Короткометражный герой

      Несколько месяцев назад Рита словно очнулась от долгого сна. Информационное поле сотряс взрыв: некто пробрался в государственную лабораторию в получасе езды от Санкт-Петербурга и убил всю охрану. В новостях так и не сказали, что оттуда украли. Рита сначала не придала этому значения. Она искала Бена годами и объездила всю Россию, срываясь с места, едва завидев что-то, что напоминало разрушения от его сил. Двадцать лет истощили ее ресурсы: силы, и здоровье, и полезные знакомства. Но она была человеком привычек — она решила выяснить, что могло случиться на столь защищенном объекте.       Попасть туда помогли старые связи. Ее коллеги и друзья, которые видели, как она годами воспитывала чужого ребенка и жила с командировочным мужчиной вне брака, стали относиться к ее просьбам с нежным, усталым снисхождением. И в этот раз она была готова вновь стерпеть это отношение, чувствуя, что стоит попытаться.       Внутри лаборатории ее встретили разрушенные, заляпанные кровью стены. Взрыв некой силы прорубил целый коридор сквозь ряд стен. Она просмотрела записи с уцелевших камер, и ее взгляд неизменно преследовал четверку совершенно незнакомых людей. Одна из них была нечеловечески сильна. Их словно не волновало, что они творили: они не прикрывали лица, не пытались отключить камеры, действовали грубо и наотмашь.       Всего тридцать минут ушло на то, чтобы незваные гости обшарили всю лабораторию. Спустя этот крошечный отрезок времени они нашли того, кого Рита искала двадцать лет, но так и не нашла прямо у себя под носом.       И тогда она вновь увидела Бена. Он не постарел ни на минуту, но не был похож на самого себя. Он был обнажен, большую часть лица скрывала не ухоженная борода. Его взгляд — обезумевший взгляд хищника, загнанного в угол — вызывал у нее физическую боль. Рита просидела десяток минут, схватившись за голову и пытаясь прийти в себя. Больно. Как же больно было смотреть, как человека превратили в зверя.       Службы безопасности отследили нескольких ребят из этой сумасбродной четверки. Сначала они засекли мужчину и ту сверхсильную женщину, которые изначально держались особняком. Каким-то чудом они попались на камеры неподалеку от лаборатории, совсем утратив бдительность или отчаявшись — девушка была тяжело ранена после встречи с Беном. Еще один попался в Пулково, и это была чистая удача: парень вынырнул из-за угла и недостаточно быстро скрылся от камеры. Рита собирала информацию по крупицам, пока ждала оформления американской визы.       Бюрократический ад полностью смешался с другим — адом неопределенности. Она гонялась за призраком, а теперь все твердило об одном: за этим призраком прилетели некие четверо американцев, которые абсолютно точно знали, где его искать. Вероятно, он мог улететь с ними. Вероятно, он сделал это по собственной воле. Вероятно, он тоже хотел добраться до Джона. Вероятно, она сможет выйти на него, если нападет на след этого неловкого парня с кудрявой головой, который, единственный из всей четверки, не удалил страницу на Фейсбуке.       Когда Рите наконец одобрили визу (спустя почти двадцать лет бесплодных попыток), она положилась на это «вероятно» и продала квартиру, чтобы уехать в Нью-Йорк. Чтобы следующий месяц ходить вокруг Башни Семерки, уже зная, что не увидит там Джона, который к тому времени порвал все отношения с Воут. Чтобы ждать возможности поговорить с Королевой Мэйв. Чтобы случайно увидеть того самого парня, Хью Кэмпбелла, гуляющим с восходящей звездой Семерки — Старлайт (потому что кто может быть более незаметным, чем женщина преклонного возраста, неторопливо гуляющая по парку, пока эти двое сидят рядом на скамейке и делают вид, что не разговаривают друг с другом?).       И все это ради того, чтобы на следующий же день после разговора с Мэйв увидеть в новостях, что Патриот разрушил Башню Семерки, убил Мэделин Стилвелл и пропал вместе с Королевой Мэйв.       Неделя ушла на то, чтобы смириться, что поиски окончились, так и не начавшись. Без помощи Мэйв она была просто никчемной женщиной в чужой стране, с замиранием сердца ждущей новостей о суде над сыном, которого не видела двадцать лет. Она наблюдала издалека, как его превращали в икону и символ американской мечты; как его улыбка становилась все более безжизненной и натянутой. Теперь удача улыбнулась ей, чтобы она вблизи увидела его падение — увидела, как он повесил на себя еще несколько статей и затянул удавку потуже.       Накануне суда она проснулась в шесть утра, чувствуя себя так, словно впереди ее ждал расстрел из ружья, у которого никто не проверял магазин.       Ноги сами собой понесли на полупустую кухню, и она поставила чайник, даже не задумываясь. Правда, чай так и не заварила.       Когда до суда оставалось несколько часов, в дверь позвонили. Раньше она бы напряглась, но сейчас было уже все равно. Она даже не заглянула в глазок — просто открыла дверь.       В квартиру тут же молниеносно залетели две фигуры, бормоча, что нельзя показываться соседям.       Она едва узнала Джона и Мэйв.       Они забежали в ее квартиру не как титаны, не как боги, не как звезды, а как два потерянных подростка.       Рита оглядела Джона с ног до головы — так быстро и жадно вбирая малейшие детали, словно боялась, что он испарится прямо на ее глазах. Даже на фоне высокой и статной Мэйв Джон казался настоящим атлантом. Как только они убедились, что дверь закрыта, и наконец обернулись, Мэйв крепко сжала запястье Джона. От этого жеста немой заботы и поддержки у Риты сжалось сердце.       Наконец ее взгляд встретился со взглядом Джона. Она годами представляла эту встречу, представляла его: не великолепную, но ничего не выражающую маску Патриота, а полный жизни, теплый взгляд того мальчишки, который стыдился перечить ей и хватал за руку в людных местах, чтобы не потерять.       Этого мальчика больше не было. На нее смотрел мужчина, который держал за руку свою женщину; который вернулся, чтобы явиться на суд, где его будут обвинять в убийстве сотен людей, и в его глазах бушевала бездна.       Но этот мужчина вдруг сделал шаг вперед. Потом еще. И еще. И вдруг он наклонился и обнял так, что у нее перехватило дыхание. Его плечи безмолвно тряслись, как тогда, в детстве, когда он душил в себе эмоции, уверенный, что мужчины поступают именно так.       Тогда она поняла, что в этот момент ее обнимал вовсе не незнакомец, совсем не похожий на ее мальчика. Не Патриот.       Ее обнимал Джон. Ее Джон. И он безмолвно давился слезами, боясь отпустить.       И Рита позволила себе то, о чем не смела думать двадцать лет:       — Джонни, — хрипло прошептала она, и глаза наполнились слезами.       Она не осмеливалась произнести это имя годами. Боялась, что сломается, если вспомнит. И вдруг весь страх и вся боль прорвались, утопая в ткани его футболки, а пальцы сжали плечи так сильно, словно он был ее последней надеждой выкарабкаться из бурного потока.       Плечи Джона вздрогнули еще раз, и он крепче притянул ее к себе, так и не проронив ни звука.              

***

      

      Обвинение зачитывали дольше десяти минут.       Джон сидел на скамье обвиняемых, его адвокат с ролексом на запястье выглядел даже спокойнее, чем позволяли правила приличия. Джон, который даже не подумал прийти на заседание в костюме, чувствовал себя бродягой, проигравшим в пьяной драке и убившим кого-то розочкой об голову.       Заседание было таким… спокойным. Даже монотонным. Месяцами он выслушивал разномастный поток обвинений в свою сторону, а теперь гул превратился в тишину зала заседаний, в которой голоса звучали и сменяли друг друга ритмично и безразлично. Поток лился стройно и ровно, без всплесков, словно партия, которую репетировали тысячи раз. Ничего не выбивалось, не резало слух. Люди, пострадавшие от его действий, находились где-то далеко за его спиной. В этой абсолютной изоляции от психологического давления он почти ничего не чувствовал. Долгая эмоциональная встряска вдруг прекратилась, и наступило оцепенение.       Он раскаивался? Испытывал стыд? Он не мог понять — и ему нельзя было вдаваться в это. Любое слово, любые эмоции могли использовать против него. Только изредка начинало подрагивать колено или обычное движение рукой выходило каким-то резким. В моменты, когда он ошибался и убивал, он чувствовал точно то же: отстраненность. Каждый несчастный случай происходил, когда он был уверен, что рассчитает силу, или просто не думал.       Из оцепенения периодически выдергивало лишь одно острое чувство. Оно теснило грудь и резало, словно застрявшее между ребер лезвие, когда он вдыхал воздух. Он думал о Мэйв и о Рите — о тех, кого не потерял только благодаря удаче и, наверное, чуду — и чувствовал нечеловеческое желание снова оказаться рядом. Было тягостно проводить часы в ожидании, не зная, вернется ли к ним. Увидит ли их стоящими рядом, ждущими его.       Он думал, что его будет потряхивать от злости, от волнения. Но вместо этого его накрыло оцепенение, и все его сознание обратилось внутрь, крутя мысли в голове.       Он был удивлен, что его не обвинили в убийстве Стилвелл, а часть обвинений и вовсе отозвали накануне. Некоторые улики против него внезапно убрали из дела, объяснив это государственной тайной. Лишь одному человеку это было выгодно, и Джон угрожал ему как раз перед тем, как ему сорвало крышу.       Список свидетелей тоже оказался неожиданно коротким. Защита дискредитировала всех членов Семерки, которые были против него. Кто-то уклонился от явки в суд. Все свидетели давали крайне нейтральные показания, но обвинение задавало такие скользкие вопросы, что Джон чувствовал в них невысказанный груз укора. Пожалуй, лишь сторона обвинения была не в своей тарелке, хотя изначально именно эти ребята должны были заработать легкие деньги.       Он вспоминал, как несколько лет назад адвокаты предлагали стратегии защиты — для них и для ребенка — пока Воут не вынудил их испариться. Тогда он столкнулся с теми же сухими юридическими формулировками, которые чужеродно звучали на языке. Он тогда прокручивал их в голове, надеясь лучше понять и запомнить. Одна фраза необратимо въелась в сознание, и он так и не смог вытравить ее. «Сыворотка Ви не дает Воут право признать ребенка собственностью корпорации». Адвокаты не раз указывали, что противники попробуют это опротестовать. Джон не верил, пока не услышал их аргументы собственными ушами, но сознание милостиво стерло их из памяти.       Он до сих пор жалел о тех делах. Жалел о том, что так и не смог уничтожить некоторых людей законным способом, утопив их в собственных ошибках.              

***

             Мэйв осталась вместе с Ритой, потому что Джон переживал за нее — после убийства Мэделин Стилвелл только ленивый не задавался вопросом, куда исчезла глава Семерки. Она старалась не высовываться. Ничто больше не связывало ее с именем Королевы Мэйв: перед тем, как улететь из Монтаны, они сожгли остатки ее супергеройского костюма на заднем дворе. Эта хрень отвратительно горела — они ни черта про это не знали, ведь супергероям не преподают химию в университете. Их ритуал затянулся, стоял черный дым и вонь на всю округу, но утешение было настоящим. В конце концов, ее больше ничего не связывало с Королевой Мэйв. Она была просто Мэгги.       Заседание началось в девять утра и со скрипом тянулось до самого обеда. Оказалось, что за день до суда возникло новое обстоятельство: большую часть улик против Джона объявили засекреченными по ходатайству Министерства юстиции, и эта новость одновременно и пугала, и вселяла надежду. Мэйв казалось, что заседание намеренно превратили в детективное шоу и просто тянули время, чтобы все каналы успели снять прямой эфир с горячим обсуждением дальнейшей судьбы Патриота. Ее подташнивало от волнения, хотя ей казалось, что у организма, накаченного сывороткой Ви, не должно быть такой функции.       Стойкость Риты, которая раньше вселяла недоверие, теперь одновременно и поражала, и успокаивала. Все это время она старалась занять себя чем-то, вполуха слушая обсуждение на экране. Один раз она напряженно процедила, что не хочет, чтобы Джона сломали. Обе знали, куда будут бить люди, если не могут задеть тело: в сознание. Она видела, что за фасадом железной леди скрывается мать, которая до смерти переживает; которая уже однажды потеряла и теперь готовится потерять вновь.       Мэйв подошла и сжала ее руку, выражая немую поддержку. За грудиной словно поселилась какая-то невыразимая тяжесть, которая мешала дышать. Тот груз, который так тянул ее. Который Рита, наверное, могла понять лучше всего.       — Джон хотел назвать сына Бенджи. В честь отца, только… мягче. Без всего этого груза силы и ответственности.       — Что с ним случилось?       — Воут.       Рита понимающе кивнула, никак не удивившись неожиданной откровенности. Мэйв почувствовала, как глаза застилает предательская влажная пелена. Взгляд Риты смягчился: это имя было мостом между нерожденным внуком и мужчиной, которого Рита все еще любила; между потерей и несбыточными надеждами на семью.       Рита сжала ее ладонь — не сильно, но крепко. Как могла. Как умела только она, самая близкая женщина для двух самых сильных мужчин в мире.       — Бенджи… красивое имя, — тихо ответила Рита, словно разделяя ее ношу, ее бремя.       Мысль об очередной потере все еще ввергала в панику. Раны не затянулись. В ожидании вердикта они болели и нарывали с новой силой, но Мэйв вдруг ощутила, как тяжесть на ее плечах, разделенная другим человеком, стала намного легче.              

***

             Часы шли, но мир словно замер — и Джон замер вместе с ним.       Присяжные удалились для обсуждения в шесть вечера, за час до закрытия суда. Джон приготовился к пустому ожиданию. По таким делам они могли совещаться неделями, чтобы вынести единогласный приговор.       К его ужасу, присяжные вернулись спустя полчаса и объявили, что готовы вынести приговор. Джон встал со стула, готовый к удару.              Когда присяжные вынесли вердикт, голова Мэйв загудела.       Единодушно. Единогласно. Они приняли решение за четверть часа.       Колени подкосились, и она упала на диван, закрыв лицо руками.       Слово передали судье, голос которого она уже, кажется, запомнила на всю жизнь. Он начал официальную часть со вступления, и каждая сухая юридическая формулировка звенела в голове Мэйв так, как ни одна до нее не смогла бы:       — Суд тщательно изучил все обстоятельства инцидента о падении пассажирского рейсового лайнера по делу номер семь тысяч четыреста сорок два, Соединенные Штаты против Джона Гиллмана, также известного как «Патриот».       Голос судьи был ровным, лишенным всякой эмоции. Он сделал паузу, но так и не посмотрел в зал, словно вместо людей перед ним были лишь опустевшие скамьи.       — Суд признает, что ваши действия, приведшие к разрушению воздушного судна и гибели находившихся на его борту пассажиров, были предприняты без умысла. Однако, закон не делает различий между намерением и результатом. Результатом стала массовая гибель людей. В обычных обстоятельствах это повлекло бы самое суровое наказание.       Он поднял взгляд, и стекла его очков в дорогой оправе отразили вспышки фотокамер, снова пряча его взгляд.       — Но также в ходе слушания также было доказано, что структуры корпорации «Воут Интернэшнл» осуществляли систематический шпионаж, манипуляцию сознанием граждан и финансирование незаконной деятельности, представляя собой непосредственную угрозу национальной безопасности. Суд принимает во внимание, что своими последующими действиями вы, по сути, обезвредили организацию, годами занимавшуюся финансированием незаконной деятельности под прикрытием программы супергероев, что представляло куда более значительную угрозу для национальной безопасности и спокойствия граждан, чем единичная трагическая ошибка.       — Что касается сопутствующего ущерба, — судья произнес это слово так, будто речь шла о битой посуде, а не о сотнях жизней, — суд принимает во внимание показания экспертов о непреднамеренном характере данных последствий. В контексте предотвращенного вреда, масштаб разрушений и человеческих потерь признается… статистически незначительным и оправданным.       В зале повисла гробовая тишина, которую нарушил лишь его монотонный голос, выносящий приговор.       — На основании вышеизложенного, суд постановляет: признать Джона Гиллмана невиновным. В качестве санкции за допущенную халатность, не повлекшую, по мнению суда, умышленного преступления, назначаются исправительные работы сроком на шесть месяцев в рамках правительственной программы по надзору за лицами с особыми способностями.       Судья ударил молотком. Звук был коротким, но его отзвук задержался в воздухе еще на несколько секунд, удерживая всех на местах.              

***

             На выходе из суда Джона ожидал лимузин, стекла которого были затонированы наглухо. На сей раз там его ожидали не Стэн Эдгар и не Мэделин Стилвелл, а довольный до ужаса Бобби Сингер. Джон сел в машину, подавив не страх перед политиком, а отвращение. Сингер не заметил — или предпочел не заметить — и похлопал его по плечу, как только Джон устало приземлился на сиденье.       — Ну, молодец, парень. Правильно сделал, что снес их Башню до суда, — в руках Сингера неожиданно появилось шампанское. Джон позволил впихнуть бокал ему в руку, но пить не стал. — Мог бы расхреначить ее и пораньше. Нужно время, чтобы найти оправдание такому, знаешь ли.       Бобби поднял бокал. Когда Джон проигнорировал намек, Бобби все равно ударил своим бокалом о его, и пенящееся пойло перелилось через край.       — За падение Воут!       — Ты мог бы и не заставлять судью так распинаться, — неодобрительно заметил он.       — Ну уж нет, Джонни. Ты теперь на службе у правительства, и твоя репутация должна быть девственно чистой, понял? Только попробуй еще раз заляпаться!       — Я не работаю на правительство, — процедил Джон в который раз.       Бобби захохотал.       — Мой мальчик, как же ты ошибаешься! — он чересчур беспечно хлопнул Джона по бронированному плечу. — Ты можешь угрожать мне и моим сотрудникам, да хоть всему Пентагону. С тобой ничего не случится. Но вот твоя Мэгги ответит за убийство Стилвелл и будет объяснять перед судом, какого черта она с таким изощренным удовольствием отдирала ее голову от шеи. Она пройдет через все стандартные процедуры и будет содержаться в колонии до самого суда, а говорить будет только с психологом, и, клянусь, ей каждый день будут напоминать, как сильно она облажалась.       Джон остолбенел. Он вдруг понял, что именно этого опасался все это время, и вот Сингер нащупал мягкое, уязвимое местечко в броне Патриота и решил так поиметь его.       — Записи с камер Воут хранятся не в разрушенных компьютерах, а на облаке, Джонни. Даже не думай, что я блефую. Я уже выполнил обещание и спас твою задницу на суде, так?       Видимо, тот разгром, что Джон учинил в Пентагоне, взбесил Сингера. Теперь Джону оставалось лишь надеяться, что он не узнал про Риту. Она была слишком уязвима. Ее, в отличие от Мэгги, можно было убить. Случайно. В назидание.       Бобби ждал протестов, но Джон молчал. Он не давал согласия. Пока нет. Но они оба знали, куда все идет: из золотой клетки Джон попал прямиком в рабство.       — Высади меня, — глухо попросил Джон.       — Не поедешь праздновать? — насмешливо осведомился Сингер.       — Высади меня, Сингер, — теперь процедил он.       Сингер потянул время, а Джон позволил ему — потому что знал, что он владел ситуацией. Раньше Джон бы пригрозил ему алым лазерным заревом во взгляде, а потом вылетел из баснословно дорогой тачки на своих условиях, превратив ее в груду металлолома. Сейчас он сдержался.       Машина остановилась за поворотом, и лишь тогда Джон вышел на воздух, в мнимое подобие свободы. Он прислонился спиной к стене, пока грудь тяжело и медленно вздымалась, словно ее распирало изнутри. Он не мог спрятаться от этого чувства. Не мог абстрагироваться. Не мог просто жить с ним.       Поэтому он взмыл в небо и исчез.              

***

             Мэйв упорно ждала Джона, даже когда стрелка часов приблизилась к шести утра. Рита уже давно уснула прямо на диване, где она дожидалась Джона все это время и отказывалась уходить спать. Мэйв ощутила его присутствие по сдвигу атмосферы, внезапному холодку на коже, возникавшему, когда он передвигался быстрее человеческой скорости.       Она без раздумий обняла его, обвив его шею и практически повиснув на нем. К ее удивлению, от него пахло сосновым лесом. Наверное, выпускал пар после заседания. Летал. Крушил деревья. Двигал горы. Это было в его стиле — и значило, что он смертельно злился.       — Как прошло?       Джон покачал головой. Он обнял ее, но не крепко, словно до сих пор был в глубокой задумчивости. Она почувствовала это: глубокую, всепоглощающую усталость на том месте, где раньше бурлили эмоции.       — Это было неправильно, Мэгс.       Она не стала кивать, хотя понимала, что вся процедура в итоге выглядела как большой подлог. Она просто радовалась, что он вернулся. Что он остался.       — Что дальше? — спросила она.       Джон не смотрел ей в глаза, и Мэйв поняла, что не получит ответы так просто. Но он удивил ее и рассказал про разговор с Сингером, про его требования и угрозы. Мэйв улыбнулась, даже не скрывая веселье от таких абсурдных заявлений.       — Я практически неуязвима, Джон, — мягко напомнила она. Джон был единственным, кто иногда позволял себе забыть об этом, но он не улыбнулся в ответ.       — Он возьмется за тебя, как только узнает, где ты.       — Значит, мы ищем Солдатика, разбираемся с ним и бежим.       Джон усмехнулся — опять все то же неверие во взгляде!       — Эй! Я серьезно, Джон, — Мэйв слегка толкнула этот бронированный танк в грудь, но вся игривость испарилась из ее голоса почти мгновенно.       Джон пристально посмотрел на нее, и тогда они оба поняли, что кое о чем так и не успели договориться. Он думал, что она поддержит его. Она думала, что он последует за ней.       — Тогда я сломаю тебя.       Он не угрожал — он констатировал факт, за который должен был расплатиться сегодня. Они оба знали, что это неизбежно, поэтому в голосе Джона звучала обида и неприкрытая боль.       Мэйв не смогла ответить — она уже приняла решение.