Посмотри на меня тёплой ночью

Клэр подрывается с места, резко садится, ощущая ужасное головокружение, но вместе с этим хватается ладонью за грудь, что вздымается слишком часто, пока она сама пытается ртом ухватить хотя бы какой-нибудь глоток воздуха; на периферии слишком отчётливо маячит до ужаса странная картинка из такого неадекватного сна, но придавать ей огромного значения точно не нужно, ибо воспалённое сознание на фоне усталости может любезно подкинуть сотню странных сюжетов, используя при этом чересчур знакомые образы. Ни в одном из них правды нет. Вряд ли будет хоть когда-то, поэтому сейчас приходится привести себя в чувство, проделать краткие дыхательные процедуры, лишь бы наконец-то понять, что к чему. Она в кровати находится. Явно не в своей, ибо та мягче намного. Сознание начинает склеиваться, собирая себя из мельчайших осколков всех событий, предшествующих этой минуте. Вспомнила. Точно, она в гостях. Настолько в гостях, что не испытала ни единой муки совести, когда выбрала для себя наиболее приемлемое место сна. Поэтому сейчас Клэр вынуждена подняться на ноги, а следом застелить за собой кровать, поправив хотя бы одеяло сверху — у брата случилась бы истерика от увиденного, — дабы после набраться смелости и выйти из комнаты, встречаясь лицом к лицу с человеком, кому эта квартира и принадлежит. То, что он уже пришёл выдают посторонние звуки, доносящиеся откуда-то далеко. Но прежде, чем явить миру себя, Рэдфилд умудряется застыть перед зеркалом на несколько секунд, чтобы пальцам расчесать волосы, что высохли и превратились в сплошной ком, явно не получив нормальной укладки перед этим. Она старательно расправляет каждую прядь, пока не получает хотя бы сносный результат, напоминающий уже просто-напросто лёгкий беспорядок после сна, а не страшное зрелище. Хотя бы так. Так или иначе, всё равно что-то вынуждает её заправить волосы за уши, хотя чёлка выбивается вперёд, явно живя отдельной жизнью. Нервничает. Она нервничает. На здравую голову всё воспринимается куда сложнее. Ещё всё воспринимается более остро из-за того, что эмоции спали, затихли, оставив после себя сплошную рациональность, говорящую о том, что так быть не должно; здравый рассудок тоже об этом толкует, но Клэр старательно игнорирует каждый дельный совет, когда ладонями нервно скользит вдоль ткани своих штанов, будто вытирая руки от чего-то, а после выходит на кухню, ступая босыми ступнями вдоль паркета тихо. Наверное, подкрадываться к нему — не самый лучший вариант, посему та предпринимает решение заранее оповестить о своём присутствии, если он ещё не успел расслышать. — Привет, — улыбка неловкая на губах у неё залегает, пока Клэр отчаянно не знает куда деть свои руки, но всё же решается сцепить пальцы в замок за спиной, подходя ближе к Леону, чтобы заглянуть и посмотреть, чем он там занимается. Впрочем, догадаться можно было уже по тому, как вкусно пахнет в кухне, явно намекая на чью-то готовку. Да, она так точно не может, потому что её блюдо — не блюдо, если там что-то не сгорело, ну или перца не столько, чтобы язык не горел. Удивительным образом, но она до сих пор помнит насколько сильно тот омлет был неплох, хотя готовился в условиях намного хуже, чем есть сейчас. Леон оборачивается и задерживает взгляд, он не здоровается сразу, потому что он занят. Но в нём смягчается всё: черты лица, взгляд, слабая улыбка, адресованная ей одной. — Привет, — вот так просто. Вот так тихо и по-обычному, как будто всё происходящее тоже совершенно обычное, ничуть не выходящее за рамки того, что могли бы позволить себе те же хорошие друзья. Ведь у друзей прописано бросаться в другой город без лишних раздумий, прописано держать в объятиях слишком долго, прописано так часто улавливать момент, чтобы хотя бы украдкой коснуться или посмотреть друг на друга, в глазах выискивая ответ на вопрос, куда это всё может привести и нужно ли вообще, чтобы приводило. — Как всё прошло? Смог выбить для себя отпуск? Или хотя бы отгул? Или я могу садиться и начинать писать жалобу? Почему-то всё ещё напоминает сплошной сюрреализм. Секунда чего-то хорошего затягивается так надолго, что это начинает вызывать подозрения. Однако Рэдфилд принимает собственную слабость, когда подходит настолько ближе, чтобы ладонями упереться в поверхность кухонной тумбы, а после сделать то, что никогда не делала, не сделала бы несколько лет назад, но сейчас — плевать тысячекратно; она виском касается чужой руки, находит там опору для себя, хотя старается слишком сильно не налегать, чтобы не мешать всему процессу готовки. Леон, в свою очередь, невозмутим, Леон продолжает готовку как ни в чём не бывало, но Леон все же склоняет голову чуть-чуть ближе, прислоняясь к её макушке. Тяжело описать собственные чувства. Нет. Не тяжело. Легко достаточно, но озвучить, произнести всё вслух, констатировать фактом или аксиомой — вот это воистину сложно, поэтому проще вновь отмалчиваться, но стараться быть ближе, пока есть такая редкая возможность, наслаждаясь ещё и присутствием другого человека. Клэр только сейчас осознает весь масштаб трагедии: она ужасно за ним скучала, даже не понимая, насколько сильно внутри неё расползалась вся эта боль, существующая из-за невозможности изменить ситуацию их странных взаимоотношений. К сожалению, сейчас тоже всё остаётся под огромным вопросом. Хорошо бы взять и разобраться, прийти к чему-то разумному, выяснить, кто они друг другу: хорошие друзья или… — Боюсь, они не вынесут твоей критики. Пощади наше бедное правительство, — он фыркает. — Я свободен, — в ситуации иной эта фраза и означала бы тоже иное, однако нет, контекст не тот, Леон продолжает: — …на две недели. Если тебе интересно моё мнение, то я понятия не имею, что мне делать такое количество времени. Ты можешь подкинуть мне идеи того, что обычно делают люди. Я их обдумаю. Рэдфилд открывает веки, кои успела прикрыть на несколько секунд, а после отстраняется от чужого тепла, хоть и невыносимо вновь, но руку свою выше тянет и заботливо снимает с его шеи влажное полотенце, намереваясь отнести то в ванную. — Только не говори мне, что это будет скучный ужин за столом. У тебя есть телевизор, поэтому я предлагаю использовать его по прямому назначению, — она поясницей упирается в край тумбы, наклоняется назад, чтобы разглядеть лицо Леона, взглядом своим улавливая чужой. — Намёк, надеюсь, понят? — на том абсолютно бескомпромиссное предложение и оканчивается, когда Клэр делает шаг вперёд, обходит его и пальцами плеча вскользь касается, направляясь в сторону ванной комнаты. — Не говорю, — Леон кратко пожимает плечами, отсутствие полотенца холодит шею. — Он не скучный, он особенный. Мы собираемся ужинать американским завтраком, уже целое море веселья, — Леон снова иронизирует, дёргает головой, смахивая в сторону то и дело лезущие волосы, чтобы решительно встретить её взгляд, понятливо кивнуть и бросить послушное: — Есть, мэм. На периферии достаточно легко всплывает насущный вопрос, толкающий её к глубоким умозаключениям: к чему это приведёт в конечном итоге? Ей не страшно, нет, бояться надоело так сильно, что сил на это не остаётся, поэтому она отдаёт предпочтение чему-то более размеренному, глубокому и вдумчивому, надеясь на то, что это не останется только обычными мыслями в пределах её черепной коробки, когда есть возможность стать чем-то большим, чем просто жалким намерениям. Для этого нужно быть смелее, но смелость заканчивается ровно в тот момент, когда пространство между ними сокращается настолько сильно, не оставляя ни единого миллиметра для отступления, но позволяя делать шаги вперёд, дабы наконец-то решить эту ситуацию, дать той чёткость, дать самим себе ясность во всём происходящем. Вряд ли подобное может продолжаться слишком долго. Конечно, бегать друг от друга, ходить вокруг решения проблемы — не самое сложное действие, но от этого вряд ли кому-то из них станет легче, ведь подвешенное состояние никогда не сулит ничего хорошего; погружая себя в такого рода моральный дисбаланс, легко можно устать от самого открытого вопроса, а после разочароваться ещё и в человеке, с кем тот самый открытый вопрос связан напрямую. Она не хочет разочаровываться в нём. И делать это не хочется не только из-за того, что выстроенные воздушные замки могут рухнуть в единую секунду, обрушившись смертельной тяжестью ей на плечи, но ещё и из-за того, что он не может быть таким, каким видится ей сейчас. Впрочем, принимать правду всегда сложнее, чем принимать сладкую ложь, посему и возникает трудность в том, чтобы наложить реальный образ человека на тот, что остался в памяти, напоминая наскальный рисунок — нечёткий, но выгравированный так старательно и трепетно, — и получить результат, который превосходит всякие ожидания, поражая тем, что реальность может оказаться слишком жестокой. Люди меняются. Тяжёлый выдох подавляется так отчаянно, пока Клэр развешивает рядом со своим полотенцем чужое, смотрит на эту картину недолго — часто ли его полотенце соседствует с чьим-то другим? И теперь впервые за долгое время она задумывается о том, что у человека может быть человек. Не маловероятно, но его квартира слишком пустует, чтобы принадлежать сразу двум людям, поэтому сердце, сжатое невидимой хваткой, отпускает, позволяя испытать облегчение. Глупость какая — задумываться о таком, но ещё большая глупость — едва ли не расстроиться, если бы предположения её оказались правдивыми. Пальцами она подхватывает оставленную резинку для волос, поэтому завязывает их в подобие какого-то пучка, когда выходит из места, служащего мнимым оплотом для раздражающих размышлений, оставляющих после себя не самый приятный отпечаток. Леон попадает в поле зрения, когда Клэр обходит стороной кухню и маячит на пороге в гостиную. Улыбка у неё губах оседает уже абсолютно рефлекторным движением, отточенным до автоматизма, ибо иначе и быть не может. — Я всё решила. Если ты не знаешь, как коротать свой двухнедельный заслуженный отпуск, то я возьму на себя смелость составить тебе компанию и разнообразить однотипные дни. Но это при условии, что ты этого хочешь, а то выглядит так, будто я навязываюсь… — проговаривает тихо она, наблюдая уже за тем, как Леон ставит перед ней на столешницу коробочку ежевичного мороженого. — Тебе на десерт, — он молчит, хлопает глазами, — фруктовое всем нравится. — О, — она смотрит сначала на коробочку предложенного мороженного, а после переводит взгляд на Леона непосредственно, мягко улыбаясь. — Спасибо, но я поделюсь в любом случае, — Клэр тянется за тарелкой только в тот момент, когда человек рядом проделывает идентичные действия, ведь есть в одиночестве не хочется, как не хочется и выглядеть так, будто с цепи сорвалась. — Приятного аппетита, — устраиваясь удобней и лопатками касаясь спинки дивана, она принимается есть, смотря куда-то перед собой, но явно игнорируя всё происходящее на экране. На экране серия «Симпсонов». Не самое плохое шоу. Душевные терзания женщины с высокими синими волосами вряд ли волнуют её в той же мере, как собственные, поэтому всё внимание всецело направляется на пережёвывание пищи, заставляющей вкусовые рецепторы сходить с ума. — Это настолько прекрасно, что я не откажусь от той перспективы, где ты готовишь мне до конца моей жизни… — изначально шутка, не подразумевающая под собой ничего двусмысленного, в голове у неё стреляет ужасным осознанием, вынуждая прикусить край вилки, лишь бы вновь ничего более идиотского не сказать. Леон замирает. Леон прокручивает изящно и задумчиво — на автомате — вилку меж пальцев. Он не смотрит на неё, когда пытается разрядить обстановку ответом: — Не хуже перспективы, где я до конца жизни слушаю твои комментарии о приготовленном, — он произносит это быстро, меж делом бросает, словно в этом нет ничего особенного, дежурная фраза между двумя всё ещё отличными друзьями и славными боевыми товарищами. Даже после этих его слов она не находит в себе ни единой капли смелости, чтобы поднять глаза повыше, чтобы так просто взглянуть в чужое лицо, потому что ей просто-напросто страшно сдать саму себя с потрохами, будто за это грозит смертная казнь; если такими темпами она продолжит зарывать в себе каждую лихую мысль, каждое новоявленное желание, что толкает к каким-либо откровениям, то в конечном итоге просто-напросто останется у разбитого корыта, пожиная плоды своей же неспособности быть той, кем есть всегда. Тушеваться подле человека — не для неё, ведь никогда такого не было. Всегда были острые комментарии, бесконечные упрёки, вопиющая самоуверенность, но никогда она не могла для кого-то ассоциироваться со скромностью или особой покладистостью. Такое не для неё. Такое не вписывается в рамки буйного характера, кой иногда не вписывается в рамки самого мира. Поэтому сейчас вполне можно разозлиться на это нелепое поведение, от которого пользы никакой нет, однако от волнения кровь продолжает в ушах шуметь слишком сильно, практически заглушая чужие слова, в которые приходится вслушиваться, прикладывая максимальное количество усилий. Проявлять неуважение по отношению к нему — не то, что Клэр может себе позволить, а поэтому делает глубокий вдох, поднимая взгляд на человека напротив, пересиливая каждую слабость внутри себя, лишь бы мочь взглянуть в чужое лицо, запечатлев этот момент, как нечто особенное. То, чего у них никогда не было, но то, к чему они обоюдно стремились. В прошлый раз не хватило времени, не хватило возможностей для того, чтобы прийти к разговорам о чём-то сакральном, потому что тогда они из себя представляли двоих незнакомцев, связанных одной общей болью, одним травмирующим опытом, что оставил на каждом из них достаточно глубокий и неизгладимый отпечаток; тогда первостепенным делом надобно было выжить, а только после можно было бы потолковать о жизни, но ничего не подобного не случилось, ведь судьбы разошлись на долгие шесть лет. Две тысячи сто девяносто дней спустя они продолжают оставаться друг другу всё такими же незнакомцами, только с той разницей, что сейчас каждое обострённое чувство можно списать на тоску и невозможность высказаться друг другу никаким иным образом, кроме глупых электронных писем. Вдох и выдох. Ей нужно перевести тему. Перевести тему. Перевести грёбанную тему. Демоны внутренние над ней потешаются, стоило секундой слабости оставить здоровую трещину в этой общей невозмутимости, где Клэр обходится улыбками, взглядами, редкими касаниями. А теперь ещё и несёт чушь. В мультике звенит будильник, однако герой от него не просыпается, но просыпается Рэдфилд. — Нет, правда, где ты научился так готовить? Я как-то не смогла постигнуть глубину всего этого процесса, поэтому мне проще заказать доставку, — пустую тарелку она ставит на столик, а вместо этого берёт коробку с мороженным и, сев вполоборота, принимается то открывать, вынимая оттуда пластиковую ложку, спрятанную под крышкой. В последнюю секунду Клэр подмечает, что её пальцы слегка подрагивают от очевидного волнения, а слова из телевизора и вовсе не воспринимаются, когда в ушах так сильно шумит кровь. Как можно вообще подобными словами разбрасываться? И как можно не суметь перевести всё в невинную шутку? Гениально. Хуже лишь то, что она вновь чувствует себя глупой девятнадцатилетней девчонкой, у которой за спиной юношеская беспечность и нездоровая пережитая травма, слишком сильно деформирующая дальнейшее восприятие жизни. Протащить это чувство сквозь года — дело не из лёгких, но с ним Клэр справилась на отлично, ведь сейчас цепляется мысленно за то, что лучше сказать или сделать, чем не сделать и упустить момент. — Практика, полагаю, — начинает он издалека, ковыряя бекон. — Я готовлю с девяти лет. Приходилось, чтобы было вкусно, а не пресно. Мне не нравилось, как готовят… другие люди. Мой отец был американцем. Мама — итальянкой. Я смутно помню застолье у её родственников, только огромный стол и куча блюд. Глаза разбегались, — Леон пожимает плечами, откладывает пустую тарелку на столешницу и устраивает руку на подлокотнике, подпирая скулу костяшками пальцев. — Не знаю, может… может, та сцена так сильно запомнилась мне, что теперь я обладаю даром готовить идеальные блюда, — он даже прыскает, глаза прищурив. — Только не проси меня готовить пиццу. Тут я рискую случайно оскорбить своих предков. Не хочу заработать фамильное проклятие. Мороженное действительно оказывается вкусным, отдаёт отдушкой каких-то лесных ягод, но это всё, что о них напоминает, поэтому Клэр продолжает как-то растерянно ковырять молочную смесь, взбитую до такого состояния, думая о том, что хочет точно таким же образом охладить свою голову, лишь бы мысли прекратили носиться со столь невообразимой скоростью, постоянно отвлекая от Леона, рассказывающего про свою жизнь. У него был отец. И мама, вероятно, тоже была. Мозговой штурм затихает, вынуждает замереть и её, но начать более внимательно всматриваться в чужое лицо, словно ища там отголоски чего-то, к чему можно добраться, не раздирая голыми руками его грудную клетку, лишь бы найти ответы на волнующие вопросы посредством вторжения в дальние закоулки души. Ещё тогда она заметила, что он ни единого слова не проронил о ком-то из родственников, не говорил о том, что у него есть братья или сёстры, как и не говорил про тех же дальних родственников. Много лет назад для неё это было незначительной деталью, однако сейчас всё понемногу начинает приобретать оттенки суровой реальности, где понимание чужой модели поведения понемногу складывается из отдельных частей, будто образуя цельную картинку. Печальную картинку. Готовит с девяти лет. Без малейших сомнений может пожертвовать собой ради кого-то, даже малознакомого. Своеобразная эмоциональная отстранённость. Если Клэр всё правильно понимает, если не ошибается в своих выводах, то ей становится слишком жаль человека, находящегося рядом с ней. Вряд ли сейчас будет уместно показывать свою жалость, вряд ли он хочет получать эту жалость — создаёт впечатление слишком уж независимой от чувств личности, — посему остаётся отмахнуться от такого кратковременного наваждения и приподнять уголки рта в лёгкой улыбке, показывая свою искреннюю заинтересованность в данном разговоре. Леон перестаёт глядеть в одну точку, переводит взгляд обратно на Клэр, едва хмурится, замечая дрожь в её пальцах, поэтому участливо проговаривает: — Если тебе холодно, то я могу принести плед. И раз уж у нас открывается клуб не анонимных рассказчиков о своей жизни, то моя очередь спрашивать. Твои отношения со старшим братом. Вы кажетесь очень близкими. Просветишь меня, как единственного ребёнка в семье, о том, каково это, иметь под рукой ещё кого-то? — Холодно? Нет, это просто… от недосыпа, — Рэдфилд ставит на стол баночку с мороженным, ощущая, что растаявший лёд, находившийся на поверхности картонной коробки, сейчас влажными каплями оседает у ней на ладонях, вынуждая безобразно вытереть те о ткань своих клетчатых штанов. Ложь во благо. И, право, хорошо, что Леон трактует её нервозность неправильно, ведь это автоматически избавляет от других вопросов. — Что касается пиццы, то человечество давно придумало множество хороших ресторанов с итальянской кухней, поэтому всегда можно заказать еду оттуда, чтобы не заморачиваться лишний раз, — она вторит его действиям, только локтем упирается в спинку дивана, а пальцами подпирает висок, продолжая всё так же мягко смотреть на него, задумываясь о том, насколько у неё может быть говорящий взгляд. Если очень — это плохо, хотя всё ещё не смертельно. Слова о брате вынуждают Клэр виновато прикрыть веки и выдохнуть, скользя ладонью вдоль лица. Набрать его нужно даже очень срочно, но всё-таки это может подождать. Первостепенная эмоция сменяется улыбкой, пока она слегка покачивает головой, толком и не зная, что можно рассказать о человеке, который присутствует рядом с тобой всю твою жизнь. — Он ужасный говнюк, но это не отменяет того, что я его люблю, как и того, что он вся моя семья. Ну, на самом деле, то когда я была поменьше, очень поменьше, то я была главным человеком, который раздражал его, — Клэр слегка посмеивается, вспоминая какие-то ситуации из прошлого, когда жизнь не была такой дерьмовой. — Как и любой парень, Крис всегда хотел тусоваться в компании мальчишек, а я хотела тусоваться с ним, поэтому просто ходила хвостиком. Только получилось так, что его друзьям я слишком понравилась, поэтому у него не оставалось выбора и он брал меня, хотя это раздражало его до невозможности, — улыбка её становится более тусклой, как и взгляд опускается куда-то пониже. Пальцем указательным она рисует на обивке дивана витиеватые узоры. — Когда мне было пятнадцать, а Крису должно было исполниться двадцать один, то наши родители разбились насмерть, попав в аварию. Пришлось несколько месяцев пожить в приюте, послушать о том, что брат — пример для подражания, а я — ужасная заноза в заднице всех воспитателей, — Рэдфилд вздыхает, явно не желая слишком глубоко погружаться в эти воспоминания, поэтому садится более нормально, только ниже съезжает, чтобы затылком упереться в спинку дивана, а ноги сложить, словно для медитации. — Я думаю, за полгода, пока мы там были, наши отношения стали крепче. Но всякое было, если честно: и хорошее, и плохое. После того, как я пошла в колледж, а Крис уехал работать в Раккун-Сити, то мы поддерживали связь звонками, которые в итоге оборвались. Выдох. Информация не из грифа «секретно», но из грифа «случайному человеку не доверишь». Клэр усмехается немного грустно, приходя к некому умозаключению, пока смотрит на свои пальцы, что сплетает между собой, образуя замок. — Думаю, он мне не безразличен, если я решила из одного города поехать в другой, лишь бы проведать его и узнать, что с ним случилось, — чертовски хорошее осознание, касающееся не только брата. — Это, пожалуй, и означает быть близким с человеком. Иметь кого-то под рукой, как ты выразился. Он быстро смущённо отводит взгляд, больше никак в лице не меняясь и своё истинное отношение к сказанному не выдавая. В голове крутится: не безразличен, не безразличен… — Это становится твоей традицией, — не удерживается Леон от просящегося комментария, не удерживается и от того, чтобы протянуть к ней руку, вдохнуть и не выдохнуть, накрыть своим теплом чужой сцепленный замок из ладоней. Это была необходимость для них двоих, почувствовать присутствие другого живого человека рядом, убедиться, что мир ещё не сошёл с ума окончательно, что одно невинное касание может удержать на плаву и не дать стремительно сорваться в бездну. — Ты очень сильная, Клэр. Сильнее всех, кого я знаю. Ты заслуживаешь того, чтобы рядом с тобой были люди, о которых ты так сильно беспокоишься. Мне очень жаль слышать о твоей потери, — он замолкает, обдумывает, крепче сжимает одну из её ладоней. За окном — вечер, впереди — что-то без устали выясняют жёлтые человечки, но он смотрит только на их руки вместе. Чересчур непозволительно у него получается подметить достаточно весомую деталь в её характере, которая сформировалась так давно, но чувство полноценной осознанности смогла приобрести лишь недавно, наконец-то давая понять, что бесконечно долго можно бегать от самой сути всего того, что так старательно скрывается за грудной клеткой, упрятанное за десятью тяжёлыми замками, но в конечном итоге всё равно это закончится чем-то конкретным. Это становится твоей традицией. Если бы всё было так просто — было бы просто отлично, но всё становится не только традицией, но и очевидной проблемой, заключающейся в том, что притаптывать каждое своё чувство, пытаться игнорировать их теперь намного сложнее, чем могло показаться изначально. Это приобретает оттенок зависимости. Проще, безусловно, думать о том, что всё это — влюблённость, появившаяся тогда, длящаяся до этого момента, однако сталкиваться с правдой не всегда приятно, а зачастую ещё и больно. Клэр отлично умеет заниматься самообманом, поэтому вновь прибегает к тактике абсолютного избегания, не желая погружаться сейчас во все эти тоскливые размышления. Для такого будет ещё время, когда она вновь останется наедине — и, к сожалению, это может произойти даже раньше предполагаемого момента, — предаваясь своего рода прокрастинации. Сейчас некогда отвлекаться на подобную чертовщину, посему всё её внимание вновь переключается на него, а каждая улыбка у неё на губах всецело принадлежит только одному человеку. Сегодня и всегда, ведь иначе быть и не может. Ей никогда и никому не хотелось улыбаться так искренне, как она делает это, оставаясь наедине с Леоном, потому что только он способен вызывать ту лёгкость, позволяющую свободно руководствоваться собственными эмоциями, находя только позитивное в том, чтобы принимать положительные чувства и делиться теми с ним. Прикосновение. Такое простое. Такое мягкое. Такое нужное. Такое знакомое. Такое родное. Этот жест всегда существовал у них, появившийся случайно, когда нужно было успокоить, поддержать, показать, что в одиночестве нет правды, а бороться со внутренними демонами можно и вдвоём; сейчас он тоже подразумевает под собой нечто подобное, только она продолжает смотреть неотрывно на то, как его пальцы соприкасаются с её, обдают приятным теплом, прогоняя краткие импульсы вдоль всего тела. Складывается впечатление, будто это не просто попытка выразить свою поддержку, но что-то более сакральное. Так думать удобно. Так думать проще, обрисовывая каждое действие с его стороны, словно что-то более осмысленное, нежели обычное действие, сделанное ради такого же действия. — Ты слишком хорошего мнения обо мне, Леон, — улыбается та мягко, вслушиваясь в чужие слова, говорящие о том, что она может послужить воплощением стойкого оловянного солдатика, однако сама Клэр так совершенно не считает; быть может, ей просто-напросто хочется показать миру свою непоколебимость, пока внутри творится нечто настолько невообразимое, отчего кровь в жилах похолодеет, если копнуть глубже, если приоткрыть занавес этой напускной смелости, под которой скрывается тот самый стержень: побитый и перемотанный, едва-едва позволяющий продолжать быть всё такой же сильной. Соответствовать чужим ожиданиям не слишком хорошая затея, но если он видит в ней смелость — она будет смелой. Ради него. И для него. — Неправда, — Леон плавно качает головой в стороны, словно он не сторонник лести, это вообще не то, за чем к нему можно обратиться. — Я именно того мнения о тебе, которое ты заслуживаешь, — молчание, а потом: — …ты помнишь ту ночь? — внезапный тихий вопрос. Помнит ли Клэр ту ночь? — Никогда и не забывала, — приходится ещё и головой согласно кивнуть. Та ночь представляется наиболее ярко в двух аспектах: самых настоящих пережитых кошмарах, от коих до сих пор становится страшно, если хотя бы на долю секунды предположить, что у неё не хватило бы духу протащить на собственной шкуре ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь ребёнка, случайно повстречавшегося в коридорах под полицейским участком, если бы в какой-то момент её руки опустились полностью, а весь накопленный стресс начал проявлять себя и вынуждать поддаваться самой настоящей панике; и чего-то поистине прекрасного — непосредственное знакомство с Леоном, случившееся слишком уж случайным образом, дальнейшее выживание, попытки наладить какой-никакой, но контакт, а потом и это. То чувство, что движет ею так много лет, напоминающее тлеющий уголёк, на который стоит только подуть — он превратится в самое настоящее пламя, способное поглотить её с головой. То чувство, толкающее на глупые и безрассудные поступки. То чувство, вынуждающее сейчас накрыть чужую ладонь своей, пряча в такое импровизированной ловушке, а после отвлечься от рассматривания столь сентиментальных жестов и поднять глаза повыше, натыкаясь на его взгляд, направленный аккурат к ней. Часто так смотришь, пока я не вижу? Потому что я — да. — Ты сказала мне, что я ничего и никому не должен. Я думаю, что ты не права, — он поднимает взгляд, он смотрит ей в глаза со светлой печалью. — Я должен тебе. За твой приезд, за то, что ты не послала меня к чёрту ещё три или четыре года назад. Я знаю, что это невыносимо. Я знаю, что это тяжело. И мне очень жаль, что я вынудил тебя чувствовать всё то плохое, что ты могла почувствовать. У тебя всё будет хорошо, — Леон выдавливает слабую улыбку, как давно он не слышал эту фразу, как давно не озвучивал её сам. — У нас всё будет хорошо. — Знаешь, Леон, всё строится на обоюдном желании. Принудительно меня никто и ничего не заставлял делать, во всём была моя искренняя инициатива, поэтому ты мне всё ещё ничего не должен. В этом есть истина: каждая её боль — только то, что она позволяла себе ощущать в моменты, когда жизнь приобретала свои самые темнейшие оттенки. Ничего не происходило принудительно, всё было на добровольных основах, посему Клэр думает о том, что глупость большая, думать о том, что он ей за что-то должен, когда каждый поступок был сделан только из лучших побуждений, ведомый всё тем же чувством. Краткая улыбка, предназначенная только для него, и лёгкое покачивание головы — тот ответ, что Рэдфилд может дать на слова про «всё будет хорошо». Не факт, но постараться приблизить всё к правде можно, если очень этого захотеть. — Я сделал тот выбор, чтобы уберечь вас. Ты знаешь это. У меня не получилось спасти Шерри до конца, как бы я ни старался и как бы ни отвечал на вопросы. Некоторые вещи и впрямь не под силу человеку. Я никогда не буду жалеть об этом выборе, Клэр. Потому что я буду твёрдо знать, что ты вдали от того, что мы пережили, что тебя не отправят на горячие точки, что тебе не придётся снова браться за оружие, — он хмыкает, — за редким исключением, — а затем продолжает: — Вернувшись в прошлое, я бы сделал то же самое. Потому что я не безразличен к жизни той, кого знаю так долго. И, Клэр, если устанешь быть сильной — у тебя есть я. На этом его храбрость даёт слабину. Леон смотрит пронзительно несколько секунд, молчанием тяжёлым закрепляет свои слова, даёт им осесть в атмосфере, даёт им обрести и силу, и вес, а затем прыскает, чтобы атмосфера совсем не стала гнетущей. — Надо же. За этот день сказал больше, чем за годы работы. — Если ты ждёшь от меня осуждения за принятое решение, то его не будет, — чуть безразлично пожимая плечами, Клэр поджимает губы. — Я ведь говорила ещё тогда о том, что мы с тобой достаточно упёртые люди. Только я могу сказать ещё и то, что жутко не люблю, когда за меня кто-то и что-то решает, но ты поступал так, как считал нужным, следуя своей внутренней конституции, поэтому вряд ли можно было перечить тебе в тот момент, — в момент, который она слишком хорошо помнит, ведь тогда больно стало в самый первый раз. Безразличие к людям не проявляется в том, что ты их отталкиваешь, в курсе ведь? — Как-то я плохо на тебя влияю, потому что ты становишься болтливым. — И впрямь. Подумал, что ты можешь соскучиться по моему голосу. Черта здесь. Её остаётся либо провести, подведя краткий итог, либо отодвинуть ещё на какой-то неопределённый промежуток времени. Рэдфилд понятия не имеет, что необходимо делать, только чувствует, что сердце у неё бьётся слишком сильно, выбрасывает жалкие капли адреналина в кровь, будто призывая к чему-то; желаний у неё может быть много, самых разных, воплотить которые в жизнь необходимо до зуда в пальцах. Но голова приятно пустеет в момент, когда она всё-таки решается на что-то, позволяя себе сделать чуть больше, чем ничего: пальцами ладони одной скользит вдоль его руки, проводит медленно, будто стараясь запомнить не только мягкость кожи, но и расположение каждой родинки, кои встречаются на пути. Подле локтевого сгиба её кисть останавливается, а Клэр даже не дышит, когда корпусом вперёд подаётся, пользуется краткой заминкой с чужой стороны, чтобы потянуть на себя за руку, заключая в итоге в объятия. Это, вроде, не является чем-то противозаконным. — Я просто рада, что с тобой всё в порядке, — она проговаривает тихо и замолкает, потому что губами касается впадины над ключицей, пряча лицо и предпочитая не обременять это мимолётное мгновение лишними словами. Леон же наклоняет голову и беззвучно стукается виском о её макушку, устало прикрывая глаза. Она слышит его быстрое сердцебиение, намекая на сердце, которое столь же быстро отбивает ритм в унисон с её сердцем. — Я тоже. Вот так посидеть немного, обнимая друг друга — и большего она даже не требовать не будет, явно не желая испытывать процент дозволенного, которое так радушно предоставляет судьба. Всё, чего она когда-либо хотела и в чём нуждалась, в данную секунду находится рядом, отдаёт теплом, намекает на живость глубоким дыханием, от которого его тело слегка вздрагивает, вынуждая вместе с вздымающейся грудной клеткой шевелиться и плечевой сустав. Но это меньшая из бед, ведь Клэр находит в себе силы поддаться наваждению, поверить в чудеса, а после прикрыть веки — так блаженно, так просто, так легко, словно ей только это и надобно было сделать, — пальцами скользя вдоль мужской спины, принимаясь пересчитывать шейные позвонки в какой-то момент, ощущаемые даже сквозь ткань футболки. Незатейливые касания, незатейливые и мысли у неё в голове оседают. Делают ли так друзья? Наверное, нет. Хорошо, ведь ей не хочется быть «друзьями», ни в каком из возможных смыслов, ибо это звучит куда более оскорбительно, чем приятели или давние знакомые. От мыслей о чём-то большем в ней снова просыпается то чувство какого-то подсознательного волнения, поднимающегося из самых недр грудной клетки, вынуждающего ноги неметь. Так глупо, но всё-таки так приятно. Неужели они вдвоём не заслужили чего-то хорошего? Неужели у всех других людей есть эта возможность взять и подчинить себе всякие обстоятельства, только бы достичь желаемого, а у них — нет? Она не верит в это разительно, да и не собирается верить, пока Леон всё ещё запредельно далеко, но непозволительно близко; он рядом в данный момент, не отталкивает её, не пытается выкрутиться из этих затянувшихся по времени секундных объятий, наоборот к ней льнёт, прижимается, давит тяжестью своей головы ей на висок. — Про обоюдное желание. Я… я буду очень признателен, если ты проведёшь со мной эти две недели. Ты не навязываешься. Я хочу этого. Искренне, — говорит Леон. Слова приятные разрезают тишину, оседают у неё тихим эхом где-то на подкорке, обещая время от времени всплывать, словно напоминая о том, что их желания совпадают. Хочется верить, что совпадают они во многом. Однако Клэр старается не углубляться в эту тему, потому что это чревато последствиями — странными, такими неясными, но подразумевающими под собой чересчур большое количество тонкостей, про кои нет необходимости задумываться конкретно в данный момент, ведь внутри всё сжимается слишком сильно, а каждый нерв натягивается до состояния неправильно настроенной струны на музыкальном инструменте. Вдох предшествует попытке взять себя в руки, попытке не поддаваться чему-то мучительному и томному одновременно, когда всё внутри к этому тянется, словно ночное насекомое может тянуться к ярким огням, что обжигают и причиняют боль, но перед этим дарят огромное наслаждение одним только своим существованием. — Есть ещё кое-что. То, чего бы я хотел. Клэр, я… И если прямо сейчас мир не уходит у неё из-под ног, то время точно останавливается, заставляя прекратить дышать так глубоко и быстро. Сердце бьётся предательски быстро, но в Клэр нет никакой силы, дабы предотвратить неизбежное падение. Слишком уж наивно, по-детски глупо, даже слишком предсказуемо, и всё равно приятно. В районе солнечного сплетения каждая эмоция представляет из себя верёвку, на которой повязано сотни крепких узлов, что в итоге образуют один и сплошной, достаточно болезненный, перехватывающий дыхание. Он роняет слово, а после молчит, пока она думает о том, что сможет сделать вдох только в тот момент, когда прозвучит уже другое слово, слетающее с его уст. Он набирает воздуха, чтобы сказать это. Звонок. Телефон. Не его. Её. Леон незаметно сжимает руку в кулак и давит-давит показавшуюся злобу. — …кажется, это тебя, — выдыхает он и у него плохо получается скрыть разочарование. И она умирает, потому что слова не звучат. То есть, звучат, однако явно не те. В нём — очевидное раздражение, в ней — вся злость этого мироздания, которая вообще способна сконцентрироваться в одном-единственном человеке, ведь фатум конкретной невозможности преследует их повсеместно, наступает на горло, не давая ни единой возможности сделать так, как хочется им двоим; очевидное насмехательство над двумя несчастными людьми, которые просто-напросто как раз хотят стать счастливыми, сменив наконец-то социальный статус с чего-то унылого и непонятного на более конкретное. Клэр отчётливо ощущает чужое раздражение, потому что расслабленное доселе тело напоминает теперь кремень, явно выдавая всё то внутреннее состояние, образованное из-за оборвавшейся возможности. Это забавляет её, но вызывает, скорее, улыбку достаточно грустную, нежели весёлую. Иронизировать над ситуацией нужно в тех случаях, когда не хочется окончательно сойти с ума от волны подступающего гнева, что вот-вот и накроет её с головой. Поэтому решение принимается моментально, выстреливает молниеносно, подстрекая обе ладони положить ему на плечи, сжать ткань футболки несильно, вновь переводя весь вектор внимания на себя. Она сначала слегка отстраняется, но лишь для того, чтобы губами коснуться чужого уха, прислониться вплотную, при этом оставляя возможность говорить, ведь сказать ей есть что. — Запомни каждую мысль, каждое слово, а я обязательно выслушаю их в следующий раз, — Клэр говорит тихо и мягко, будто кто-то посторонний может их услышать, а после всё же замолкает и увеличивает между ними расстояние, только взглядом одним лукавым на него смотрит, с явной смешинкой в глазах. Не падай духом, Леон, это не конец. Плечи его служат ещё и опорой для того, чтобы подняться на ноги, пошатнуться слегка из-за того, что мышцы икроножные успели затечь, вынуждая шикнуть недовольно, а после развернуться на пятках и недовольно пройти в коридор, где она и оставила свой телефон, пренебрежительно кинув тот на какую-то полку. Раздражающий звонок бьёт по ушам, вынуждает скривиться и с явной злостью схватить этот чёртов мобильный, снять трубку, только краем глаза посмотрев на того, кто звонит. Ему конец. — Что? Что ты хочешь, Крис? — стоять на месте Рэдфилд не собирается, поэтому попросту следует своей неизменной привычке и начинает ходить, но в этот раз направляется на кухню, явно желая сделать самое медиативное, что может помочь в этот момент — поставить кипятиться воду в чайнике и заварить чай, пить кой вошло в каждодневную традицию. — Похитили? Да, конечно, сижу в заложниках, знаешь, — голос у неё сочится злобой и раздражением, а ещё она понятия не имеет, где у Леона здесь находятся чаи или что-то подобное, отчего попросту принимается перебирать каждый кухонный шкафчик. — Нет, я в командировке. Нет. Я сказала, что нет. Мне не пятнадцать лет, чтобы я отчитывалась перед тобой, куда и когда я поеду. Плевать я хотела, что ты там думаешь. Во-первых: закройся, а во-вторых — у меня достаточно прав, чтобы распоряжаться своей жизнью. Будешь мне перечить, я тебя выпру из своей квартиры. Да, — две чашки со стуком опускаются на гладкую поверхность тумбочки, — будешь бомжевать. Включи ту одну мозговую клетку, которую ты используешь для жизни, чтобы предположить, что мне нужно залечь на дно после случившегося. Конечно они будут меня искать! Не притворяйся тупым, Крис, я не верю, что ты такой. Тяжёлый выдох показательно срывается с губ, вынуждает её ощутить укол острого желания сбросить трубку прямо сейчас, но тогда ситуация усугубится, а эта перепалка может затянуться на долгий промежуток времени. Иногда тряска за её жизнь со стороны брата — что-то, что переходит любые границы, но и его понять можно, конечно. Только не в той ситуации, где она отчаянно старается построить личную жизнь. — Всё в порядке, — Клэр звучит тише, когда поясницей упирается в край всё той же тумбы, скрещивая руки на груди. — Я буду тебе звонить каждый день, как и всегда. Просто не допекай меня этим, не выводи меня. Хорошо, спокойной, — звонок оканчивается, оставляет после себя сплошное раздражение, а вместе с этим пустоту из-за чего-то несостоявшегося. Телефон та откидывает в сторону с характерным стуком, совершенно не забояться про то, что с ним может что-то случиться. Случится сейчас с ней. Опять внутри сломается каждая возведённая стена — уже, — оставив чересчур уязвимой. Ладонями Рэдфилд закрывает лицо, пытается дышать часто-часто, ибо нужно привести себя в чувство стабильности, хоть и относительной. Не первый раз, но всё ещё слишком сложно. Пропади всё пропадом. Он появляется на кухне — своей, но она так по-хозяйски раскрыла и рассмотрела все шкафчики, что, возможно, Леон начинает сомневаться, что он тут единственный житель. Леон ничего не говорит, молча подходит ближе, молча достаёт пакетики чая и всё так же молча принимается заканчивать приготовление напитка для них. И чуть позже ей он прокатывает кружку поближе, намекая на необходимость согреть пальцы. Приходится отвлечься от самоистязания, перевести всё своё внимание на него, оказавшегося рядом достаточно быстро, будто не позволяя ей окончательно упасть во всю эту грязную топь, сотканную из сплошной рефлексии; Леон молчит, но этим же молчанием и оглушает её, потому что с одной стороны Клэр абсолютно не против, если поток её отвратительных мыслей разорвёт знакомый голос, но с другой — он поступает правильно, давая ей немного времени на то, чтобы привести себя хотя бы в жалкое подобие нормального состояния. Остаётся лишь безучастно наблюдать за его действиями, чувствуя себя несколько виноватой из-за того, что в порыве острого укола гнева всё вышло из-под контроля — может, чуть раньше, может, оно никогда и не контролировалось, — и ей пришлось превратиться в смертоносный ураган, кой безжалостно пронёсся вдоль его кухни. — Ты всё ещё можешь спать на кровати, — говорит он, будучи таким же, как и всегда. Спокойным. — Я лягу после чая. Не чувствую себя на миллион баксов после нескольких часов сна в больнице. И не отправляю себя на диван. У меня тут нет плафона, но уверен, что ты нашла бы альтернативу. На чём мы остановились, Леон? Злость продолжает бурлить где-то глубоко-глубоко за пределами грудной клетки, обещая в ближайшее время не просачиваться наружу, но всё-таки напоминать о себе въедливыми мыслями, приносящими только абсолютное негодование и непонимание, куда ей — им, — необходимо двигаться дальше, лишь бы прийти наконец-то хоть к какому-то конкретному результату. Возможно, пора уже признать, что нам и говорить нечего — будет ли оно иметь смысл? Хоть какой-нибудь? Что после озвученного должно произойти? Мир не засияет новыми красками, ведь не из-за чего просто-напросто. Я думаю, что ты прекрасно это понимаешь. Как понимаешь и то, что откладывая каждое слово в долгий ящик, ситуация только усложняется. Плохо, конечно, что мы обоюдно её усложняем. — Спасибо, — звучит Клэр спокойно, чем удивляет даже саму себя, когда пальцами тянется к нагретой от кипятка чашке, касается аккуратно, не прислоняя внутреннюю сторону ладоней полностью, сначала пробуя, дабы не обжечься. Обжигаться надоело так сильно, но она готова сделать это ещё раз, если только ситуация не будет касаться чая, а кого-то другого. К чужим словам та прислушивается, после о чём-то на секунду задумывается и начинает посмеиваться себе под нос, окончательно разрывая тот неприятный осадок после разговора с братом. — Это твоя квартира, Леон, поэтому я бы не спорила с тобой о том, кто и где будет спать. Хотел бы спать на диване — пожалуйста, но если ты уже решил так, тогда ладно. Кто я такая, чтобы перечить тебе? — поглядывает Рэдфилд исподлобья, улыбается заговорщицки, но вскоре улыбку прячет в чашке с чаем, дуя сначала на поверхность, дабы затем сделать несколько осторожных глотков, силясь не обжечь горячим себе язык. — Ты? Очень страшный человек в гневе. — Ложись, я пока сделаю вид очень хозяйственного человека и помою посуду, потому что мне совесть не позволяет сбросить на тебя всё и сразу. Леон в несколько больших глотков опустошает кружку и ставит обратно, хрипло откашливается в кулак и оставляет ироничное пожелание, пятясь прочь с кухни: — Не перетрудись. Она ненавидит всё, что связано с домашними хлопотами, да и перед Леоном не собирается показывать себя лучше, чем есть, однако понимание того, что он старался ради неё и готовил, сжирает неприятным чувством вины, подталкивающим на какие-то встречные жесты, даже такие минимальные. Ей не сложно, а ему — проще. Возможность пораньше лечь спать должна показаться достаточно привлекательной перспективой, поэтому Клэр делает ещё несколько глотков чая и ставит чашку в сторону, отталкиваясь от своей мнимой опоры в виде кухонной тумбы. Касание к нему — вещь привычная, тоже постоянно выходящая из-под контроля, вырывающаяся из-под сотни замков, навешанных на всё то глубокое, кое должно оставаться внутри; подушечками она скользит вдоль всего предплечья, но после смазано обрывает эту манипуляцию. Касание не предполагает под собой ничего более, чем обычное прикосновение. Вроде как. Но для неё это лишний раз возможность просто убедиться в том, что происходящее вокруг является реальностью, а человек рядом — самый реальный и настоящий из всех тех, кто может предстать перед нею. Кухня моментально остаётся за спиной, как и нерадивый телефон, оставленный там намеренно, ещё и поставленный на беззвучный режим. Безусловно, не возьми она трубку, то Крис бы не просто сошёл с ума, он бы поднял на уши всех, лишь бы разыскать её, но иногда подобное действительно переходит черту. Как сегодня. Не хочется погружаться в размышления из разряда «а что бы…» или «если бы…», но Клэр безнадёжно в них проваливается, когда подходит к кофейному столику и собирает тарелки, ставя одну на другую, а столовые приборы складывает сверху, другой рукой подцепляя баночку с мороженным. Был бы разговор — вот, что было. На том безудержный и безосновательный поток мыслей прекращается, пока та возвращается обратно на кухню, сначала опуская в раковину посуду, чтобы вытянуть из мороженного пластиковую ложку и, выкинув ту в мусорку, поставить баночку в морозилку. Стоп. Там что, пустые бутылки виски? Показалось? С секунду приходится зависнуть, решаясь на то, чтобы заглянуть вниз ещё раз, но она списывает всё на усталость и эмоциональное потрясение, поэтому просто переключается на монотонное мытьё посуды, включая воду и добротно наливая моющего на губку. Если бы можно было подобное проделать с собственными мыслями — было бы попросту восхитительно. Взять и помыть их, избавляя от всего лишнего. Складывающаяся ситуация достаточно сильно огорчает её, вынуждает время от времени недовольно вздыхать и поджимать губы в некотором раздражении, потому что испытывать это подвешенное состояние вновь и вновь — та ещё клятая пытка, что происходит с ней на каком-то постоянном основании, словно замыкая бесконечный круг, кой никак не может прерваться; возможно, в любой другой ситуации — с любым другим человеком, — у неё не было бы желания так отчаянно рвать сердце и душу, но точка всего её внимания сводится только к нему, не позволяя даже мимолётно задуматься про другие варианты. Другие варианты выглядят слишком тускло и непримечательно, чтобы бросаться ей в глаза, чтобы быть чем-то таким, что может заинтересовать хотя бы йоту, потому что другие варианты не проходили вместе с ней настоящий ад, не были рядом в тот момент, когда мир добровольно хотел уничтожить сам себя, а заодно и её забрать, словно решив, что терять нечего. Сердцу не соврать — терять ей есть что. Кого. Сложно объяснить свои поступки, мысли и желания, приводя какие-то фундаментальные аргументы, но самый главный, пожалуй, в том заключается, что Клэр хочет быть обычным человеком, находясь рядом с таким же поломанным и плохо умеющим уживаться со счастливыми людьми, как и она. У них боль общая, да такая, какой ни у кого иного нет, поэтому и понимать друг друга получается лучше всего, обоюдно улавливая весь тот кошмар, что иногда может в душе происходить. Безусловно, пути у них разошлись — до сих пор идут в разные стороны, соприкоснувшись случайно, — но это никогда не значило, что она не в силах различить внутренних демонов, скрывшихся так глубоко, забравшихся под кожу и осев там острыми иглами. Пожалуй, в обратную сторону это работает идентичным образом. Ей кажется, что не слишком много времени пришлось потратить на мытье кухонной утвари, однако никаких посторонних звуков из спальни не доносится, что и наталкивает на мысли о том, насколько Леон устал, что заснул так молниеносно. Да, он действительно уже спит, заставляя Клэр начать передвигаться намного тише, хотя её босые ступни деревянный паркет до сих пор продолжает холодить. Всё-таки стоит сделать скидку на то, что сон у него может быть чуткий, а тревожить тот — кощунство, да и только. Но нечто занимательное она позволяет себе сделать, когда замирает на пороге, плечом подпирает дверной косяк, и продолжает так стоять с минуту, может, чуть больше. Просто посмотреть. Без слов, без улыбок, без посторонних движений. Он — спит, она — смотрит неотрывно, подмечает про себя то, что лицо его расслабленное выглядит более умиротворённым, что не может не радовать. Хотелось бы дать ему такое спокойствие и в жизни, постараться как-то отгородить от этих правительственных проблем, вынудить сменить работу на более спокойную и стабильную, но Леон — это Леон, он никогда на подобное не согласится, а ей ничего не останется сделать, кроме как принять его выбор. Клэр всегда так делает. Просто принимает его выбор, даже если он встаёт ей костью в глотке. Коснуться бы волос, погладить мягко, провести костяшками вдоль щеки — всё это хочется сделать в одно мгновение, но тревожить его та не собирается, поэтому выключает лампу-бра, погружая комнату в полнейший мрак, и обходит кровать стороной, ложась на то место, где спала уже ранее. Сна, если честно, ни в одном глазу, но смотреть в потолок тоже не хочется, поэтому Рэдфилд вынуждает себя лечь набок, повернувшись к нему лицом, а ладонь одну спрятать под подушкой, следуя своей давней привычке. Следовать привычкам — это у неё такое жизненное кредо. Вслух доброй ночи она не желает, но делает это мысленно, когда оставляет между ними некоторое расстояние, хоть и подтягивает ему одеяло повыше, накрывая плечи. Мёрзнет или нет, но если очень жарко станет, то обязательно раскроется, а свои крохи заботы всё же проявить хочется, ибо на более у неё смелости не хватает, да и возможности тоже. Веки та всё-таки прикрывает, ёрзает на месте недолго — это ужасный матрац! — издаёт очевидные звуки недовольства, проявляющиеся в тихом рычании, но в итоге замирает и проваливается в какое-то подобие дрёмы, находясь где-то на грани между реальность и крепким сном. Для нормального сна необходимо побыть в таком странном состоянии несколько часов, отдавая столько, сколько получилось поспать днём, поэтому от неё не скрывается момент того, как тело человека, лежащего рядом, начинает мелко бить в судороге. Безусловно, можно было бы списать это на то, что прямо сейчас он проваливается в наиболее крепкую фазу сна, но Клэр открывает глаза, смотря на это странное действо несколько минут. Протянуть руку — первостепенная мысль, коя не успевает воплотиться в жизнь, потому что Леон вскакивает с места, подрывается, вслепую ища опору, садится, дышит громко и часто, нервно и хаотично ощупывает руки, лицо, вглядывается упорно в вены на своих руках. Леона прошибает мелкая дрожь, а его грудная клетка вздымается и опускается, сопровождая каждое движение тяжёлым вздохом и выдохом. Она следом за ним принимает сидячее положение, однако не торопится касаться или хватать за плечи: отточенные рефлексы у него могут существовать даже на подсознательном уровне, а быть прижатой к кровати и чувствовать локоть на своей шее — не самый лучший исход событий. Вдох-выдох и… — Леон? — она зовёт его, а после подвигается ближе, стирает выстроенную доселе границу, не видя в ней сейчас никакого смысла, когда ладонью неуверенно прикасается к чужому плечу, ощущая дрожь. — Всё в порядке, просто кошмар. Всё нормально, слышишь? — Клэр пытается быть убедительной, звучать уверенно, пока своими пальцами находит чужие, сжимает их несильно. — Эй, Леон, посмотри на меня, — свободной ладонью она мягко касается его щеки, но всё же поворачивает лицо к себе, вынуждая сфокусироваться на чём-то, что не кошмар; большим пальцем получается легко поглаживать небольшой участок кожи. — Что бы там ни было — это всё просто сон, который ничего общего не имеет с реальностью. Делай глубокий вдох и пытайся привести себя в чувство. Я рядом, — в подтверждение своим словам Клэр несколько раз посильнее сжимает мужскую ладонь, словно стараясь окончательно убедить в том, что беспокоиться не о чем, поэтому можно успокаиваться и ложиться обратно, теряясь в попытке заснуть вновь. Леон дёргается на прикосновение к плечу снова. Резко вспоминает, что не один, резко поворачивает голову в её сторону, руки почти что вскидывает в оборонительном жесте; своё дыхание, впрочем, он всё равно успокоить не может, как и руки расслабить, опустить их. — Я знаю, — она слышит сиплую фразу, что брошена на автомате, просто потому что сказать это всегда легко, даже если на деле ни черта не так. Он отрывисто кивает один раз, затем второй, третий, дыхание восстанавливает старательно. — Я знаю. Всё в порядке, — он повторяет за ней, а его ладонь постепенно расслабляется от её тепла. Леон не здесь, Леон где-то в своих тревожных мыслях. Он переводит на неё взгляд, а Клэр улавливает его растерянность, видит насколько сильно внутренние демоны могут дестабилизировать то равновесие, существующее глубоко за рёбрами. Не сказать, что её слишком удивляет видеть его таким уязвимым и, возможно, слабым, но она никогда не занималась тем, что возводила вокруг него образ самого сильного борца за справедливость, прекрасно понимая, что всё-таки Леон — самый обыкновенный человек, у коего тоже может что-то болеть, если давить на одно место так сильно и настойчиво; все могут ломаться, все могут поддаваться отчаянию — секундному, отвратительному, неприятному, — и потом ненавидеть себя так сильно за эту слабость, ведь та покажется незначительной, но Клэр думает о том, что любая слабость всегда будет иметь вес, ибо это прямо говорит о том, что человечность всё ещё живёт за маской стальной невозмутимости, этого невозможно-раздражающего желания пожертвовать собой, только бы кому-то и что-то доказать. И у неё всё ещё нет права ничего из этого осуждать. Леон открывает и закрывает рот. Вдыхает, чтобы сказать, неотрывно смотря на Клэр, а затем затихает, будто передумывает. Он делает так несколько раз, прежде чем наконец выдавливает вымученное, чуть ли не насильно вытянутое самим собой из недр души признание: — Они не кончаются, — шёпотом отзывается он, нервно дёрнув уголком губ, опустив взгляд на их ладони. — Они никогда не закончатся, — он жмурит глаза. — Я так… устал… от этого… дерьма, — паузами. Как молотом по голове. Леон так и не открывает глаза. Он пренебрежительно выплёвывает последнее слово, он прижимается в порыве щекой к ладони Клэр, накрывает её своей свободной. — Всё становится только хуже. Я становлюсь хуже. Я не знаю, сколько я ещё смогу. Леон скорбно замолкает, так и не отцепляя руку Клэр от себя. Его внутренний слом понять можно очень даже хорошо, но Рэдфилд абсолютно не соглашается с тем, что Леон говорит в отношении себя, будто уверена в том, что знает этого человека куда лучше, чем он знает сам себя; возможно, ей так только хочется думать, возможно, так и есть, но она отрицательно покачивает головой, улыбается слабо, толком и не зная, сможет ли увидеть он её эту мягкую улыбку, пока двигает аккуратно ладонью, смещая с чужой щеки, перемещая на шею и поглаживая несколькими краткими прикосновениями. — Я с тобой не соглашусь, это неправда, ты не становишься хуже, Леон, — пальцами одной руки Клэр продолжает сжимать его ладонь, пока другими касается лба, убирает с глаз мешающие пряди светлых волос, отводя те в сторону, только бы не закрывали вид на его лицо. — Мир, может, и да, но точно не ты. Я понимаю, твою усталость, как понимаю и слабость, потому что невозможно так долго вариться во всём этом дерьме, но оставаться невозмутимым, — она покачивает головой слегка, вздыхает грустно, умалчивает о личных проблесках подобного состояния, не желая примешивать свои проблемы к чужим, решая, что лучше сосредоточиться на своеобразном спасении одной души. И явно не собственной. — Тебе не нужно сражаться с этим в одиночку, знаешь ведь об этом? — вопрос достаточно риторический, однако Клэр звучит спокойно, словно пытается напомнить ему о том, что их сражение началось совместно, поэтому совсем не обязательно пытаться отделиться и предпринимать инициативу идти по этой дороге в гордом одиночестве. Она слегка вытягивает шею, чтобы губами коснуться его виска, оставляя короткий поцелуй — когда её мать так делала, то это помогало хотя бы на время избавиться от кошмаров, — а после просто касается своим лбом чужого. — У тебя всегда есть я. Была. И буду. — Знаю, — отвечает он, но на этот раз не для того, чтобы отмахнуться. Его «знаю» осознанное, звучащее всё равно печально. Клэр, в свою очередь, подобным образом сидит несколько недолгих мгновений, а после всё-таки меняет своё положение, решив отстраниться и слегка привстать, чтобы обнять Леона, обхватив двумя руками. Сказать хочется многое, но имеют ли эти слова вес в данный момент — хороший вопрос, на кой сыскать ответ трудновато. Она подушечками пальцев касается его спины, скользит вдоль лопаток, обрисовывая очертания сквозь ткань футболки, и перемещается к позвонкам, словно неспешно пересчитывая каждый. Если касаниями можно выдрать его из лап этих кошмаров — это наименьшая цена, кою можно заплатить. Но, откровенно говоря, она готова платить любую, только бы знать, что с ним всё будет в полном порядке. Действительно в порядке. Его отношение к самому себе её раздражает, но вряд ли у неё есть какое-либо право указывать ему, что делать и как жить. Возможно, если такое когда-то и случится, а в ней появится чуть больше смелости — всё обязательно закончится перепалкой, в которой они обыденно ни к чему не смогут прийти, оставшись каждый при своём мнении. Печальная у них тенденция вырисовывается, где приходится слова либо умалчивать, не желая добираться до сути, либо отбрасывать, прекрасно понимая, насколько сейчас это может быть ни к месту. Так всю жизнь всё ни к месту. Клэр набирает лёгкими тёплого воздуха, а после тяжело выдыхает, стараясь прижать Леона ещё ближе к себе, чем есть сейчас. Причинять ему боль и оказывать какой-либо дискомфорт не хочется, но иным способом отгородить от этой боли у неё не получается. Возможно, проблема ещё в том заключается, что он сам не хочет от неё отгораживаться, игнорировать это, как ненужное и бесполезное явление, словно иным замещать пропасть в душе — дело непозволительное. — Послушай, тебе нужно попытаться уснуть. Недосып не скажется лучше на организме, — проговаривает Клэр куда-то ему в плечо, тихо вздыхая и прикрывая глаза. В ней тоже сонливость присутствует, но ту легко побороть, перемещая на первый план отчётливое желание привести в чувство Леона, что куда важнее, нежели всё остальное. — Или я могу принести воды, если хочешь. — Я усну, — тихий ответ, горячее дыхание щекочет кожу, потому что Леон успел сползти ниже и уткнуться ей в шею, ощутить пульс, спрятать зарывшимся воробьём лицо. — Если уснёшь, то отлично. Вдох и выдох, попытка в идеальный контроль собственного дыхания, потому что мурашки, бегающий вдоль позвоночника, остановить невозможно, а в шею он продолжает дышать, опаляя словами кожу ещё несколько раз, вынуждая её вновь прикусить щеку изнутри, вспомнить о том, что тамошняя ранка никак не заживёт из-за того, что болью постоянно приходится отрезвлять себя, возвращая в реальность. — Тебе лучше оттолкнуть меня сейчас. Я могу не отцепиться. — Ага, заткнись, — невыносимый до ужаса он умудряется вызывать слабую улыбку на губах, а между делом Клэр тянется к одеялу, пальцами подцепляет край, намереваясь подтянуть его выше; приходится проявить максимальное количество навыков изворотливости, позволяющих ей без труда уронить человека рядом на кровать, утягивая за собой и накрывая макушку ладонью, чтобы Леон случайно не ударился об изголовье кровати. Сонный мозг хреново может просчитать траекторию их совместного падения, однако она справляется с этим достаточно неплохо, потому что опускаются они на подушку без всевозможных травм. Ещё немного приходится потревожить его покой, пока двумя руками Клэр подтягивает одеяло, накрывая их хотя бы немного. Вдох и выдох. Одну ладонь она кладёт себе на живот, где-то на уровне солнечного сплетения, а пальцы второй запускает в копну чужих волос, принимаясь уже знакомо перебирать светлые прядки монотонными движениями, нагоняя некоторую сонливость и на себя. Подумать хочется о многом, сказать тоже. Но всё опять остаётся так глубоко, спрятанное за десятью замками, что на подсознательном уровне Рэдфилд даже презирает себя за отсутствие какой-либо смелости и неспособности озвучить свои мысли. Взгляд сонный получается опустить пониже, туда, где его лицо должно находиться, спрятанное сейчас, словно в укрытии, способном защитить от всего мира. Она бы не была так уверена на свой счёт. — Отдыхай, — говорит Клэр намного тише, а после прикрывает глаза, и сама старается погрузиться в жалкое подобие сна.

***

Ей кажется, что лучше абсолютное отсутствие снов, нежели та чертовщина, что иногда ей снится, заставляя задуматься о собственной вменяемости. Она открывает глаза резко, воздух в лёгкие набирает тоже рвано, ощущая в себе остатки неясного кошмарного сна, который и не кошмар толком, лишь сплошная чушь, всплывшая из недр подсознания. Секундная злость искрой от спички мелькает внутри, там, где должна быть нежность и принятие этого доброго утра. — Хэй, Клэр, — к ней обращаются не тихо, но и не шибко громко, в самую точку, золотая середина, чтобы повторить несколько раз, ожидая её пробуждения. Пожалуй, его заспанный голос — тоже часть домашней картины. — Доброе утро. Прости, без завтрака в постель. Я… немного скован обстоятельствами. Обездвижен. Взгляд Клэр направляет в сторону Леона, смотрит недолго, подмечает его сонливость, находит это чертовски привлекательным — вероятно, сама сейчас выглядит точно таким же образом, едва-едва отойдя ото сна, — но всё ещё злится на него за то, что он отвлёк от такого важного сна. Однако тяжело отрицать тот факт, что находятся они чересчур близко, ведь тепло его тела ощущается буквально. От подобного осознания на затылке покалывает приятно, а тот тухлый огонёк раздражения меняет полярность на что-то другое, но всё ещё такое же острое. — Оно не доброе. Оно — бездушное, когда тебя будят, — театрально-обиженно та поджимает губы, а после убирает своё колено, заброшенное на него в порыве крепкой фазы сна, но вместе с этим забирает и всё одеяло себе. — Правительственный агент Кеннеди не смог справиться с женским коленом, поэтому прибегнул к самому ужасному способу: разбудить человека, — в ней говорит не злость, потому что губы всё равно Рэдфилд кривит в улыбке. В ней говорит желание поиздеваться с самого утра, ведь сам Леон говорил, что в гневе она — страшный человек. Сейчас она в гневе, конечно, сонная и взъерошенная, но это не мешает ей отнять тёплое одеяло, дабы укутаться в нём полностью, оставляя человека рядом с абсолютным ничем. — Я тебе этого не прощу. — Прошу прощения, — деланно серьёзно разговаривает Леон с её спиной, вскинув иронично брови. — Правительственный агент Кеннеди посчитал своей прямой обязанностью не оставить даму в холоде. Как некрасиво было бы с моей стороны уйти от той, кто помог мне справиться с кошмаром ночью. Трагично, но я из упрямых. Не помешает мне попытаться найти способ искупить свою вину. Уснуть у неё, естественно, более не получается, поэтому спустя несколько минут остаётся лишь лечь на спину и вылезти из мнимого кокона, откидывая одеяло куда-то в ноги. Клэр вытягивает руки над головой, ладонями упирается в изголовье кровати и подтягивается, сводя лопатки вместе и приподнимая грудную клетку повыше, чтобы после тяжело упасть обратно на матрац, сопровождая всё это страдальческим вздохом. Секунда-две заминки, а после она переворачивается набок, ложась лицом к Леону, но подпирая голову рукой, пока второй пытается распутать беспорядок из волос, ведь засыпать с резинкой на голове — которая, к слову, где-то потерялась, — не самое лучшее решение, которое могло быть. Он отзеркаливает её позу, подпирает кулаком щёку, наблюдает за её попытками пригладить волосы несколько секунд, а затем невозмутимо и молча другой рукой протягивает потерянную среди недр одеяла чёрную резинку. Леон не фокусник, но точно решил начать этот день в роли провокатора, иначе его последующие действия никак не объяснить. Он не отдаёт найденное, а лишь тихо проговаривает: «нет, она не пригодится тебе сегодня». — Ты больше не просыпался, вроде как, — тактика допроса у неё ужасная. Прямо в лоб целится. Стреляет без предупреждения. — Полагаю, от ночных кошмаров ты страдаешь уже лет шесть, как минимум. Да? Если хочешь, могу поделиться таблетками. Помогает первое время, потом, правда, возникает привыкание, но для этого нужно делать перерывы, — взгляд её приобретает выраженную серьёзность, откидывая прочь баловство и дурость. Ей действительно нужно знать, что Леон подобное дело не запустит, что будет стараться следить за собственным сном, ведь последствия недосыпа и постоянного такого состояния слишком пагубно могут сказаться на нём. Она этого не хочет. Сказать бы, что она могла быть рядом с ним столько, сколько нужно ему — им, — что в её силах успокаивать каждую ночь, что это не составляет никакого труда, что она готова бороться с его кошмарами до самого конца. Добраться до этой клятой сути, заглянуть туда, куда никак не удаётся посмотреть. Но Клэр предательски молчит, просто смотрит понимающим взглядом, а после вздыхает и опускается затылком на подушку, накрывая глаза предплечьем. — Дольше, — отвечает он. — Не нужно. Я справляюсь. Это часть моей работы. Я отношусь к этому так. У меня нет времени бояться на миссии, нет времени сомневаться, поэтому… оно догоняет меня во снах. Это естественно. Тебе они тоже снятся. Ей нечего сказать. Но есть что-то, что она может сделать. Однако одно мешает второму, поэтому выбор остаётся где-то посередине. — Ты умеешь варить кофе? — Я человек многих талантов, — загадочно тянет Леон, голову приподняв и той рукой, что помогала ему её держать, в воздухе неоднозначно проводит. Вдох и выдох — попытка привести себя в чувство, а после Клэр всё-таки открывает лицо, задумываясь о том, что резинка её всё-таки может пригодиться. нет, не так. резинка ей нужна. — Действительно ли многих? — в одно слово слишком много смыслов вкладывается, однако её подобное даже не смущает, потому что в голове возникает идеальная картинка мести. Обещанной, к слову, поэтому никаких претензий и быть не может. Скосив лукавый взгляд в сторону Леона, она принимает сидячее положение и тянется руками к пальцами на ногах, словно пытаясь сделать какую-никакую, но импровизированную зарядку, а после меняет собственное положение, опираясь на колени и садясь себе на икры; не факт, что всё получится, но стоит уповать на фактор неожиданности, поэтому в какой-то момент Клэр умудряется почти филигранно стопой уткнуться ему в грудь, чтобы повалить на спину, а после податься вперёд и придавить уже коленом, перенося на то вес собственного тела. — Ничего личного, но я думаю, что она мне всё-таки сегодня пригодится, — перехватить чужую руку получается уже сложнее, как и применить болевой приём, надавливая пальцами на конкретную точку в кисти, чтобы раскрыть кулак. Вряд ли её брат хоть на секунду мог задуматься о том, что уроки самообороны та будет применять именно в этом ключе. Коленом она давит сильнее, болью отвлекает, а после всё же отвоёвывает свою многострадальческую резинку — если он ей поддался, то это дело пахнет реваншем, в котором она всё равно проиграет, потому что никаких шансов нет, — и слегка склоняет голову набок, смотря на Леона сверху вниз. Вряд ли у неё когда-то ещё получится произвести подобную манипуляцию, ведь более вероятно, что ему проще опустить её на лопатки, чем наоборот, однако… — Не справился с женским коленом, — в шутливой форме констатирует факт он. Пауза беспощадно затягивается, вынуждая её всё-таки колено убрать, а после поднять руки выше, принимаясь пальцами зачёсывать волосы назад, образовывая взъерошенный пучок. Слова про кафе вызывают облегчение, потому что в ресторане она себя слабо представляет — хотя бы не в джинсах, ведь ничего подходящего при себе у неё и нет, — поэтому безмолвно кивает головой, соглашаясь даже без слов. Слова звучат вообще иначе, вновь подразумевая под собой либо что-то конкретное, либо размытое. — С кофе справлюсь. Полежи ещё, если хочешь, я всё принесу. Обойдёмся лёгким перекусом, сегодня у нас в программе кафе. Давно хотел сходить в одно место. Ты в деле? — Конечно, как я могу тебе отказать? — Ты можешь. Но я очень расстроюсь, — Леон хмыкает бесшумно, поднимаясь с кровати. — Поправка. Мы идём, потому что я задолжал тебе нормальное место. Без зомби. Он уходит из спальни, а она погружается в глубокий мыслительный процесс, а за мыслями течение времени незаметно, поэтому слегка затуманенный взгляд Клэр поднимает в момент, когда краем глаза умудряется подметить какое-то движение, определяя то, что принадлежать оно может только ему. Моргнуть несколько раз — и зрачок расширяется, стоит ей взглянуть на Леона, отмечая ещё и то, что он правда принёс завтрак в постель. Это так странно. По-хорошему, конечно же, ибо доселе она не припомнит, чтобы подобное в её жизни происходило. Если не брать в учёт тот факт, когда она лежала с простудой, а брат пытался ухаживать, но это и рядом не стоит. Никоим образом. Все мысли разом испаряются, не оставляют и шанса на адекватное выражение своей благодарности, поэтому остаётся только смотреть так, будто ей диковинку показывают, а не вполне обычные вещи. Да, обычные для тех, кто какое-то время состоит в отношениях, а не плавает в разных категориях, не в силах определиться с конкретикой. Ладно, плевать, ведь лёгкая улыбка на губах у неё залегает, пока Рэдфилд садится более удобным образом, вновь принимая позу лотоса. — Ваш завтрак, мэм, — с подносом он присаживается рядом. Завтрак, право слово, «королевский». Леон упоминал лёгкий перекус. Клэр встречает не только кофе, но и идеально намазанная на два куска белого хлеба нутелла. — Нет. Не спрашивай меня, что это делает у меня в квартире. Я старательно прячу где-то здесь полку с коллекцией пончиков. — Благодарю, мистер Кеннеди, — играть в аристократку у неё долго не получается, потому что все потуги заканчиваются на моменте, где она шутя оттопыривает палец, когда берёт чашку с кофе, поднося к лицу. — Я рассчитывала на один только кофе, а ты решил меня удивить с самого утра. Но я всегда знала, что даже ты не способен устоять перед соблазном сладостей и вредной еды, — Клэр чуть головой покачивает, дует на поверхность напитка и делает несколько неспешных глотков, надеясь не обжечь язык, как умеет это обычно делать. — Тебе очень нравится это обращение, — прыскает не без иронии Леон. — Я ни разу не открыл эту банку. Сегодня особенный повод. Не спеши. Мы никуда не торопимся, оценишь по пути все скромные достопримечательности столицы. — М, вкусно, — кофе правда получился вкусным, что однозначно добавляет плюс в чужую карму. — Я не собираюсь торопиться, просто не хочу. Надо ведь когда-то научиться наслаждаться моментом, а от вечной беготни уже голова кругом идёт, — двумя ладонями та обхватывают чашку. — С твоей работой моя вровень не идёт, но иногда нужно слишком много ходить. Очень много, — бегать тоже, особенно, если дело касается попытки украсть документы или прочие ценные бумаги, однако об этом Рэдфилд справедливо умалчивает, предпочитая потянуться за кусочком хлеба с шоколадной пастой, сразу же делая два надкуса и одобрительно кивая головой, мол, восторг и только. Крошить над чужим спальным местом — не самая лучшая идея, поэтому она и старается этого не делать, когда резко вперёд подаётся, чтобы крошки упали на поднос, а после вполне легко доедает свою часть этого импровизированного завтрака, запивая всё это дело кофе. — Это твой, я не буду есть два сразу, — она указывает на второй бутерброд, пререкаться с утра никто не собирается, но быть настойчивой и сурово хмурить брови Клэр умеет, пока большим пальцем вытирает уголок рта, ощущая, что шоколад мог запачкать губы. — Тем более, заряд хорошего настроения с утра посредством сладкого должен быть не только у меня, но и у тебя, поэтому-у-у-у… Взгляд говорящий, смотрящий прямо, пока она всё ещё пьёт свой кофе, стараясь выглядеть донельзя убедительной. Не спорь, иначе я размажу этот шоколад по твоему лицу. В голове всплывает вполне логичная мысль: а куда они пойдут? Куда ему так хочется сходить всё это время, однако никак не получается? И, чёрт, такая смертельно опасная, слишком смелая, но выбивающаяся ярче других — почему никого до сих пор туда не сводил? Пожалуй, ответ она знать покаместь не хочет. Ответы. Всё это лишь любопытство, но не более. — Сладкое вредно для моей работы, — просто отзывается Леон, а после протягивает руку, но не ко второму бутерброду, а дальше — к её лицу. Он замечает что-то, чего не замечает она: он проводит большим пальцем аккуратно рядом с верхней губой, где оставался след шоколада. Жест в идеале должен длиться не больше секунды, вытереть и тут же убрать руку, но всё идёт не по плану. Касание затягивается. После этого Леон невозмутимо цепляет с тарелки хлеб с пастой. — «Залечь на дно после случившегося», — он бросает многозначительный взгляд исподлобья, чужие слова припоминая, мол, не хочешь ли ты рассказать мне побольше про это самое случившееся. — Прости, подслушивать — не моё хобби. Но что-то подсказывает мне, что у тебя тоже есть приключения не хуже моих. Она ловит себя на мысли о том, что забывает все базовые навыки, которым люди даже не учатся, ведь понимание об их функционировании существует на подсознательном уровне: как дышать, как моргать, как сбросить с себя этот неясный озноб, возникший абсолютно внезапным образом, явно не позволяя далее нормально себя ощущать; хочется верить, что чужой жест — не более, чем обман зрения. Обман чувств. Обман всего на свете, но когда грудная клетка начинает болеть неприятно, то приходит осознание, что всё слишком реально, а он действительно сделал то, что сделал. Задуматься бы о том, что в этом ничего такого нет, однако проблема заключается в том, что между ними всё «такое», поэтому трактовать чужие действия иногда становится несколько проблематично, если и вовсе нереально. — Там сложная ситуация, но всё делается во благо, — отчитываться перед ним не очень-то хочется, особенно, беря его внутреннюю натуру несостоявшегося полицейского. — Расскажешь мне, пока будем собираться, — один надкус он всё же делает, прожёвывает и глотает быстро, прежде чем принять решение донести поднос двумя руками, а шоколадный бутерброд оставить в зубах. Леон уносит их принадлежности мини-завтрака обратно на кухню. Но по возвращению обратно в спальню, он вынимает из шкафа замечательный бордовый шарф с редкими вкраплениями синего. — Возьми, нынешняя осень совсем не тёплая. Ты рискуешь простудиться. — О, спасибо, — препираться Рэдфилд не собирается от слова совсем, ибо на это нет никакого внутреннего ресурса, ведь тот полностью ушёл на то, чтоб себя в норму привести. Но руку она всё-таки протягивает, забирает предложенный любезно шарф, смотрит недолго, отмечая, что сочетание цветов в нём довольно необыкновенное, но всё же приятное, поэтому предусмотрительно забирает его вместе с собой, когда выходит в коридор, чтобы добраться до сумки со своими небольшими пожитками, наспех закинутыми в панике. Первое, что нужно вынуть — зубная щётка, поэтому через несколько недолгих мгновений Клэр включает воду и нагло использует чужую пасту, принимаясь активно чистить зубы, явно не желая смотреть на себя в зеркало. Этих нескольких минут наедине с собой хватает для того, чтобы придержать щётку зубами зажать, а вместе с этим вытащить из сумки топ, тёмные джинсы и какой-то серый свитер, скрываясь после этого в ванной вновь, только закрывая дверь на замок. Быстро переодеваться у неё получалось всегда, с этим никогда проблем не было, поэтому когда лицо умыто, а зубы почищены, Клэр наскоро сменяет одежду на уличную, а подобие домашнего наряда складывает в небольшую стопку, которую несёт до самой спальни и прячет под подушкой, следуя давней привычке. — С тем, что связано «залечь на дно», то ничего серьёзного, просто пришлось позаимствовать документы одной компании, касаемо которой достаточно много подозрений есть в данный момент, как и возможностей предполагать, что они могут замышлять чертовщину с экспериментами на людях. Мы с тобой знаем, что ничего хорошего это не сулит, поэтому лучше перепроверить и убедиться, отбрасывая или подтверждая опасения, — простыми движениями, слегка откинув голову назад, Рэдфилд завязывает волосы в высокий хвост, затягивая тот посильнее, только бы ветер не растрепал пряди лишний раз. — Я понимаю, что позаимствовать предполагает под собой вернуть позже, но я верну через какое-то время. Наверное. Пока не знаю, но всё зависит от ситуации, — она плечами пожимает равнодушно, а затем обратно в коридор выходит, возвращая расчёску в сумку, но вынимая оттуда небольшой флакон с духами, что умеренно отдают жасмином и ванилью с кедром. Между делом приходится ещё носки надеть, радуясь тому, что они просто чёрные, а не с каким-то мультяшным рисунком, и наклониться вниз, заплетая шнурки своих неизменных конверсов заново. — В любом случае, — громче отзывается Клэр, когда бедром упирается в стену, скрещивая руки на груди, и дожидается Леона, пока тот тоже покажется в коридоре, — ты не можешь меня осуждать, потому что это всё ещё делается во благо! — Я не осуждаю то, что ты делаешь, — подчёркивает Леон из комнаты, а когда выходит, то продолжает: — Я осуждаю то, как ты это делаешь. Твоя работа опасна для тебя. И единственная причина, почему я ничего с этим не сделаю, это потому что я верю в твои силы. И в тебя тоже верю. Клэр только кратко кивает, наблюдая за тем, как Леон прихорашивается перед зеркалом, разбираясь со своими волосами, а после того, как надевает пальто, он бросает придирчиво взгляд на болтающийся шарф, висящий на шее просто так. Быстрым движением он закидывает один из концов шарфа с любопытным узором ей за спину. Конечно, ей нравится мысль о том, что Леон не сомневается в её силах, в способностях, ну или в возможности принести пользу, однако переживание за друг друга у них вполне обоюдное. От этого никуда не деться, не убежать, не спрятаться, потому что ни он, ни она работу не бросят, продолжая быть там до последнего — пока эта самая работа кого-то из них не прикончит, — но пока они справляются, посему и пустую тоску разводить не хочется. Она верит в него. Он верит в неё. Пожалуй, это и есть залог хороших отношений, кои они, вроде как, стараются выстраивать. Да, отличные друзья именно этим и занимаются. Язвительные размышления Клэр старается отогнать от себя подальше, не придавая им должного значения, пока чуть морщит нос на чужой жест, вынуждающий шарф на её шее всё-таки перестать висеть мёртвым тканевым грузом и окутать открытые участок кожи, не сокрытый горловиной свитера. Скользящим взглядом про себя Клэр отмечает, что Леону идёт пальто, но вслух об этом не говорит, поэтому просто погружается в задумчивое молчание и выходит из квартиры, привычным жестом пряча ладони в карманы куртки, которую даже не планирует застёгивать, явно храбрясь и принимая решение не поддаваться осенним провокациям. Когда-то почти сутки под дождём бегала и в канализации купалась — даже простуду не подхватила, так почему ветер должен пугать? — В Нью-Йорке шумнее? — Леон слабо усмехается, шагая в нужную им сторону, это риторический вопрос, в мегаполисе всяко жизнь и более кипучая, и людей больше, и туристов не сосчитать. — Не сильно, но да, — Клэр чуть покачивает головой, когда осматривается по сторонам, понимая, насколько вчера была уставшей, что не брала во внимание окружение, а сейчас подмечает некоторую однообразность домов. Впрочем, слишком сильно от Нью-Йорка отличается едва-едва: такие же кирпичные дома с пожарными лестницами, закрытые и открытые небольшие окошки, переулки, громкие люди и проезжающие мимо автомобили. — Я должен был патрулировать улицы Бостона после выпуска из академии. Наверное, я бы знал каждый закоулок, — он задумчиво взгляд поднимает к верхушкам зданий. — А сейчас я не могу вспомнить, когда бы гулял по улице просто так. Хм. Это хорошо. Не успеет приесться, — ладони Леон прячет в карманы своего пальто и смотрит на неё. — Ну, выписывать штрафы гонщикам — не самая ужасная перспектива, к слову. Покатался бы так одно время, а потом мог бы пойти на повышение. Безусловно, до правительственного агента не дослужился бы, но был бы каким-то важным фараоном, — Рэдфилд отвлекается от рассматривания дороги перед собой и переводит взгляд на него. Пауза сохраняется, а затем Леон чуть щурится, как щурятся исключительные пакостники, что-то задумавшие. После он приоткрывает завесу тайны. — Мы идём в кафе-кондитерскую. Завтрак был проверкой твоего настроя к сладкому. Я получу заряд хорошего настроения, если закажу тот ежевичный пирог, — и можно вспомнить его довод касательно работы, но и здесь Леон отвечает фразой из прошлого: — Ты умеешь быть убедительной. Они проходят мимо какого-то торгового центра, а в глаза её бросается яркое зелёно-оранжевое пятно, вынуждающее за плечо оглянуться с неприкрытым любопытством. Столько раз Клэр мимо этих фотокабинок проходила, но никогда не придавала им должного внимания. Помнится, девочки с колледжа постоянно увлечённо рассказывали о том, что перед походом в кино умудрялись заскочить в такую и сделать несколько «отпадных» снимков. Это не интересовало её ни до происшествия, что перевернуло всю жизнь, ни после особенно. Если память её не подводит, то тянущиеся бесконечно занятия ей тогда казались сплошным испытанием, как и толпы людей, а о вспышках вирусов и речи быть не могло. Как и о веселье. Но сейчас можно. Определённо. Улыбка Клэр становится шире, когда она достаёт ладони из карманов, чтобы обхватить чужой локоть, притягивая ближе к себе, пока сама направляется обратно, возвращаясь к месту, которое они успели немного пройти. — Идём-идём, я побуду ещё немного убедительной. Возможно, Леон за голову скоро будет хвататься от её авантюр, но если им выпадает возможность побыть обычными и нормальными людьми, то стоит пользоваться ею на полную, игнорируя множество факторов, говорящих о том, что ничего из этого делать не нужно. — Нет. Даже не думай об этом, — Леон хлопает глазами, недоуменно чуть хмурит брови, взглядом разыскивает то, что стало причиной чужого интереса. Он напрягается в плечах и напрягает челюсть, кривит край губ и скептично оглядывает фотокабинку, смотря на Клэр так, как смотрят только снисходительные родители, порядком уставшие от проделок неугомонного ребёнка. Леон качает головой, молчит, с каждой секундой становясь выражением лица ближе и ближе к несчастному лимону. Страдальчески он смотрит на фотокабинку. — Это ведь не просто прогулка. Это — обещанное нормальное свидание, а люди обычно пытаются хорошие моменты запомнить надолго, — Рэдфилд отпускает чужую руку, когда они останавливаются подле этой небольшой фотокабинки, и принимается рыться по остальным карманам, пока в нагрудном не обнаруживает несколько центов, кои вкидывает в специальный разрез. Количество фотографий приходится выбрать вручную, поэтому пальцем она нажимает на шестёрку, ибо внесённая сумма позволяет сделать лишь столько снимков. Но и этого вполне достаточно. — Только после тебя, — издеваясь, Клэр придерживает длинную шторку, пропуская Леона первым, чтобы он зашёл в этот аппарат для пыток. — Ты правишь балом, — сдаётся Леон, фыркнув на приглашение. — Я никуда не убегу. Просто не критикуй меня в конце. — Я и не думала про критику, — секундно она хмурит брови, словно старается доказать серьёзность собственных намерений, но всё же расплывается опять в счастливой улыбке, когда заходит в эту «ужасную» будку следом, шторку задёргивает, а после тяжело опускается рядом, излучая при этом сплошную радость. В задворках души оседает дурацкое хорошее настроение, от коего ей никуда и никак не деться, ведь всё происходящее так глупо-глупо, но оно вынуждает её сердце биться быстрее, а дыхание прерываться время от времени, не вписываясь ни в один из стандартных ритмов. Ничего с этим поделать нельзя, поэтому приходится смириться и задуматься о том, что у них не более тридцати секунд для того, чтобы сообразить какую-то смену эмоций и позы, лишь бы не блистать однообразием шесть снимков подряд. Клэр в задумчивости опускает глаза ниже, но стоит случиться вспышке — до неё доходит, что отсчёт пошёл, поэтому на второй фотографии она выглядит донельзя удивлённой и несколько паникующей. К третьему уже проще, потому что смех опять прорывается, заставляет откинуться назад, прислонить к нему ближе, ловя несколько моментов для того, чтобы выдать искренний спектр счастья. Впрочем, Леон под конец тоже просыпается, оживает, снимает маску безразличия, заставляя перевести взгляд на него — его отражение в камере напротив подталкивает на это решение, — и опять встретиться глазами. Секунда. Где-то далеко тикает обратный отсчёт, будто намеренно подталкивая к таким неправильным, но желанным действиям. Вспышка освещает как-то слишком ярко, отвлекает от намерений, и всё-таки запечатлеет нереализованную решимость, отобразившуюся так глубоко в её искренне-влюблённом взгляде. Люди, что в друг дружке незаинтересованные, на свидания не ходят. А они, вроде как, пытаются именно его организовать, в жизнь воплотить, ощутить себя нормальной частью общества. Такие же, как и все, а не два изгоя с общей болью за спинами. — Вот видишь, совсем не страшно, — отвести взор приходится, силясь сдержать смущение внутри себя. Ладонь Клэр протягивает в сторону, вынимает длинную полоску с шестью чёрно-белыми снимками. Да, первые два и правда получились до ужаса скверно. — Делим пополам, чтобы всё было честно, — ленту фотографий она разрывает на две части, оставляя себе первых три снимка, а ему отдавая остальные три. Пусть иногда помнит о том, что может улыбаться, ибо ей труда не составляет в голове держать чужой улыбчивый образ. Подобную картину забыть невозможно, да и не хочется забывать, если честно. — Всё, выбираемся из этой камеры пыток, — шторка резко в сторону пальцами отодвигается, когда Рэдфилд поднимается на ноги и выходит обратно в мир, радуясь, что на улице чуть более свежо, чем там. Вероятно, ей хочется думать, что в какой-то момент воздух внутри накалился — когда кровь по жилам начинает циркулировать быстро, то любую минусовую температуру можно принять за жару, — заставляя слегка покраснеть в ушах и щеках. Клэр не знает, что творится у него в душе, терзают ли его подобные мысли, но не торопится и узнавать. Люди мимо продолжают идти, торопиться по своим делам, пока они продолжают держать неспешный темп. Чужих лиц та не замечает. Кроме одного-единственного, конечно же. — И логичный вопрос, но что у тебя за личные счёты с фотографиями? Несколько раз неудачно сфотографировали на документы, после чего у тебя возникло недоверие? — безобидный вопрос, подразумевающий такую же безобидную шутку. Как-то не слишком сильно хочется рвать его душу и воспоминания, если те связаны с чем-то неприятным, отчего градус шутливости задаётся моментально. — Нет, совсем нет, — прыскает Леон смешливо, качнув головой. — Просто я не фотогеничен. Назовём это так. — Нет, ты — дурак, вот и всё, — тихий смех опять с губ срывается, лицо у неё расслабляется, перестаёт выражать эмоцию напряжённости, а после вспоминает о чём-то, что улыбку на губах делает шире, заставляя ехидно улыбнуться, хитро поглядывая на человека рядом. — У тебя есть лицо, — Клэр вторит чужим словам и действиям, когда указательным пальцем показывает на собственную физиономию. — Красивое лицо. Поэтому не думай о том, что ты не фотогеничный. Я так не считаю, а если моё мнение хоть что-то для тебя значит, то будь добр принять его, как данность, ну и немного поверить моим словам, — она всегда страдала и страдает излишней прямолинейностью, что сейчас очень кстати, хотя в другие моменты тоже было бы неплохо проявить эту черту в своём характере; но прямолинейность не граничит со смелостью, они взаимозависимы — без одного другого не будет, поэтому и доводится злиться на себя из-за невозможности поставить точку в том, кем они друг другу являются. — Приложу все усилия, чтобы поверить, — обещает он, слабо улыбаясь. — Раз это свидание, то окажите мне честь, мисс Рэдфилд, — Леон тоже опускается до официальностей, играя с ней в эту игру, поэтому невозмутимо и галантно приглашающе чуть локоть в сторону отводит, жестом показывая, что он всё ещё не против, чтобы они прошли дальше так. — Окажу, мистер Кеннеди. Как я могу «не»? — вопросом риторическим она подтверждает свои действия, направленные на то, чтобы проскользнуть рукой под чужую руку, сцепиться изгибами локтей, а пальцы удобно уместить на плече, слегка сжимая ткань тёмного пальто. Вероятно, это со стороны выглядит по-дурацки, но ей определённо плевать на то, как это выглядит со стороны, когда есть даже такое кратковременное мгновение, разрешающее окунуться с головой в ту жизнь, которую проживают самые обыкновенные люди: без заговоров, без зловещих компаний, без восстающих из могил мертвецов, без необходимости бегать и скрываться от лабораторных изобретений, жаждущих свернуть тебе шею, сделав это так искусно, что воображения не хватит продумать до деталей. Плохого настроения у неё нет, впрочем, и быть не может, посему улыбка никуда не исчезает, покаместь они продолжают неспешно идти к тому кафе, куда Леон никак не мог зайти, явно пропуская сладкое удовольствие жизни; любопытно — настолько ли у него плотный график, что нет времени поесть или перекусить? Возможно, попросту свободных часов не хватает на такого рода вещи, которые вредны для его работы. Чужой снобизм немного забавляет, а вот вывеска с названием заведения мелькает аккурат перед глазами, намекая на то, что нужно затормозить и зайти внутрь. В самом помещении оказывается намного теплее, чем на улице, а ещё приятно пахнет сладостями, тотчас заставляя Клэр тяжело вздохнуть и подавить желание броситься к витринам, всматриваясь во все пирожные, кои там представлены. Шарф она разматывает, ибо становится немного жарко, а затем оглядывается по сторонам, подмечая в дальнем углу свободный столик, куда можно было бы и сесть. — Давай я пойду займу нам место, а ты пока сделаешь заказ? — взор та с выбранной точки переводит на Леона, пальцами едва-едва скользя вдоль плеча и делая это подсознательно, нежели намеренно. — Конечно, — отзывается он, кратко кивнув, глянув на пальцы её на его плече, и не сдерживается от ещё одного действия, накрыв их ладонью свободной руки. А после отходит, принимаясь выбирать им десерт повкуснее. Клэр подходит к столику, кой заприметила несколько минут назад, и опускается на стул, откидываясь на спинку. Обстановка в кафе вполне типичная — всё говорит о том, что это не вычурное место, куда приходят люди с хорошим достатком, дабы отдохнуть от других представителей социального статуса пониже. Нет, здесь всё просто и нет ничего лишнего. Приглушённая музыка продолжает играть, пока Клэр стягивает с шеи ленивым движением шарф, а после и куртку снимает, вешая ту на спинку своего стула, перед этим запихнув в рукав любезно предоставленный шарф, ибо более у неё вариантов нет, куда тот можно деть. Подбородок Клэр опускает на кулак, находя хотя бы мнимую опору, пока не без лёгкой улыбки на губах наблюдает за чужими действиями, особенно умиляясь тому, сколько времени Леон тратит на выбор, казалось бы, обыкновенного десерта. Ей абсолютно не принципиально. Он вполне мог бы позвать её в закусочную где-то возле дороги — и это тоже было бы самое восхитительное свидание, потому что важно не так место, где всё происходит, как важен человек, с которым всё происходит. — Чай принесут позже, — говорит Леон, подходя и присаживаясь напротив, ложкой скрупулёзно поправляя ягоды на верхушке пирожных, чтобы было более или менее ровно. — Здесь… — он оглядывается снова, но не для оценки ситуации и не для нахождения опасности, а для того, чтобы уже действительно осознать атмосферу окружения, — …уютно. Обычно я вижу совсем другие пейзажи. — Отлично, — дожидаться чая она не слишком-то и хочет, поэтому завидев пирожное, аккуратно выложенное на тарелку, берёт ложку и принимается портить красоту, однако с тем намерением, лишь порадовать уже свои вкусовые рецепторы. Свидание свиданием, а сладкого всё-таки хочется. — Здесь очень даже хорошо, ты выбрал отличное место, — кратко улыбнувшись и закинув в рот небольшой кусочек десерта, Клэр отводит взгляд в сторону, осматривая других людей, что проживают свою действительно беззаботную жизнь. Завидовать плохо, но контролировать подобное слишком сложно, посему в ней живёт ещё и тот червь, отвечающий за размышления о несправедливости. — Безумно вкусно, мне нравится, — пирожное и правда оказывается с нежным бисквитом, да и крем сверху отдаёт не просто ягодной отдушкой, но вмещает в себя кусочки ягод, намекая на то, что можно порадоваться натуральности продукта. — Думаю, от этого кусочка тебе вряд ли станет хуже, а работа никуда не денется. В любом случае, мы с тобой никому не скажем, что ты налегал на сладкое во время своего заслуженного отпуска, — в момент когда она мысль договаривает, официант им подносит две чашки чая. Вот теперь это и правда кстати, потому что сладкое излишней приторностью во рту оседает. — Славно знать, что не зря пришли, — на её слова о том, что они никому не расскажут про их маленькую шалость, тот тихо хмыкает. — О, спасибо, — усмехается он, с ложки поднимая глаза на Клэр, что со сладостью не церемонится. — Начал волноваться, что ты меня сдашь. Клэр понимает, что будет ещё лучше, если она скажет что-то хорошее. Что-то, что они вдвоём хотят услышать. И, пожалуй, это будет подходящим моментом. — Знаешь… — она начинает уверенно, не представляя, что хочет сказать, однако понимая, что нужно; и тотчас замолкает, потому что их небольшое пространство разрывает ужасный звук, глушащий даже спокойную мелодию. — Леон, тебе звонят… Три слова. Три таких дерьмовых слова. Внутри неё ещё теплится слабая надежда, что это случайный звонок, который ни с чем не связан, но Клэр иногда бывает реалистом, чтобы сейчас отложить ложку в сторону — звонко уронить на тарелку, — и раздражённо откинуться на спинку стула, сразу же скрещивая руки на груди. Она наблюдает за ним пристально. Он шумно выдыхает, кратко ей кивает и бросает тихое: «Прости. Секунду», отвечает на звонок, меняясь в лице. Леон снова в деле, снова в своём рабочем амплуа, с напряжённым взглядом, серьёзным выражением, не говорящим о нём ничего, кроме того, что он очень собран и спокоен. Никаких вероятных изъянов в виде улыбок или теплоты, с какой он всегда смотрит на неё. — Леон Кеннеди. Слушаю, — тот смотрит в пол, чуть хмурит брови, впитывает информацию, вникает сходу, это не случайный звонок, это самый что ни на есть рабочий. — Вам известно, что у меня отпуск? Леон не закатывает глаза, но оглядывается через плечо. — Сколько у меня времени? — он смотрит куда-то. — Вижу. Выхожу. Смешно то, что до этого момента она не могла полностью осознать, насколько сильно её раздражает этот отвратительный звук, намекающий на входящий звонок. Такое и раньше было, право. Но именно сейчас возникает необъяснимое желание вырвать мобильный из чужих рук, чтобы сказать о том, что человек не может сделать то, что от него хотят, ибо занят спасением собственной жизни, а если слишком нужно позаботиться о задницах других — ищите другого дурака. Конечно, ничего подобного не происходит, потому что она не дура, потому что прекрасно понимает необходимость этой работы, что бездушно у неё его забирает, позволяя наслаждаться только кратковременными мгновениями, кои им удалось провести наедине. Пожалуй, для их судеб почти полтора дня — это уже невероятная роскошь, о которой надобно грезить, при этом уповая на то, что следующая такая возможность выпадет чуть раньше, чем через шесть очередных лет. Нет, почему-то ей начинает казаться, что теперь так долго до следующей предполагаемой встречи ждать не придётся. Что-то поменялось. Что-то очень сильно поменялось, переворачивая обоюдное восприятие ещё сильнее, чем было до этого. Рычаг они всё ещё продолжают крутить, надавливая на тот попеременно, зная, что мост друг к другу всё-таки когда-то опустится, если приложить должное количество усилий. И это всё ещё очень даже неприятно. Впадать в какую-то истерику Клэр не собирается, как и не собирается устраивать показательную драму. Раздражение всё же остаётся раздражением — от него никуда не деться и не спрятаться, посему явная эмоция недовольства на лице залегает глубокой тенью, вынуждая уголки опуститься, убрав ту улыбку, что долгое время держалась без должных изменений. Она находит в себе силы взгляд перевести обратно на Леона, дабы подменить занимательную деталь: маски он меняет с завидным умением. В его обиходе их всего две: Мельпомены и Талии, однако те используются достаточно искусно, чтобы принять две противоположные эмоции за какой-то другой спектр, вызывая у людей сплошное непонимание. Но ей всё ясно и без этого: работа его — рыбья кость в её глотке. Будет ли она с этим спорить? Нет. Скажет ли хоть какое-нибудь кривое слово на этот счёт? Тоже нет. Будет ли она принимать происходящее, как какие-то основополагающие вещи, от коих невозможно убежать, как бы того ни хотелось? Определённо да. К сожалению, судьбы у них складываются не так просто, как того хотелось бы, но от этого появляется и желание стремиться хотя бы к чему-то, надеясь на то, что в конце будет достойная награда за то, сколько сил и терпения вкладывалось так долго. — Поступила новая информация. Должен быть там, — он встаёт на ноги. — Я и не сомневаюсь, — голос у неё звучит грустно, что удивляет даже саму Клэр; она-то надеялась, что в ней выдержи и притворства чуть больше, чем есть на самом деле. Я не сомневаюсь, что тебе жаль. Я не сомневаюсь, что ты этого не хочешь, как и я. Я не сомневаюсь, что ты тоже готов отдать всё, лишь бы остаться здесь и сейчас. И я не сомневаюсь, что у тебя нет абсолютно никакого выбора. Краткий кивок головы намекает на её слабое согласие и нежелание принимать происходящее, однако пора бы уже мысленно сделать себе пометку, что у них никогда не будет так, как хотят они вдвоём. Будет только так, как хотят обстоятельства вокруг, складываясь явно в чью-то чужую пользу, но не в их обоюдную. Леон сжимает губы в тонкую линию, мешкает, а после она подмечает, как ему приходится сделать усилие над собой, чтобы оставить ключи от квартиры на поверхности столика. — Вот. Чтобы ты могла забрать вещи. Можешь закинуть под дверь после. — Хорошо. Разберусь, — на отданные ключи смотреть не хочется, посему Рэдфилд этого и не делает, думая о том, что куда лучше было бы, отдай он их в другой ситуации, добавляя ещё и какие-то фразы о том, что теперь это не только его квартира, а уже их. Мечты мечтами, а реальность наносит решительный удар, целясь аккурат в солнечное сплетение. Дыхание от разочарования не перехватывает, но перехватывает от чего-то другого. Леон резко наклоняется к ней, обрамляет ладонью сторону лица невесомо, губами касается щеки. Он задерживает это касание. Он прикрывает глаза, позволяя дать секундам превратить его действие в самый настоящий поцелуй, что полон обещаний. Он ищет её взгляд и медленно-медленно отстраняется, но не до конца, он ощущает её дыхание, а ещё его губы непростительно близко. Действие. Одно-единственное действие, после которого Клэр косит взор в сторону, подмечая чужое лицо так близко к своему, что даже немного неловко становится; прикосновение тёплых губ к щеке вызывает приятное покалывание где-то глубоко, где у людей должно находиться сердце. Ей кажется, что если она ещё на несколько градусов повернёт голову в сторону, то обычным поцелуем в щёку их прощание не закончится, но она этого не делает, явно замерев на месте. Леон играет против неё её же правилами. — Запомни то, что я должен знать, — проговаривает Леон низким шёпотом, — я послушаю в следующий раз. Мы ещё обязательно увидимся. Запомнить? Запоминать не нужно, когда эти слова каждый раз возникают в голове, стоит только посмотреть на него. Молчание затягивается, а тепло от неё отдаляется, когда он всё-таки принимает решение покинуть кофейню, оставляя её сидеть в гордом одиночестве. Леон выпрямляется и быстро шагает прочь из заведения, скрываясь на осенней улице. Со стороны это, наверное, выглядит донельзя плохо: парень бросает девушку, прощается как-то нелепо, а после уходит быстрым шагом, словно не желая сгорать от позора на глазах у других свидетелей этого действа. Ну, хорошо тогда, что обычные люди никогда не узнают всей подноготной, ведь тогда их ситуация приобретёт краски самой настоящей трагикомедии. Леон носит маски поочерёдно, Клэр носит их вместе. Талия и Мельпомена налегают одна на другую, образуя уже грустную улыбку на лице, когда она подушечками пальцев касается щеки, где ещё несколько секунд назад ощущалось чёткое прикосновение его губ, оставляющее очень глубокий и памятный отпечаток. Каждый раз делая выбор в пользу этого героя-одиночки, она собственными руками подписывает себе либо смертный приговор, либо прокладывает путь к чему-то поистине прекрасному; слишком сложно судить о том, превратятся ли когда-нибудь «ты» и «я» в «мы», но к этому хотя бы стоит попытаться прийти, лишь бы после не жалеть об упущенных возможностях. Клэр старается не упускать ни одну из них, а между этим хочет создавать их намного больше, чем поможет предоставить судьба-злодейка. Подаваясь вперёд, Рэдфилд берётся за ложку и всё же решает доесть это пирожное, не находя в себе сил просто так оставить достаточно вкусный десерт. Либо купленная сладость правда такая восхитительная, что она готова есть её, невзирая на всю приторность, либо горечь во рту становится излишне невыносимой, поэтому нужно перебить её чем-то максимально контрастным, только бы не ощутить тошноту, подкатывающую к самому горлу. Ест та неспешно, даже какое-то время смотрит в пространство, расфокусировав взгляд, и вертит в пальцах ложку, но после делает глубокий вдох, принимаясь решать свою проблему с плохим настроением. Глазами Клэр цепляется за связку ключей. И смотрит. Смотрит. Смотрит. Да, она может их вернуть ему. А ещё может сделать дубликат, чтобы позже собрать почти все свои вещи, какие-то вполне забыв из-за того, что голова будет забита иными размышлениями, и оставить у него на кровати ключи и записку с вполне конкретным текстом: Я сделала дубликат. Может, как-то наведаюсь в гости, если очень повезёт застать тебя дома. Спасибо. Она оставит бумажку. Она уйдёт с тяжёлой душой, думая параллельно ещё и о том, как теперь необходимо будет выкручиваться перед братом, оправдывая свои предыдущие слова о необходимости скрыться на какое-то время. Но самая важная вещь, о которой Клэр будет думать всё это время — когда они смогут увидеться в следующий раз? И сколько придётся ждать до этого самого следующего раза? Впрочем, терпение — это всё ещё добродетель.