. Она бы не чувствовала эту пустоту. И их сын был бы жив.       — Джон, — его имя вырвалось из горла с хрипом, как отчаянная мольба.       Она обхватила руками его шею и почувствовала сильные ладони на своих бедрах. Он не попытался поцеловать ее. Она тоже не стала. Они даже не подумали про секс — просто стояли под струями, пока дрожь не утихла.                     

6 дней до суда

      

      Утром Джон бродил в глубокой задумчивости, а потом пропал на несколько часов. Когда он вот так молчал, вопросы были излишни — тишина была такой же напряженной, как связки после надрывного крика. Казалось, у него было всего две задачи: задумчиво выхаживать по крыльцу и следить, чтобы Мэйв оставалась в человеческом виде. По крайней мере, она сделала такой вывод, когда днем он вернулся с клетчатой рубашкой и джинсами. Со вчерашнего дня не вылезавшая из его толстовки, она с молчаливой благодарностью прижала одежду к груди. Хотелось немного приватности, и ей было все равно, где и как он раздобыл это.       Ели, сидя на том самом диване, в который въелись окровавленные отпечатки. Холодильника не было — нечему было залеживаться. Спали не на кровати, а на простом матрасе с дурацкими пружинами, лежавшем прямо на полу. Прошлой ночью Мэйв провалилась в глубокий сон под мерный ритм его сердца, просто положив голову на грудь Джону.       Синяки сошли на нет, как и их вчерашний разговор. Ее телефон и все прошлые контакты, кажется, были похоронены под обломками Башни Семерки. Жизнь остановилась.       Вечером Джон сидел на крыльце, осматривая окрестности, словно стоял на часах, и она решила изучить дом. Она свернула с привычного пути между диваном, матрасом и ванной — в общем, всеми достопримечательностями первого этажа — и наконец поднялась по лестнице. Второй этаж был просторным, коридор разветвлялся сразу на несколько комнат. В этом огромном доме должна была жить семья. Находиться здесь в одиночестве казалось издевательством, пыткой.       Мэйв обошла все комнаты, пересчитав спальни. Три. Воображение дорисовало детали: основная, самая большая, для родителей; детская с видом на бескрайние поля (и закрытыми на замок окнами) и еще одна — гостевая. Пройдя дальше по коридору, она обнаружила дверь, практически не выделявшуюся на фоне стены, и без раздумий открыла. За дверью скрывалась узенькая лестница, которая вела наверх. Там, на чердаке, она нашла лишь коробки, которые, видимо, просто забыли при переезде. Ею двигало даже не любопытство, а скорее скука и полное онемение чувств, когда она решила открыть их по очереди. Первая была набита каким-то старым хламом вроде так и не утилизированных лампочек и потасканной одежды. В следующей коробке вдруг обнаружились плюшевые игрушки.       В третьей коробке были детские вещи. Мягкие, немного выцветшие от долгой носки и множества стирок, но бережно сложенные. Наверное, их просто забыли продать или когда-то отложили подальше, лелея надежду достать вновь. Мэйв коснулась ткани детской пижамки, словно преступница, оставшаяся наедине с тем, что ей не принадлежало. Спустя секунду она бросила ее обратно, не совладав со стыдом.       Именно там, на коленях перед коробкой с маленькими, не нужными никому вещами, Джон и нашёл её, пока ее плечи сотрясали беззвучные рыдания.              

5 дней до суда

      

      На следующий день она воспользовалась отсутствием Джона и сделала новый шаг: вышла из дома. Не найдя ключи, она просто захлопнула дверь.       Практически со всех сторон ее окружали поля, и разделяла их только узкая тропинка, ведущая от дома к убогой проселочной дороге, на которой бы не разъехались две машины. Она проигнорировала дорогу и пошла прямо по полю. Невысокая трава, потускневшая и засохшая на солнце, цеплялась за джинсы, но не мешала идти. Солнце стояло высоко и щадило глаза, и все же тепло словно ускользало куда-то за пределы этого поля.       Ей казалось, что она шла несколько часов. Даже не вспомнила о силах, с которыми можно было пересечь штат за считанные минуты. У ее пути не было никакого назначения, никакой цели. Прогулка вдруг показалась паломничеством в Иерусалим в исполнении атеиста — бессмысленной тратой времени и актом пустой веры. Говорят, можно лучше понять себя, если побродить в одиночестве. Может быть, Джону это помогало, но не ей.       Она услышала грохот впереди, за холмом, но ноги продолжали нести ее вперед. Этот ритмичный звук подозрительно напоминал топот галопирующих копыт. Мэйв усмехнулась шутке сознания: какие, к черту, лошади? Она не видела их нигде, кроме съемочных площадок. Настоящие лошади остались в ее детстве, в Айове. Она слишком долго жила в Нью-Йорке, чтобы поверить в это. И все же, оказавшись на краю поля, посреди облака пыли она действительно увидела галопирующего рыжего коня. Он, словно умалишенный, бегал по кругу в загоне, довольно задрав хвост. Мэйв остановилась и вдруг поняла, что она не одна смотрит на это: на дальнем конце прямо на заграждении сидел маленький мальчик лет четырех, которого поддерживала мать. Был и третий человек: мужчина лет шестидесяти в ковбойской шляпе — видимо, дедушка. И вот он как раз пристально смотрел на нее.       — Эй! Какого черта ты там прячешься? — закричал он. Судя по хриплому голосу, на его счету были тысячи сигарет.       Маленький мальчик и его мать тоже обернулись, пристально смотря на нее.       Когда он пошел в ее сторону, огибая загон, Мэйв осознала, что выдать ее местоположение хотя бы кому-то — все равно что сразу сдаться Воут. И она, черт возьми, должна была подумать об этом до того, как решила подняться на холм.       Старик же продолжал бушевать, словно ему было плевать, кто она:       — Отвечай! Это частная собственность, черт возьми! Ты не из Калифорнии, часом? Оттуда все приезжают попялиться на ковбоев, словно на диковинку.       — Я из Нью-Йорка, — Мэйв ухмыльнулась, бросив взгляд на умилительную шляпу на голове маленького мальчика, но не стала это комментировать. Шляпы ничем не отличались от ее дурацкого костюма. Хорошо, что Джон его разорвал.       Старик перехватил ее взгляд:       — Что, хочешь над шляпой пошутить? Чертовы городские! Только попробуй, и я вернусь с ружьем!       — Ну, валяй, — Мэйв широко улыбнулась, едва подавив клокочущий в груди смех. Она давно не видела изумленные лица людей, которых еще могли восхитить ее способности. Может, это даже было бы… забавно.       Вдруг — смещение воздуха за ее спиной, ниже по холму. Джон нашел ее. Мэйв внутренне сжалась.       — Привет, Ллойд! — послышался его неожиданно дружелюбный оклик.       — А, Джонни! Это твоя потеряшка?       Мэйв почувствовала ладонь Джона на своей талии. В тот же момент ее по-собственнически прижали к боку, словно говоря «не вздумай выебываться». Она подняла взгляд и увидела немного усталое, но не напряженное лицо Джона.       — Это моя жена, — его взгляд подсказал ей, чтобы она никак это не комментировала. — Она впервые здесь. Я еще не успел показать ей окрестности.       — Прошу прощения, мистер Гиллман, — миролюбиво отозвалась женщина, теперь державшая на руках мальчугана и шедшая им навстречу. — Мой отец не желал зла. Старые ковбои соревнуются между собой, кто выстрелит раньше, чем турист пошутит про шляпу.       Старик метнул на дочь недовольный взгляд, но та и бровью не повела. Потом он вновь взглянул на Мэйв, и прежнего запала там уже не было. Он вздохнул, словно подтверждая ее слова:       — В Монтане не принято принимать гостей с ружьем у виска, это верно. Тем более таких симпатичных, — грубовато, но с ухмылкой добавил он.       — Отложим знакомство с вашим ружьем до следующего раза, — предложила Мэйв, накрывая ладонь Джона и пытаясь хоть немного отстранить его. Он сжал пальцы еще сильнее — хрен там.       — Увидимся, Ллойд, — Джон кивнул главе семейства, потом — его дочери и мальчишке. Он развернулся, не отпуская Мэйв ни на секунду, и потащил ее обратно, вниз по холму и прямо в травяное море. Мальчуган напоследок помахал им рукой.       Мэйв не верила своим глазам: они не узнали его! Они не знали ни Королеву Мэйв, ни Патриота. Но они, кажется, знали Джона. Мэйв шла с ним бок о бок, с вызовом поглядывая, пока он не нарушил молчание:       — Они долго дружили с прошлыми хозяевами дома. Я жил здесь несколько дней, чтобы скрыться от Воут, и однажды вечером они нагрянули всем семейством. Оказалось, что накануне они заметили горящий свет и решили познакомиться с новым соседом. Я так удивился, что едва не исполосовал их лазером, — признался он, облегченно усмехнувшись. — Притащили домашний пирог. Можешь себе это представить?       Мэйв покачала головой. Не могла. Разумеется, не могла.       — Они из тех, кто работает с утра до ночи и не включает телевизор, да?       Джон кивнул. Мэйв покачала головой, а потом усмехнулась. Даже не верилось.       

      

4 дня до суда

      

      Джон пытался взбодрить ее, но все, что он умел — это быть рядом. Как гребаный уличный пес, полюбивший красотку, которая бросала ему кости. Он не хотел отходить от нее, но Мэйв всегда была свободолюбивой, жаждала одиночества и пустого пространства. Он верил, что она не натворит ничего непоправимого.       Но, когда он возвращался из добровольной изоляции, он замечал, что еда оставалась нетронутой. Замечал, как она агрессивно скребла руки под потоком ледяной воды, словно оттирая кровь Мэделин, которой уже давно не было. Эта болезненная мания к чистоте ограничивалась только этим — она напрочь игнорировала душ уже несколько дней, с того самого момента, как он силой затащил ее туда.       Она вела себя точно так же после аборта. Тогда Джон видел, как стекленели ее глаза при виде крови; как она отворачивалась, стоило в поле зрения появиться какому-нибудь ребенку. Тогда он решил, что ей просто нужно время.       Ему потребовалось два года и разрушенная Башня Семерки, чтобы понять, что они едва прошли стадию гнева и обиды. Понять, что он ошибся — нет, полномасштабно проебался и подвел ее.       Он решил начать с малого.       — Не хочешь пройтись?       Мэйв, сидевшая на диване, подтянув колени к груди, отреагировала смешком.       — И вновь наткнуться на идиллическую семейку ковбоев по соседству? Нет уж, Джон.       — Лучше сидеть в идиллическом доме с тремя заброшенными спальнями и детской одеждой на чердаке, пялясь в стену весь день? — парировал он.       На этом разговор закончился, но он видел, что что-то в ней проснулось. Она захотела ужалить его. Уже неплохо.       Его попытки привести ее в чувства были неловкими. Он ориентировался в чужих душевных проблемах так же, как Глубина — в маркетинге, но он пытался. И это только злило ее.       Она отбивалась от любой попытки заставить ее поесть. Когда он вновь попытался затащить ее в ванную, дошло до драки, больше напоминавшей пьяную стычку у бара. Поначалу это было нелепо: она отбивалась так сильно, что пробила локтем деревянную стену. Потом впустую колотила его из-за этого, крича, что они скорее разнесут этот дом, чем научатся в нем жить; что он зря притащил ее сюда, зря вытащил из Башни. Он не ощущал удары, но ему было больно. Больно видеть ее такой.       В конце концов, он пошел по предыдущей схеме: затащил в душ силой, держа так, чтобы она не разнесла и его. Потом закутал в полотенце и усадил на диван, поставив ей на колени пластиковый контейнер со вчерашним обедом, пригвождая к месту взглядом. К этому момент она немного успокоилась и, в конце концов, притронулась к еде. Когда она сама высушила волосы и влезла в уже привычные джинсы и рубашку, Джон едва не осел на пол от облегчения. Ночью, когда она вновь коротала часы, смотря в окно, он прижал ее к себе, обхватив руками весь ее корпус и просунув колено между ее бедер. Она поддалась, и их ноги переплелись, словно две части одного сломанного организма.       — Я не позволю тебе снова уйти, слышишь? — его голос звучал твердо, словно он ни черта не боялся. Он просто не умел иначе: только цепляться изо всех сил, намертво.       Когда она кивнула, он почти поверил, что это может сработать.              

3 дня до суда

             Мэйв стала замечать, что Джон тщательно скрывает все то, что гложет его, пытаясь вытянуть ее из омута. Комплекс спасателя, направленный на нее, был унизителен.       Она поймала его прямо у входной двери дома, когда он собирался ускользнуть, чтобы добыть провизию и новый пункт в списке вменяемых ему правонарушений. Настала ее очередь задавать вопросы, и она была предельно точна:       — Ты собираешься искать отца?       — Мой отец этого не стоит.       Мэйв опешила. Она была уверена, что он уже составлял план, как переубедить его; как выяснить, что случилось за эти годы. Как наказать Стэна Эдгара, в конце концов.       — Джон… ты двадцать лет оплакивал его смерть. А теперь он здесь. То, что он попытался убить тебя — это просто чей-то ублюдский план.       Мэйв видела его яростное сопротивление. Он поджал челюсть и попытался пройти мимо, к двери.       — Не надо…       — Не надо ободрять тебя? Какого черта, Джон? — она шагнула к нему и сжала его предплечье изо всех сил, останавливая прямо перед дверью. — Как ты смеешь вытягивать меня из омута и топиться в нем же?! Хватит! Хватит думать, что ты имеешь право сдохнуть от руки своего отца!       — Когда он видел меня в последний раз, я боялся бить других суперов! Понимаешь? Он учил меня не калечить и не убивать, а я… — его огромная ладонь сжалась в кулак. — Я гребаный убийца. Я десятилетиями ограждался от своих сил, потому что все мои попытки использовать их — это катастрофа! Никто… никто не должен обладать такой силой! Никто!       Его крик превратился в рев раненого животного, и тогда она увидела искреннюю боль, которая так редко прорывалась наружу. Но она уже знала ее. И ее было не напугать этим.       — Ты должен найти его, Джон. Ты должен найти тех, кто вбил в его голову всё это дерьмо, и уничтожить, — процедила она. — И тогда, может быть, этот дом… эта жизнь… будет нам по зубам.       — Три дня, Мэгс. Три дня, — повторил он, словно приговор, — и я окажусь в суде после того, как разрушил Башню Семерки. После того, как натравил репортеров на Воут, угрожая самому Бобби Сингеру, что убью всех его подчиненных. Единственный способ снова встретиться с отцом — это вернуться в Нью-Йорк и принять последствия. Тогда он найдет меня и уже точно убьет, потому что я позволю ему!       Мэйв схватилась за голову. Безумие. Возвращаться туда после всего — безумие. Она знала: до суда не дойдет. Все закончится линчеванием и уличными беспорядками, еще большим чувством вины. Покалечить Джона физически — невозможно, но вот сломить дух…       — Нет, нет, нет… найдем другой способ.       Джон отвернулся, но в его взгляде стояло все то же яростное презрение — к себе. И она решила, что может повлиять хотя бы на это — и, возможно, отвести его от безумных идей.       — Каким бы мудаком ни был Солдатик, он тебя любит. Вспомни, что ты рассказывал мне. Вспомни день, когда тебя забрали. Он был готов умереть за тебя, Джон. Думаешь, если вам удастся поговорить, он правда захочет убить тебя? Или скорее он убьет Стэна Эдгара, когда узнает, что с тобой делали в Воут?       Джон наконец услышал ее — и задумался.              

      

1995 год

             — Почему он снова уезжает? — Джон лениво ковырял ложкой о дно тарелки с кашей. Методичные скрипы действовали на нервы Рите, но она уже научилась не обращать внимания.       — Ты знаешь, почему, Джонни.       Он согнул ложку легко, как листок бумаги. Рита вздохнула и строго посмотрела на него. Он уже был ростом с нее, но его поведение скорее забавляло, чем злило. Рита была такой: не растрачивала эмоции по пустякам.       Под ее строгим взглядом Джон выпрямил ложку, теперь словно пожеванную бешеной собакой посередине, и раздраженно зыркнул в ответ.       — Иногда мне кажется, что у меня нет папы.       — Джон…       — Нет! Он постоянно уезжает и приезжает, а на меня ему плевать.       Рита изо всех сил сжала его плечо. Хотя ее рука была слишком слабенькой, чтобы он что-то почувствовал, любое ее прикосновение все равно откликалось. Она была сильной. По-своему.       — Иногда забота выглядит совсем не так, как тебе хочется. И, пока с тобой все хорошо, ты даже не задумываешься о ней…       — Но все не «хорошо»! Он снова уедет!       — Он вернется, и…       Джон вскочил из-за стола и полетел в другую сторону на такой скорости, от которой каре Риты всколыхнулось.       — Блять, — вырвалось у нее.       Джон резко обернулся и увидел, что она даже прикрыла рот ладонью от неожиданности.       — Я все слышал! — возмущенно закричал Джон, которому запрещали ругаться, и рванул дальше по коридору. Бам. Он врезался во что-что очень твердое и высокое.       Отец остановился перед Джоном, скрестив руки на груди, и посмотрел, выгнув бровь. Вместо тысячи вопросов, один этот взгляд пригвоздил Джона к месту. Он лихорадочно думал, как бы ему оправдаться; плечи беспокойно вздымались, пытаясь поспеть за эмоциями. Перед спокойным лицом отца фантазия вдруг подвела его, и он не смог объяснить свое поведение. За спиной послышался непривычно усталый вздох Риты.       Отец заговорил первым.       — Я все слышал, малец, — он взъерошил его волосы. — Мне тебя будет не хватать, но…       Джон даже выпрямился.       — Но что?       — Мужчины должны делать свою работу, сын. Твоя работа, — он развернул его и подтолкнул к Рите, — доесть гребаный завтрак и слушаться Риту. Понял?       — Понял, — пробормотал Джон.       И тогда отец поступил неожиданно: быстро притянул его к себе и похлопал по плечу. Джон уже почти дорос до уровня его плеч, но все равно удивлялся, словно маленький мальчик, когда такое происходило. Отец говорил, что он — словно его светловолосая копия, и Джон всегда гордился этим. Сейчас в его глазах мелькнуло нечто очень теплое, что он даже не пытался скрывать. Отец давно не говорил, что любит его, но Джону и не нужно было: взгляд старика говорил сам за себя.       Отец и сам шутил, что стареет. Становился сентиментальнее, разговаривал о жизни все больше и откровеннее. Джон всегда ждал эти моменты, когда его угрюмый папаша вдруг сядет рядом и начнет рассказывать что-то.       «Эта работа доконала меня», — однажды признался он. Отец не жаловался и не просил помощи — просто утверждал, как факт. Джон тогда не понял, почему он не уволится, и тогда тот вложил ему в голову новые категории: долг и ответственность. Джон с удивлением понял, что эти категории касались его. Только его. Самого важного человека в жизни отца.              А потом… потом череда счастливых детских воспоминаний всегда обрывалась одним: он в кабинете директора, а перед ним два незнакомца в дорогих костюмах, строгой буквой «V» на лацканах пиджаков и с явным американским акцентом. Они говорили ему о его силах — единственные, кто посмел сказать об этом вслух, кроме его родителей. Он надеялся, что директор войдет и прогонит их куда подальше, но директора и след простыл.       И тогда в кабинет влетел отец. Он вернулся раньше из командировки, более того — появился в школе впервые за все годы учебы. Он выглядел иначе, и мужчины в пиджаках называли его по-другому: «Солдатик». Высокий, с широкими плечами, на которых можно было удержать весь мир. Не отец, которого он знал все эти годы, а кто-то совсем иной.       Его присутствие заставило незнакомцев отступить на несколько шагов, и его рука тяжело легла на затылок Джона.       — Сынок, выйди, — его голос был удивительно тихим и спокойным, но почему-то по спине Джона пробежала дрожь. — Мне нужно поговорить с этими уебками.       Он подтолкнул Джона к коридору, и там он застыл, словно прилип к узенькой щели, через которую можно было наблюдать за происходящим. Он видел, как отец склонился над столом, сжимая его края так, что древесина затрещала. Слышал не слова, а низкий, животный рык, которым животные в западне встречают охотника: «Вы не заберете моего сына».       Потом дверь распахнулась. Отец вышел. Лицо его было спокойным, но руки… руки предательски дрожали. Он схватил Джона в охапку, прижал так сильно, что перехватило дыхание, и прошептал прямо в ухо, сдавленно и срочно:       — Уходи вместе с Ритой как можно дальше от школы, и не смейте ждать меня.       Он не хотел. Он разрывался на части и не хотел оставлять его. Но у отца был аргумент:       «Я люблю тебя, сын».       Вот что он услышал. Вот почему он ушел. И Мэйв тоже знала это.                     

2 дня до суда

             На следующий день Мэйв с облегчением заметила, что идея пойти под суд уступила место решимости найти отца и поговорить с ним. И тогда тихие мысли о другой, далекой от Воут жизни, снова закрадывались в их немногословные диалоги.       Джон все еще с упоением предавался молчанию, но оно стало другим, чуть менее тягостным, более меланхоличным. В момент вечерней тишины, когда он сидел на крыльце и нес свой дозор, она вдруг услышала, как он напевает:       This ain't no place for no hero.       This ain't no place for no better man.       This ain't no place for no hero       To call «home.»       Мэйв узнала мотив, который когда-то слышала в его машине. Он подпевал ему так же, как и несколько лет назад, и его голос был так далек от отшлифованного баритона Патриота из дурацких джинглов Воут.       Лишь тогда Мэйв вспомнила нечто очень важное. Вернее, кое-кого очень важного.       — Джон… — попробовала она чуть мягче. — А если есть способ избавиться от сил, раз и навсегда, ты решишься сделать это?       — Это невозможно, — сразу парировал он.       — Возможно. У меня есть достоверный источник, — Мэйв намеренно выдержала внушительную паузу, видя его скептицизм: — Рита.       Джон замер: она увидела, как напряглись его плечи, и дала ему время на осмысление. Он медленно встал со ступенек и лишь тогда повернулся, но не подошел к ней. Он смотрел так, словно перед его глазами стоял призрак.       — Ты видела ее? — его голос опустился до шепота.       Мэйв кивнула, и тогда на лице Джона заиграла целая гамма противоречивых чувств: облегчение, обида — и гнев. На нее.       — Когда? — тогда он подошел к ней и схватил за руку. Не больно — просто крепко.       Она ответила: сделала шажок вперед, становясь еще ближе, и взяла его за другую руку. Тут же его ладонь сомкнулась на втором ее запястье, и их руки замкнули их в идеальный круг. Он словно хватался за нее, а не требовал ответов.       — Перед тем, как… — она запнулась, и он чуть смягчил хватку, сразу поняв, о каком дне шла речь. — Я написала тебе, хотела поговорить, но ты так и не ответил.       Джон опустил голову, словно на него накатила внезапная слабость, и теперь Мэйв сжала пальцы покрепче, удерживая его рядом.       — С ней все в порядке. Она хотела предупредить меня насчет Солдатика и сказала насчет его необычной способности стирать силы. Рита считает, что это опасно, но мне кажется… — Мэйв помедлила, следя за его реакцией. Он напряженно молчал, — мне кажется, что это и есть искупление. Шанс начать с начала.       Джон медленно выпрямился. Ей не понравилось, что он не торопился заглянуть ей в глаза. И вот он занял уже привычную ей позицию: взгляд смотрит в сторону, а у нее перед глазами лишь его суровый профиль и напряженно сжатые челюсти. Мэйв не выдержала: обхватила его лицо руками и заставила взглянуть на себя.       — Джон… пожалуйста. Только подумай. Я готова разделить с тобой эту безумную мечту, — она кивнула себе за спину, на застывший в безмолвии, ждущий их дом, — но придется пойти на жертвы.       — Разве это шанс на жизнь? — тихим, хриплым голосом ответил он. — Это смерть, Мэгги. Что может быть опаснее, чем стать человеком?       — Кто может быть более скучным и незаметным, чем обычный человек, которому отведена обычная жизнь?       Она видела, что эта мысль поразила Джона. Он даже не мог представить, какое существование она только что предложила ему. Какую боль. Какой страх. Какую беспомощность.       Какую… свободу.