Посмотри на меня тёплой ночью

— Нам обязательно нужно выдвигаться в ночь? Неужели этим янки совсем там неймётся? — Попробуй высказать это шефу, а ещё лучше тому хмурому ковбою. Посмотрим, как быстро ты вылетишь отсюда. Упомянутый «хмурый ковбой», может, и не выглядит знатоком испанского, но у него было время (и прямая обязанность) пройти ускоренный курс по изучению банальнейших предложений для более успешных поисков. По предоставленной начальной информации совсем не стоило надеяться, что в глухой деревушке международный язык будет в почёте. Иными словами — знать предмет обсуждения местных блюстителей порядка никак не помогало. Все их разговоры сводились либо к желанию вернуться домой и провести время за телевизором и баночкой пива (культурный отдых, замечательное времяпрепровождение, ничего не скажешь), либо к промывке костей «проклятых янки», снующих тут и там, так и ещё и приславших всего одного человека в столь позднее время с требованием сопроводить туда, где в последнее время участились случаи пропажи людей. Да, их можно понять. Никто не любит работать сверхурочно, не правда ли. — Эй! — один из офицеров окликает его с другой стороны помещения, приходится приподнять голову и устремить на него взгляд. — Мы скоро выдвигаемся. Там паршивая связь, ты учти. Если есть с кем пошептаться, то лучше сделай это сейчас. — Учту. — Все они там такие неразговорчивые… Дальнейшее бормотание не доходит до ушей. Не то чтобы интересно. Леон чуть качает головой. Что странности для одного, то нечто нормальное для другого. Корпус национальной полиции навевает ему определённые воспоминания, далеко не связанные с обыденностями повседневной жизни копов. Ему потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть к толпам людей вновь. В какой-то степени он всё ещё ощущает себя оторванным от реальности, то и дело скользящий задумчивым взглядом по прохожим в метро, подспудно думая, что сейчас. Вот. В следующий миг один из сидящих людей задёргается в конвульсиях, рядом с ним находящиеся посчитают за сумасшедшего, наркомана, кто-то участливый протянет руку к плечу страдающего, а затем поплатится за своё неравнодушие впившимися в плоть зубами. В вагоне начнётся хаос, поезд продолжит ехать, а затем вся эта толпа заражённых выйдет на станцию. Ещё один хаос. Ещё одна вспышка. Ещё один ядерный взрыв. Леон моргает, избавляясь от навязчивых картин. Он стал замечать за собой, что те всё чаще рискуют превратиться в его любимое занятие в одиночестве. Занятно. Ему нравится оценивать собственные шансы на выживание в таких передрягах. Почти как русская рулетка. Два — ноль. Счёт в его пользу. Леон отворачивается к окну. Есть и другой сценарий. Опасность кроется в местах, какие ты ошибочно можешь принять за самые надёжные. Заражение в продуктовом магазине. Девочка дёргает маму за край платья, из подсобки выбирается заражённый. Агент должен быть готов к любому исходу событий. Убить родителя на глазах ребёнка — он искренне ненавидит эти меры. Но он все ещё должен быть к ним готов. Ему вбивали это успешно все годы тренировок. Стрелять в голову, не сомневаться, устранять угрозу. Не можешь спасти, то даже не суйся. Последний урок Леон не выучил, но некому оставить его на дополнительное занятие. Врождённую упрямость ничем не сломить. Он прислоняется виском к холодной поверхности. Пока он находится здесь, то дождь, встретивший его в аэропорту, успел закончиться. В сознании проносится недавно озвученный совет насчёт «пошептаться», и Леон рассматривает его дольше нужного, хотя мог бы отмахнуться (что все ещё правильное решение). Верно, упорство из него выкорчевать не смогли. Но вот снабдить замкнутостью, через которую едва ли проберёшься, оказалось просто. Кондор-1 имеет право поддерживать связь со своим «наводчиком» из офиса. На что имеет право обычный гражданин Леон? Есть у него… ещё одно странное увлечение. Когда заканчиваются мысли о мертвецах, когда больше нет сил из раза в раз крутить одну и ту же пластинку из высоко поднимающегося ядерного гриба, заставшего его в заброшенном мотеле, когда Марвин снова и снова получает пулю в лоб (нет, не одну, несколько, потому что Леон тогда слаб и безнадёжен, у Леона из прошлого ещё может трястись рука, а у настоящего — нет), то он думает о ней. О единственной ночи в своей жизни, так ни разу не повторившейся за шесть лет. Глаза его темнеют, поддаются пелене то ли глубокой печали, то ли наоборот, ведь лицо его, отвернувшееся от всех, приобретает странный меланхоличный оттенок, какой можно увидеть у людей, оглядывающихся на воспоминания драгоценные, но при этом всё равно принесшие им боль. Он помнит в точности до мелочей. Скажи ему вновь спроецировать чужое тепло сквозь ткань футболки не по размеру — он сделает это, не приложив никаких усилий. «Когда позовёшь меня на нормальное свидание, то лучше убедись, что в том месте не будет оживших мертвецов». Сколько месяцев он откладывает одно простое сообщение? И не то чтобы оно будет внезапным. Клэр наверняка успела привыкнуть к его редким «письмам счастья», как и звонкам раз в мучительную вечность. Он хотел бы давать знать о себе чаще, но чем дальше несётся время, тем призрачнее становится ощущение того, что они были связаны больше, чем парочка злополучных выживших. Время утекает сквозь пальцы. Леон не может собирать песок. Он чувствует себя всё глупее и глупее, не способный выразить больше, чем сухой доклад о своей не такой уж весёлой жизни. Однако. Пошептаться, значит. Леон прислушивается к гудкам. Было бы умнее учесть часовые пояса. Какими наивными были его о мысли о том, что наваждение, окутавшее его в ту ночь, завладевшее за всего три дня знакомства, рано или поздно бесследно исчезнет, как исчезает все хорошее в этой жизни. Как, впрочем, наивен он и теперь, не дающий этому чувству угаснуть с поразительной преданностью, каждый раз подпитывая его воспоминаниями, тревожа сердце и душу мыслями о том, что он мог бы сказать иначе, поступить по-другому. У них было так мало времени и простая цель. Теперь времени тоже не прибавилось, но ведь никто больше не гонится. Никто не держит у виска Леона дуло пистолета с угрозами (о, это просто хороший день выдался, обычно это его послеобеденный невинный досуг с десертом из сломанных конечностей), никто не вырвет ему пальцы, если он просто напишет. И он пишет. Ладно, правильнее, что он писал. Он старался поддерживать активно связь, он выкраивал крупицы свободного времени, он поднимался снова и снова, ломая себе спину каждый раз, когда майор цедил: «Ещё раз. Ты не сосредоточен, новичок. Или мне привести тебя в чувства?» Опять. Опять. И опять. До разбитых костяшек пальцев, до подкатывающей злобы за собственное бессилие. До измождения такого уровня, что Леон не может поднять тело на локтях, трясущиеся ноги не держат его, он валится, он ударяется щекой о пол и скользит взглядом по вальяжно расхаживающему туда-сюда Краузеру, качающему головой, ухмыляющемуся так мерзко, что желание плюнуть ему в наглую рожу пересиливает желание сохранить остатки гордости и следовать субординации. «Ты разочаровываешь меня, новичок. Твое выживание — это случайность? Или ты сделал хоть что-то достойное?» И Леон тренируется дальше. Леон задерживается дольше всех, он был лучшим выпускником полицейской академии, он был способным, старательным, здесь ничего не меняется, лишь опять проявить примечательные качества. Отжаться, пресс, пробежка, повторить. Стрельба, холодное оружие, рукопашный бой, повторить. Довести свои действия до автоматизма. Он проигрывает, когда злится, когда дает волю эмоциям и личному отношению к ситуацию. Нельзя. Тело — инструмент для победы, одно сплошное оружие, молниеносный анализ ситуации — такой же родной и привычный, как дыхание. Майор превращает их в машин, но каким бы старательным ни был Леон, как бы успешно ни парировал выпады ножом, он слышит одно и то же: «Ты все такой же, новичок». Леон не теряет человечность. Леон не перестаёт быть идеалистом, но успешно маскирует это. Ему так кажется. Она бы не хотела об этом знать. У него нет никаких аргументов в пользу этого предположения, но думать в таком ключе удобнее. Клэр рассказывает ему о своей жизни, о досуге, о работе, поездках, иногда о брате тоже, мелькающим в чаще всего ситуациях забавных, из-за чего Леон невольно начинает воспринимать грозного старшего Рэдфилда иначе. Он читает каждое ее сообщение по несколько раз, с безмолвной досадой подмечая, что не способен расписывать столько же. Ему не хватает мыслей. И свободы в словах. Постепенно, но верно их диалог превращается в монолог одной и редких отписок — они точно выглядят так, Леон ненавидит это признавать, как и писать их — другого. С возрастом все ухудшается, с течением времени все становится сложнее. Он упустил момент, когда мог написать ей: «Хэй, знаешь, я помню про наше второе свидание. Во сколько мне заехать и когда?» Он с пугающей смиренностью отсчитывает дни, когда она устанет от его молчания. Это же неизбежно, верно? Кто выдержит подобное отношение? Леон не питает никаких надежд. Он настолько облажался и неоднократно, что отвечать на ее последнее сообщение кажется насмешкой над ней же. Ещё бы через год ответил. А ему есть что. Опять посмеяться над ее братом, отметить, что было бы не менее оригинально, назови она кота Котом. Солгать, что у него все замечательно (два раза в неделю поход в бар). Ему не будет страшно получить от неё однозначное: пора завязывать с этим, Леон. Мы слишком долго страдаем откровенной херней. И этому совсем нет конца. Что, мать твою, с тобой не так? Вопрос, который справедливо задавать себе каждый раз, принимая какое-либо решение. Леон задаёт его ещё чаще. Когда смотрит в зеркало в очередное паршивое утро в своей не менее паршивой квартире, даром, что у него есть все материальные удобства, гордиться тут всё равно нечем. Заказывая ещё один стакан виски в баре, куда ходить ему гораздо привычнее и банально легче, чем ждать, когда четыре стены сомкнутся и проломят ему голову. Человек всегда ищет способ заглушить боль. Идея курения противоречит его моральным принципам, а ещё это вредно для его работы (не то чтобы его начальство сильно бы обрадовалось потенциальному выпивохе в рядах агентов, но он так редко получает возможность провести выходной в своём изощренном виде, что на это можно закрыть глаза). В баре играет музыка. Леон никогда не вслушивается в текст, он только ловит обрывки, а затем с мрачным настроением выдыхает: «О да, приятель, как я тебя понимаю», стоит лишь отметить, что певец надрывается о несчастной влюблённости, не способный признаться открыто о том, что он чувствует. Страдалец поёт об опоздании и ушедших годах, и Леон, сидящий дальше и укромнее всех, лениво подпирает висок кулаком. Он может сорить деньгами, покупая самые вычурные сувениры с тех уголков света, куда его закидывает работа и сумасшедшие ублюдки, то и дело не способные остановиться тогда, когда надо. Он может продолжать отправлять эти подарки, фигурки, что угодно, но это выглядит попыткой откупиться. И Леон ненавидит это тоже. Как по-детски. Как ребёнок, понимающий прекрасно, что он виноват, но не способный просто подойти и извиниться, решивший, что легче нарисовать картинку или ещё какую безделушку смастерить. В первые годы его жалкие попытки поддерживать связь таким образом, наверное, могли вызывать приятные эмоции. Внимание в целом приятная штука. А сейчас? А сейчас Леону противно от себя. Дай ему шанс, то он и рог единорога для неё разыщет, но объявиться на пороге самому? Не может. Не выходит. Ему кажется, что он успел узнать Клэр достаточно хорошо тогда. О её характере, манере поведения. У неё спокойный тон — таким же он был и в момент их надрывного и вынужденного расставания, но он слышит укор и осуждение. Он не видел её вживую ни разу с тех пор. У него есть призрачный образ, за которым он продолжает гнаться верным псом, не имея никаких шансов на то, что в итоге догонит. Гончих надо выпускать на охоту, чтобы они исполняли своё предназначение. Леон — сильное звено во всём, что связано с борьбой против биотерроризма. И при этом же он — слабейшее в вопросах устройства собственной жизни. Он не знает, что ему делать без команд. Он не знает как жить, он не знает, какие решения теперь будут правильными, потому что все, какие он принял до этого, просто ахуенно хреновые, загнавшие его в то состояние, в каком он находится уже шесть лет. Что ему нужно? Держаться за что-нибудь. За кого-нибудь, пока он ещё походит на живого человека. Я в дерьме, Клэр. В полном. Я не имею никакого права затаскивать тебя в это тоже. Если уж моя жизнь сложилась таким образом, то никогда не должна сложиться твоя. Прости, что твой голос — единственное, что мне нужно услышать прямо сейчас. У меня есть подозрение, что дальше может произойти всякое. Знаешь, мерзкое предчувствие. Как в Раккун-сити. В том и дело, что она не должна его понимать, ни при каких обстоятельствах не должна смиряться с тем, что между ними происходит сейчас. Леон крепко смыкает веки, слова понимания ранят, потому что за ними стоит пустое смирение. Бесцветное ожидание и, вероятно, полное разочарование в нём. Клэр будто бы и не ждёт, что он способен сказать ей что-то новое, внезапно объявить о том, что они наконец-то могут позволить себе больше, чем деловые и ни к чему не ведущие разговоры, когда один из них находится так далеко-далеко. Контракт Леона перечеркнул ему всяческие возможные надежды построить нормальную жизнь. Но такова была плата безопасности тех, кого он встретил. Леон не жалеет, что пошёл на такое — сделка с дьяволом, — Леон жалеет, что… у него не может быть нормальной жизни с ней. Клэр продолжает давать ему вторые, третьи, четвёртые, бесконечные-бесконечные шансы. Леон как полный дурак ими не пользуется. Ему и стыдно, ему и хочется сказать ей, что он больше не смеет никак её задерживать, поэтому, если у неё есть какие-то ещё планы, где ему не место, то ей лучше приступить к ним и перестать тратить на него драгоценное время и воздух во время бесед. Да, так было бы правильнее. Так было бы очень по-мужски, что ли. Леон никогда не пытался узнать у неё, чем она живёт ещё, помимо работы. Как странно, он досконально знает о деятельности и даже о том, где она живёт. При нужном уровне желании он может даже узнать точное расписание её дня, но это перебор. Единственный вопрос, который он не рискует задать: ты занята? И не в том смысле, что она работает без отпусков или у неё нет шанса с ним встретиться. Нет. ему интересно… интересно, получилось ли у неё хотя бы на несколько дней или недель встретить кого-то, кто смог сделать её счастливой более успешно, чем это пытается сделать Леон. Думала ли она о ком-нибудь ещё? Нашла ли нужного человека, способного дать ей весь мир и больше? Потому что Леон — нет. Наверное, он слишком занят быть её, чтобы переключиться на другую. Так думать куда романтичнее, чем горько признавать, что он и не пытался. Что-то случилось между ними в те три дня. Что-то, что оказалось достаточно сильным и влиятельным, чтобы закрепиться в его сознании, а не превратиться в авантюру без обязательств на одну ночь. В двадцать один Леон предполагал, что это пройдёт. Будет тяжело, но они оба вылечатся от этой болезни. Надо же. В двадцать семь Леон не вылечился. Время не вылечило, работа не вылечила, алкоголь — тем более. У его лекарства по-прежнему синие глаза, переливающиеся зелёным. На улице поразительно темно. Рассвет и не собирается вступать в свои права, и Леон мысленно делает равнодушную пометку о том, что погодные условия негативно скажутся на его поисках. Соваться в неизвестную тебе местность при плохом освещении — это ему что-то напоминает. Снова. Леон оборачивается по сторонам опять. У кабинета местного шефа полицейские жестикулируют в его сторону, он мог бы напрячься и прислушаться получше к тому, о чём они говорят, но Клэр всё ещё висит на проводе. Приоритеты предельно ясны. Молчание схоже с тем, когда ты понятия не имеешь, о чём говорить со своим дальним родственником. Неловко для обоих. Не то чтобы Леон когда-то проверял это на своей шкуре, но у него хорошее воображение. — …я тоже. Я… Леон несколько раз кивает, хоть Клэр и не может это увидеть. Кивает для себя, подбадривает себя сказать то, что на языке вертится. Раз уж начал, то будь добр закончить. Он отвык говорить о том, что чувствует. Никто на службе не лез к нему в душу, не пытался понять или разговорить. Здесь навык Леона копить всё в себе до последнего, не утруждая никого и ничего, приобрёл немыслимые уровни трагедии. — Я тоже скучаю. Ещё одна пауза в этом жалком театре. Ещё один вздох проигравшего. — Очень сильно. Сознание стреляет немедленным приказом. Это шанс! Лови его! — Клэр. Я должен сказать… — Эй, ковбой! Выдвигаемся! Вот зараза. Леон чуть опускает телефон. Реальный мир напоминает о своём существовании. Долг перед страной и президентом не будет дожидаться, пока он решит свои личные вопросы (ничего личного в его жизни не подразумевалось). Полицейский в очках намекающе звенит ключами от машины. Леон глушит раздражённый звук, отмахивается сухим: — Я иду. Дайте мне секунду. — Ну и дела, теперь-то он говорит. Пойдём пока в машину. Он провожает их взглядом, запоминая маршрут. Секунды тикают в его голове, время приобретает форму огромных метафоричных часов. Ему приходится попрощаться на ходу, быстро нагоняя своих попутчиков: — Я должен идти. Береги себя. Пожалуйста. Просто продолжай беречь себя.

***

На этот раз все будет по-другому. Вот, что обещает Леон. Ведь он изменился, верно? За столько лет люди должны неизбежно меняться, становиться мудрее, сильнее. Мотив изменений преследует его ярчайшими примерами. Закуривший умирающий Дон Кихот; он боролся не с мельницами, но со своей совестью. Он хотел поступить правильно. И Леон никак не может его осуждать, наблюдая за тем, как угасает чужая жизнь. И Леон ничего не может сделать, кроме этого. Леон снова не спасает. Обезумевший майор — создание прямиком из его прошлого. Тёмная сторона медали, искривлённое отражение в зеркале, обугленная часть монетки, мистер Хайд у доктора Джекилла. Краузер — это всё то, что потенциально могло зародиться в Леоне когда-то. Всё то, кем Леон никогда не хочет стать. Он больше не зовёт его новичком и вряд ли у него получится сделать это когда-либо снова, потому что Леон осознаёт значимость убийства наставника в своей жизни. Когда умирает он — следом и ученик. Финальный урок пройден, трофеи забраны. А иногда прошлое заглядывает к нему не для того, чтобы показать, что люди, которых он когда-то знал, тоже способны измениться. Это прошлое — красный цвет, расслабленный взгляд тёмных глаз, так и говорящих ему, что ей опять известно гораздо больше, чем ему — здесь для цели иной. Чтобы уже он убедился в истине настолько простой и чуть ли не в очевиднейшей вещи, что смешно становится от того, как в юные годы на него смогло это повлиять. От силы два часа знакомства и целых три дня — да, Леон, у тебя очень странная система привязанностей, но на многозначительное: — Может, тогда ты получишь то «приветствие», которое ожидаешь. Леон хмыкает. — Я не попадусь на один трюк дважды. Ада. У них никогда не начиналась история, имеющая право называться «их». Произошедшее слишком далёкое, запыленная книга на полке, доставать не хочется, вспоминать — тоже. Единственное, что Леон хотел бы отметить — отвратительное выходит свидание с человеком, если в итоге поцелуй достаётся другой. Больше он не допустит подобных ошибок. Иначе расценивать миг, заставший его врасплох шесть лет назад, не получается. Если она никогда ничего в это не вкладывала, то почему должен был начать он? Пусть считает его глупцом или тем, кто не смог докопаться до какой-то истины, у Леона нет, честно говоря, никакого интереса лезть в дебри чужой души. Остаётся лишь пожелать ей удачи самой не запутаться в расставленных ловушках. Ада говорит ему оставить девчонку, и Леон думает: «Клэр никогда бы так не поступила». Ещё одно доказательство, открывшееся в их разных подходах к людям вокруг — им никогда не было по пути. Леон осознаёт это так ясно, что даже не верится. Тяготящее его бремя спадает с шеи в виде кандалов. Ада отмечает: — Ты настроен решительно. — Я более чем. Неизвестно, она это про завершение его миссии или она снова узнала про него всё, что узнать было можно, оглядев с головы до ног. Известно, что если она появится на его пути, если она будет как-либо замешана в делах «плохих ребят»… ей лучше не питать надежд на его благосклонность. Ада оставляет за собой порыв ветра и горький привкус совершенного обмана. Человеческие чувства слишком важная и хрупкая вещь, чтобы ими так небрежно распоряжаться. Леон отворачивается от окна. Одна из дверей его возможного будущего успешно закрывается, но открывается уже другая.

***

— Можно задать тебе вопрос?.. — Уже догадываюсь какой. — У правительственных агентов могут быть отношения? — Не повезло им, если да. — Не будь таким хмурым, ты же знаешь, что я хочу спросить. — Не-а.

***

— И все же у тебя есть девушка. — Вот как. А она знает, что у неё есть я? — Не смейся надо мной! Ты просто… такой задумчивый. По-разному задумчивый. Мне казалось, что ты способен лишь на мысли о том, как нам отсюда выбраться, но это не так. Ты слово вспоминаешь кого-то… особенного?.. Взгляд другой. Мягкий. — Потрясающе. Это все? — Я права? — Все сложно. Это единственное, что я могу тебе сказать.

***

— Возможно… тут найдутся украшения… это же замок, причем такой роскошный. Представь лицо твоей будущей девушки, когда ты ей это подаришь, хах? Жемчуг, принадлежавший какой-нибудь испанской принцессе… — Я начинаю очень сильно жалеть, что ты получила ответ. — Ой, брось, Леон! Я наконец-то нашла тему, которая может тебя смутить.

***

— Как же… как же… т-ты?.. — хрипит Эшли, но ничего, это не беда, это не проблема, это — чёткий полученный приказ свыше. Спасти дочь президента любой ценой. Жизнью расплатиться он был обучен с самого рождения. Леон качает отрывисто головой. — Нет. Ты — приоритет. Я спасу тебя. На этот раз все будет по-другому. Вот, что пообещал Леон. Не думая, что в «другом» он вряд ли когда-либо оставался в живых. Либо его лимит везения исчерпан, либо смерть просто устала играть с ним в догонялки. Надо же, он всегда спасался от мертвецов и прочих тварей, но никогда ещё не… никогда ещё не смотрел на себя с перспективы того, кто может заразиться. Кто может оказаться по ту сторону. Это ведь не фильм с главным героем, способным справиться со всем и вся по велению сценариста и режиссёра. Несмотря на такие героические декорации, Леон никогда не видел себя в данной роли. Он делает то, что должен. Делал? Какое время к нему лучше применимо? Его взгляд — взгляд на две тысячи ярдов — направлен в никуда. Он далеко отсюда. Он не замечает, как с грохотом сползает со стула на пол. Закладывает уши. Чёрные линии расползаются по его лицу раскидистыми ветвями дерева. Тени. Они все прячутся за чёрными мантиями, они все склоняются над ним в одну некрасивую массу, пока он дышит через рот всё медленнее. Медленнее. Медленнее… Влияние паразита просачивается ему в мозг. Леон ощущает чужое присутствие. Леона затапливает в обманчиво тёплой и тёмной воде, наполняющей комнату, у него опускаются руки. Он опускает и голову. Пустая оболочка, но не тело. Ни вскрика, ни громкого вдоха. Почти тихая смерть. Разве не к ней стремится тот, кому терять нечего? Его нынешняя жизнь не стоит и гроша, даже дьявол не захотел бы ею перекусить на досуге. Новый пучок чернил расцветает на его скуле. Леон со свистом втягивает кислород. Знаешь, что? Давай выживем. Ты и я. Ты и я. Отрывки воспоминаний снова пролетают перед глазами. Всё как в книжках. Перед концом нужно вспомнить самые счастливые моменты, а они все связаны с ней. Её лицо, её улыбка, её излюбленное: «Знаешь, Леон». Знает. Теперь он так много знает, так много должен сказать. Леон сжимает руку в кулак, экран устройства освещает комнату зелёным. У него невольно дёргается уголок губ. Получилось. Каждый шаг даётся тяжело. Он помогает себе, придерживаясь за стену. Он ударяется виском об неё же. Никакого шёпота, никаких навязчивых голосов в его черепной коробке. Боль отрезвляет и дарит ещё спасительные секунды. В его сознании какофония из молитв, Леон молиться не собирался, но стена кончается и ему приходится упасть на колени, добравшись до заветной связи. Он опускает глаза на посиневшие кончики пальцев. О. Плохо дело. О, гляньте на меня, я погибаю. Ну ничего. Это не так страшно, пока он может говорить. Гудки. Второй раз за два дня, Клэр. Мне кажется, что я исправляюсь. Повесь трубку. Сделай это самостоятельно или дождись, пока ответа устанет ждать она. Не смей повесить на неё этот груз ответственности или чувство вины за то, что она не смогла оказаться рядом и как-то помочь тебе. Леон не просит помощи, его звонок — это последняя воля утопающего, а не надежда на то, что кому-то под силу его отсюда вытащить. В конце концов, он должен был умереть уже очень давно. Он слышит другой женский голос, будто бы зовущий его из комнаты совсем рядом, хотя он не помнит, как звала его мама. Он слышит прощание мальчишек из соседних домов, слышит свои шаги по ступеням, то, как он начинает скромно просить прощения за то, что задержался, нащупывая кнопку для включения света. Но он не успевает ничего включить. Его ладонь застывает на переключателе, а глаза смотрят перед собой. Перевёрнутый стол. Бледная торчащая рука. Вытянутые ноги. Каждый раз одно и то же. Он больше не помнит других деталей. Он не помнит, во что они были одеты, какие слова сказали ему утром, когда были живы, какие завтраки готовила мама и читал ли газету отец. Леон остаётся один. Замершим на пороге и не успевшим поучаствовать в казни тоже. Леон из настоящего смотрит на эти бледно-синие чернильные картинки перед ним, в трубку издав хрип заражённого. Наверное, тихая смерть — это всё же не для него. Наверное, он просто не может исчезнуть злополучным Леоном Кеннеди, не умеющим делать правильные решения, а только разочаровывающим и подводящим тех, кого никогда бы не хотел. — Это я. Шелест. Паразит резко стягивает ему внутренности жёсткими верёвками. Леон снова ловит ртом воздух, а продохнуть — никак. В висках — режущая боль. Кто-то с особым усердием впивает в него иголки. Кто-то берёт нож и разрезает его мозг на ровную половинку, как разрезают торт на семейный десерт. Знакомое ползущее чувство рядом с правым глазом. Он щурит его, потому что кажется, что он начинает слепнуть. Веко все того же правого глаза отказывается открываться полностью, и Леон задумывается о том, как сейчас выглядит его организм изнутри. Хуже, чем у курильщика или стоило пересмотреть свои взгляды? Если Клэр спросит, что с ним, то он не ответит. Он не хочет быть рядом с ней умирающим, он здесь, чтобы провести последние минуты своей по-прежнему не очень весёлой жизни с ней, притворяясь максимально неестественно и неправдоподобно, что он в полном порядке. У него получалось раньше, почему должно что-то измениться сейчас? Он хочет представить, что это просто их будничная беседа в четыре часа утра — опять забыл про часовые пояса, — ведь у Леона нет возможности позвонить ей в другое и более подходящее время. Да. Да, вот так думать хорошо. Она не видит, но Леон изо всех сил улыбку выдавливает, такую же кривую и поломанную, как и он сам. Как и всего его кости, в особенности позвоночник. Может и нет. Может, это лишь метафора к испытываемой им боли. Но он не умоляет господа её прекратить. Это просто не в его стиле. — Это Леон. Перед самим собой было бы благороднее пустить пулю в лоб (как часто эти мысли приходили к тебе в голову, Леон? Не ври себе. Ври кому угодно, но не ври себе, что ты якобы совсем не рассматривал этот вариант. Обрыв выглядит привлекательно, но сделать шаг вперёд на станции не для тебя, ты можешь помешать путям и людям, но в своей квартире это просто. Ты никогда не планируешь свою смерть всерьёз, но ты и не пугаешься мыслей закончить её на своих условиях. Это совсем не весело, Леон. То, кем ты становишься по-настоящему, оставаясь с не тронутыми травмами наедине. Совсем не славно то, что ты готов спасать всех. А кто… кто спасёт тебя?) — Я… — горько бы рассмеяться, что сказать желаемое у него выходит только сейчас. Что он много лет мог быть самым счастливым человеком на свете, её человеком, если бы ему просто хватило грёбаной уверенности. — Я приглашаю тебя. На ужин. Я приглашаю тебя на ужин. Леон жмурит глаза. Он не скажет куда, во сколько, в какую дату. Он уже сказал достаточно жестоких слов. Одно его приглашение — опять издёвка. Обещания от умирающего человека лучше никогда не принимать — не сможет выполнить. Леон роняет руку, что держала трубку, но успевает ее придержать плечом. Ему отказывают конечности, и любой нормальный человек закричал бы от ужаса и от осознания стремительного процесса парализации своего тела, но Леон кричать не может, он разговаривает с Клэр. Ему можно только панически собирать себя по кускам и спешить. Потому что он понятия не имеет, когда ему откажет уже сознание. — Кажется, я не смогу привезти нож, — кажется, я не смогу вернуться совсем. Кажется, я уже не жилец, Клэр. Он оставляет для неё крупицы информации, ужасающее прячет за будничным. Остаётся всего одно слово. Главное слово, оно обязано прозвучать с его уст. Всё тем же шелестом, вкладывая в него всю заботу, всю мягкость, всё то тёплое и светлое, что она всегда пробуждала в нём, стоило только представить заветный образ. — Прости. Свет в его глазах затухает. Что-то тяжёлое падает на пол. И наступает тишина. Он обещал ей, что у них всё будет хорошо. Тогда Леон во многом подразумевал их в качестве отдельных людей со своими жизнями и путями. Но когда он держал её за руку в том мотеле, когда он вновь вспомнил, что у них всё должно быть хорошо, он честно подумал, что они могли бы… могли быть настоящими ими. Леон продолжает нарушать это обещание, а надо было сделать всего ничего — быть рядом и откровеннее. Он прогнал её тогда в машине, посчитав, что так будет правильно. Он не был рядом с ней на том проклятом острове. Его не было рядом все эти годы, хотя он сам же говорил, что пока они вместе, то с ними ничего не случится. Клэр не заслужила ни на йоту ту боль, что он приносит ей своим существованием с момента их знакомства. Он часто вспоминал и свои слова, сказанные на эмоциях. Неужели разные жизненные пути — это то, что им двоим нужно?.. Когда людям плохо вместе, то им надо бы расстаться. А у них совсем всё плачевно — им и порознь заранее плохо. Его тело остаётся лежать там. Испещрённое чёрными вьющимися линиями. Его тело безучастно к повторным звонкам и тем более к тихим женским вскрикам: «О господи, Леон! Нет, нет-нет, ну давай же… я дотащу тебя, точно дотащу. Какой же ты тяжёлый!..» Его сознание дрейфует во тьме, пока женские руки каким-то образом — Эшли сама от себя такого не ожидала, должно быть, что это всё адреналин и жуткое желание помочь тому, кто столько сделал для неё и сам же говорил не сметь опускать руки — укладывают его на специальный аппарат по уничтожению паразита. Если ещё не поздно. «Нет, никак не поздно! Я тоже спасу тебя, вот увидишь. И её тоже увидишь. Держись, Леон!» Эшли — хороший человек и совсем не равнодушная к чужим жизням душа. Она выросла в золотой клетке, но не стала её заложницей. Эшли ощущает всё остро, чувствует сильно. И для неё истории должны заканчиваться обязательно хорошо, герои побеждают, злодеи проигрывают, влюблённые воссоединяются. И если таков её скромный вклад в последний пункт, то она с радостью нажмёт на кнопку, с сожалением поглядывая на трубку, оставшуюся лежать на полу. Она бы позвонила и сама, но номера не знает да и странно это будет выглядеть. Эшли заставляет себя взбодриться, хлопает по бледным щекам и нервно улыбается. «Ты сам. Ты сам ей всё скажешь, Леон», — не предполагает, а знает, с тревожным ожиданием смотря на его корчащееся тело на койке.

***

Леон дышит. Поразительно, он и забыл, насколько это может быть приятно. Леон дышит и наблюдает за тем, как целый остров гибнет под градом то и дело раздающихся взрывов тут и там. Он устало прикрывает глаза и молча запоминает момент, где солнце греет ему скулы, окрашенные волосы делает и без того ещё светлее. Вкус жизни сладок, когда знаешь, какова на вкус и гибель, хоть и кратковременная. Леон не скоро перестанет по несколько раз бросать взгляд на свои руки, боясь увидеть на них знакомые чернильные разводы. С ним на память об этих событиях останется и внушительный шрам, но они, как любят говорить в обществе, украшают. Леон рад быть живым. Ничтожность и бессмысленность его действий уступают место банальному тихому счастью. Эй, смерть. Это три — один. — Ты уже знаешь, что будешь делать дальше? — Я не строю планы так далеко. Но перед аэропортом… — Леон оглядывается на оставшийся позади остров вновь. Ни связи, ни телефона, ему бы поскорее исправить то, что натворил, страшно подумать, что успело произойти с ней, пока он молчал. — …мне надо поискать кое-что. Пора возвращаться домой. Леон знает, где его, но вслух не признает. Глаза раскрыть — и он понимает, что находится в больнице. У него нет привычки спать в самолётах — его откровенно напрягает перспектива спать в толпе людей, представляющих потенциальную опасность, ни одно людное место не защищено от биотеррористических атак, — но его неизбежно вырубает уже в машине по дороге в элитную больницу в Вашингтоне. Леон первым же жестом проверяет наличие пистолета под подушкой. Пусто. Это одна из его мер предосторожностей. Всегда носи с собой, всегда будь готов целиться в голову и никаких компромиссов. Леон разочарованно выдыхает, укладываясь на подушку обратно. Его окружают вымытые до блеска белые стены и такой же потолок, что кажется, что он даже в нём способен рассмотреть собственное отражение. Леон закрывает глаза, но тревога дёргает его — что-то не так. Он хмурится, оглядывая палату ещё раз, но зашедший врач решает поведать о его состоянии. Леон слушает вполуха, он жив, а всё остальное приложится. «И, конечно же, мы оповестили о вашем прибытии сюда ваше контактное лицо». Внимание резко возвращается к мужчине. — Кого?.. — глупейший вопрос, Леон. — Вашу невесту. А ответ и подавно. «Не хотите ли вы внести никого в графу ближайшего родственника? Эта мера будет полезна. На случай, если с вами что-нибудь случится». Леон не хотел. Ему было банально некого. С такой работой, как у него, он мог только мечтать, что никто и никогда не узнает, где его искать. Должное нужно отдать Ханниган, на протяжении их пока что ещё не такого длительного сотрудничества она показала себя как очень ответственного и квалифицированного работника. Одна из лучших поддержек, какая у него была. У Леона есть предчувствие, что с ней ему предстоит работать ещё не раз — и это определённо плюс. Но это все ещё не решало его проблему с родственниками и связями. Кто вообще может для этого подойти? Тяжело признаваться, но Леон не является человеком с огромным социальным кругом. Занятно, что ему и другом кого-то назвать трудно. А как же?.. Нет. Это… это совсем другое. Из него бы вышел просто отвратительный друг для Клэр, что можно наблюдать в их переписке, становившейся с каждым годом печальным зрелищем. А вторая причина заключалась в том, что Леон быть другом не хочет. Но и большим не получается. Ещё одна злостная ирония в его жизни, хомяк, бегающий в колесе наверняка чувствует себя лучше и успешнее, чем Леон, хотя судьба у них одинаковая — бежать так долго в этой петле, пока сил не хватит, либо ноги оторвут. — Невеста подойдёт? Это была шутка. Сраная шутка, но ему сказали, что да, более чем, раз всё равно рано или поздно отношения будут узаконены. Потрясающе. Давать заднюю было поздно, поэтому Леон внёс её имя и её номер. Последний он узнал чуть ли не с самого начала контракта, каждый божий день повторяя себе: «Сегодня. Я позвоню ей сегодня. Лучше вечером». Догадаться не так сложно, что эти мысленные заверения в реальность не превращались. Находиться в одной стране (в теории. Он помнит, что Клэр чуть не стала завтраком для африканского племени каннибалов), но так и не преодолеть барьеры. Леон моргает раз. Леон моргает два. Осознание грядущей и неизбежной встречи подкрадывается к нему в виде очень тревожного чувства. Черт. Вот же черт. Полное дерьмо. Предвкушение соревнуется с опасением. Конечно, он хочет её увидеть. Конечно, ему хочется знать, как она изменилась. Изменился и он. Но если… если изменились они оба, то… где гарантия того, что при встрече вживую они внезапно не разделят одно мнение? Неутешительное касательно их двоих. На письме и через редкие звонки было удобнее притворяться, разыгрывать роли тех, кем они когда-то и недолго пробыли. Посмотри он на Клэр, то узнает ли он её? Не увидит ли он перед собой всего лишь призрак той бойкой и решительной девушки, критиковавшей каждое его решение, но при этом даруя ему силы двигаться дальше? Леон не знает. Ему определённо нужна Клэр, как минимум — знание, что она жива. Нужна ли ему незнакомка, носящая её имя? Это работает в обе стороны. Нужен ли ей незнакомец? Потому что Леон больше не узнаёт себя в зеркало. Он вообще не знает, на кого он смотрит. Куда подевался огонь в глазах? Где находится могила новичка Леона С. Кеннеди, бросившего абсолютно всё и ринувшегося узнавать, что же случилось в горах? Оболочка его спаслась, а у разума — не получилось. — Как давно вы связались с ней? — тихо уточняет он, принимая сидячее положение. — Как только вас привезли сюда, мистер Кеннеди. Несколько часов назад. Пожалуйста, не перетруждайте себя. Ваши показатели в норме, но вы утомлены. «Это очень мягко сказано, док». Леон отвечает кивком, остаётся в палате один, сверлит кафель под ногами и кривит губы на белые тапочки. Как мило. Он знает, что с ним всё в порядке физически, он более чем уверен в этом, но всё равно тянет руку к груди, прощупывает кончиками пальцев очертания шрама. Леон дышит размеренно. Его проблема в голове. На самом деле, то все его проблемы исходят из неё, копошатся в большой куче, полнейшей неразберихе. Он хватается за одну из них — ему кажется, что кто-то всё ещё посторонний имеет право вмешиваться в его подсознание. Он все ещё ощущает то, как ползают по мышцам и венам мелкие твари, поднимаясь выше. Леон опять щурит глаз. Рефлекс. Привычка. Зрение успело восстановиться, но сопротивляться желанию протереть тщательно лицо и помотать головой — невозможно. Фантомное ощущение не покидает его, когда ты был одной ногой в могиле, то откапывать эту ногу придётся ещё долго. Леон помогает себе встать, отталкиваясь ладонями от койки. Упомянутые милые белые тапочки всё же приходится надеть. Он подходит ближе к окну, шторку убирает в сторону, вглядываясь в представленный пейзаж, словно она может пройти именно здесь, словно он сможет увидеть её заранее, подготовиться, отрепетировать какую-нибудь до безумия глупую речь. «Эй, привет. Я всё-таки жив». «Привет. Прости за звонок. Ложная тревога». Где-то в другом коридоре раздаются голоса. Леон списывает всё на слуховые галлюцинации на почве ожидания, но возмущённые голоса вместе с басовитыми суровыми ответами, которые не разобрать, не стихают. Догадка: «Её же не впустят», следом же: «Она здесь!» Она приехала. Несмотря на то, что у неё есть своя жизнь. Несмотря на то, что он никогда не приезжал к ней сам, не посетил ни один день рождения лично, отделываясь подарками по почте. Всё это характеризует его ужасным человеком, не заслуживающим её жертвенности и готовности оказаться рядом, стоило ему только сделать звонок умирающим голосом. Но то, что она всё же здесь… О боги, ему так повезло. И в момент просветления о собственном везении распахивается дверь. Леон моментально поворачивается к ней всем телом. Всё, что он хотел сказать, теряется. В мыслях больше нет никакого хаоса, только блаженная пустота. Клэр растворяет все его тревоги. Никто из них не отводит взгляд. У Клэр покрасневшие глаза. Слёзы или результат недосыпа? В обоих случаях Леон справедливо винит себя. Он порывается позвать её по имени, но не успевает. Он уже в ловушке её крепких-крепких объятий. Он шумно сглатывает. Он чувствует себя таким живым. И самое главное — ему нравится это делать. Жить, когда она держит его в своих руках. Так вот, значит, как ощущается настоящее счастье. У него быстрее бьётся предательское сердце. Прямо как тогда. Но тогда ему не хотелось тревожить его больше нужного, не хотелось разбираться глубже в причинах, признаваться себе в слабости, что на следующий день оставит после себя лишь дымку. Тогда — лучше было обходиться без ответов совсем, сейчас — Леон знает абсолютно всё, что прячет и что хочет сказать его измученное сердце, продолжающее свой ритм только ради неё. Это грустно, что у него не было ничего, кроме понятия о долге и размытой цели истребить все виды вируса, какие только могут изобрести эти больные научные фантазёры с манией величия и с — несомненно — печальной предысторией (наверное, у тех троих из испанской глуши она тоже была, как жаль, что Леон не послушал. Ну или как жаль, что тот же Саддлер до своей исповеди не дожил, превратившись в очередное непонятное скопление из заразы. Где-то уже такое было), но теперь Леон видит. Понимает. Живым стоит оставаться хотя бы ради того, чтобы снова увидеть её. Услышать. Коснуться и мгновенно ощутить себя в безопасности. Может, его тёплые воспоминания о ней оказались настолько сильны, что образ Клэр в качестве его спасительного острова не собирается рассеиваться. А может, что так всё и должно быть. Ей просто суждено оставаться его единственным спасением, потому что ничего другое и никто другой на Леоне не срабатывает. Достаточно снова ощутить её пальцы в своих волосах — и он расслабленно прикрывает глаза. Он готов простоять так долгими часами, изучая её заново. Непростительно то, сколько лет было упущено. Он мог застать все эти изменения сам, но он упустил все шансы. И совсем не ясно, какое количество упущенных ещё будет впереди. Радует, что его опасения не подтвердились, нет тут никаких незнакомцев, они — всё те же самые, по крайней мере, наедине друг с другом. Он не знает ни одних безразличных людей, которые бы продолжали объятия дольше положенного по негласному этикету. Со стороны, вероятно, они и правда похожи на влюблённых. Леон, как у него это уже заведено, совершенно не против. У неё прибавилось острых черт во внешности, она выглядит куда более женственно с их последней встречи, у него и тогда шансов было мало остаться в стороне, а теперь их нет совсем. Впрочем, с женственностью или без нее, Леон знает: это все ещё его Клэр. — Бесстрашного старшего Рэдфилда? Удивительно. По тому, что я успел прочитать о нём, то он тот ещё крепкий орешек. Странное чувство посещало его каждый раз, когда он как-либо контактировал с братом Клэр. Это было схоже на попытку выставить себя в лаконичном разговоре с лучшей стороны, будто он невольно и заранее искал одобрения у него, как это делают люди, знакомясь с родителями своих возлюбленных. Леон знает и то, что их у двух оставшихся Рэдфилдов теперь нет. Не та информация, которую хочешь узнавать вот так вот сухо из базы данных, так что он твёрдо решил никаким образом не дать понять, что ему всё известно. Такое надо раскрывать самостоятельно, в чувственных и честных беседах. Квартиру Леона можно назвать… минималистической. В ней есть всё для комфортного проживания человека. Она просторная, в ней дорогая мебель — если уж это так важно, на что сам её владелец относится крайне прохладно, — но в ней слишком много пустых пространств. Не так много картин и прочих элементов декора. Добивает и общая цветовая гамма. Какой человек может в теории почувствовать себя чуть-чуть счастливым в серо-белых-чёрных тонах? Леон и впрямь там редкий гость, его возвращаться туда не тянет, обустраивать как-либо — тоже. Не потому что он не любит или не умеет этим заниматься, как раз наоборот. В общежитии он был тем ещё заядлым фанатом обклеить стены плакатами, пристально следить за горшками с цветами на подоконнике и оставлять себе прикрепленные разноцветные бумажки с напоминаниями или просто подбадривающими словами. Сейчас его подбадривающие слова не написаны на жёлтых или розовых бумажках, а слетают с уст бармена, то и дело любящего рассказать о своих неудачных ставках. Нашёл куда деньги тратить. Леон не критикует, у барменов свои привилегии в этой жизни. Иными словами — Леон обходится без маленьких прелестей оформления. Украшать надо свой дом, а его у него… нет. Он ощущает себя чужим, где бы ни оказался. Неполноценным. Человеком, дрейфующим среди толпы, максимум которого это протереть пыль, если время позволяет. Оно и хорошо, что его отправляют то в одну точку карты, то в другую. Леон ухватывается за реальность только либо в моменты смертельной опасности, воюя с чудовищами, либо… рядом с Клэр. Третьего ему не дано. Когда Клэр исчезает из этого списка — а она исчезнет, это неизбежно и это чертовски больно, — то он остаётся только с одной доступной опцией. Очередная паршивая ирония. Парадокс. Так хотеть покоя в жизни, но сталкиваться с тем, что ты к нему не приспособлен. «До встречи». Леон кратко кивает на прощание — он приложит все усилия, чтобы оно было кратчайшим, — смотрит ещё несколько секунд на закрытую дверь, вспоминает, что дышать человеку полезно. Он дышит, боже, он дышит, словно всё это время его держали под водой, намереваясь потопить, а Клэр благородно открыла ему крышку глубокого и тёмного колодца, в котором он застрял, бессмысленно и безнадёжно всматриваясь в далёкое спасение. Она ушла, но она оставила его со столькими эмоциями, с бурей, которую Леону приходится старательно подавить. Получается впервые из рук вон плохо. Наружу просится мечтательная улыбка, но Леон борется и с ней, пытаясь спрятать, непонятно только от кого именно, если рядом нет тех, кто случайно может обнаружить его счастливый настрой. Будто если он позволит себе побыть в таком хорошем расположении духа, то мир либо схлопнется, либо его снова будет ожидать биокатастрофа. Леон ударяется аккуратно затылком об стену. Пробудившиеся в нём однажды чувства стали только сильнее. Они давно получили своё название, они перестали быть секретом, он не относился к ним со стыдом. Он относился к ним… со всей бережностью. Краузер говорил про слабости, Краузер нашёл мнимую силу, что не спасла его, он отказался от всего, что человек способен чувствовать, вырезал из себя, заменив честь безумием. Леон не таков. Леон благодарен вселенной или любому другому эфемерному явлению за то, что он всё ещё может испытывать. В том числе и к Клэр. Его сердце не закрылось, никогда не могло закрыться для людей, для нуждающихся, для неё. Его чувства к ней — доказательство, что он живой. Что с ним не всё потеряно, что рядом с ней у него есть шанс на ту самую спокойную жизнь, которая будет хотя бы немного походить на нормальную. Леон никогда не начинал играть в отрицание, но одна проблема всё же имеется. Очень серьёзная, мешающая ему переступить через границу. Он продолжает думать о том, как было бы лучше для неё за неё. Это бесперспективное занятие совершенно, но Леон иначе не умеет. Он хочет быть рядом, но одновременно он должен быть далеко, потому что рядом с ним может быть слишком опасно. Он не хочет причинять ей боль никаким образом, но при этом звонит ей, будучи близким к гибели, что является противоположной вещью к «не причинять боль». У него не получается найти баланс, и он зациклен на себе и своей не-идеальности, забывая, что у Клэр на это наверняка найдётся собственное мнение, а не то, которое за неё уже выдумал Леон. Но об этом после. Об этом не сейчас, когда он поворачивается к окну, и осень на улице не вызывает ничего, кроме ироничной мысли: «Моё счастливое время года». Он прислушивается ко звукам в коридоре. Тихо. Больше никаких споров. Видимо, у неё всё же получилось покинуть место без привлечения внимания. Вскоре раздаются шаги, но они вряд ли принадлежат Клэр, быстрые и уже совсем-совсем рядом, затем и мужской голос, спрашивающий что-то в стиле «Вы уверены?» Дверь в палату открывается снова, а следом и радостно-облегчённое: — Леон! — Мисс Грэм. — Ну нет, ты это сейчас не серьёзно. Он тихо прыскает. Нет, вообще не серьёзно, он не может думать ни о чём серьёзном, когда ему так легко на душе. Это… так странно. Ему кажется, что он настолько привык к этой тяжести, смирился с тем, что ничто не способно с течением времени хоть немного сделать его существование проще, а жизнь снова поворачивается к нему иным ракурсом. Так чувствуют себя счастливые люди? Так оно должно быть? Они оба садятся на больничную койку, как старые друзья, пережившие все тяжести вместе. Эшли выглядит здоровой, Леон придирчиво оглядывает её, боясь найти малейший намёк на душевный шрам, оставленный их приключением. Может, она научилась у него успешно прятать слабости, а может, что она всем сердцем рада оказаться дома и в цивилизации, вдали от фанатиков, желавших сделать её своим инструментом в глупой борьбе, настолько, что у неё нет времени терзать себя воспоминаниями. Они обмениваются дежурными вопросами, убеждаются, что оба в порядке. Эшли заискивающе щурится, чуть отодвигается, смотря на него по-новому, как на картину в музее. — О-о-о. — О? — Ты снова это делаешь. Выглядишь счастливым. Эшли по-доброму посмеивается над ним. Леон опускает и взгляд, и голову, хмыкает. На этот раз он не увиливает от замечания, как любил это делать во время миссии. — Потому что я счастлив. Эшли светится пуще прежнего. Редко встретишь таких людей, разделяющих твоё счастье с такой отдачей. Она аккуратно похлопывает в ладоши, она очень сильно сдерживается, чтобы не начать осыпать его вопросами сразу, играя в вежливость. В её возрасте самое время собирать влюблённые сплетни по всему университету, а Леон со своей историей просто удачно попадает под руку. Эшли не хватает надолго. — Она приехала? — Мисс Грэм… — Нет, даже не начинай, Леон. Ты обязан мне рассказать, что всё хорошо, я имею право знать. Я спасла тебя, помнишь? Женщины. — Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь. Я обязан сопроводить тебя к отцу. Сегодня же ты увидишь его. План понятен? — Ты всё ещё такой зануда. — Ты не первая, кто говорит мне это. Больница остаётся позади, когда им двоим дают и собраться, и покинуть ослепляющие белые стены. Леон не роняет ни слова в машине, смотря в окно, но не цепляясь ни за одно здание, мелькающее перед глазами. Он молчалив и в следующие часы краткой встречи, обходясь официальными и уважительными фразами о том, что это его долг. От Ханниган стоит ожидать звонка насчёт подробного доклада о встреченных видах паразитов, это поможет в дальнейшей борьбе. Леон мысленно отмечает, что знания Луиса пригодятся, он не будет забыт. По крайней мере, точно не им. Он не знает, увидит ли когда-либо Эшли вновь в обстановке хотя бы не такой формальной — желательно и не в стрессовой тоже, — но у него есть для неё напутствие. — Эшли. Она вопросительно попугайчиком клонит голову. Леон усмехается. — Никакой карьеры агента. Тебе всего двадцать лет. Тебе не нужно бежать и принимать выбор, решающий и определяющий всю твою дальнейшую жизнь. Тебе не нужно быть мной. Леон выходит из Белого дома, выдыхая и опуская устало плечи. Это чувство будет накатывать на него каждый раз при возвращении в родную страну. Он прислушивается к звукам мирской беспечности, оглядывается по сторонам — и не было как будто испанской деревни, заражённых жителей, огромной озерной твари. Мир продолжает существовать, люди продолжают жить. Водитель чёрного авто, привезшего их, протягивает ему сигареты, Леон молча отмахивается. Если не начинал, то и не надо браться.

***

Ему требуется секунда, чтобы вспомнить, что дверь открыта не из-за потенциальных нарушителей, а из-за приехавшей Клэр. Тихо, плавно, не скрипя и не шумя ничем по пути, Леон окидывает взглядом сначала гостиную. Диван пустует — что хорошо, ибо такой гостье спать на нём он не позволит, — а значит, что… Неужели?.. Дверь в спальню приоткрыта. Леон раскрывает её чуть больше, виском прикладывается о косяк и скрещивает руки. Ему нравится то, что он видит. Более того — ему нравится это на таком уровне, что он хотел бы видеть это каждый день. Ему необязательно даже находиться рядом с ней, ему достаточно знать, что она тут. В его квартире, в его спальне, в его мыслях и сердце. Он знает, что Клэр сильная, что Клэр — тот ещё боец, но когда она спит так крепко, укрытая одеялом, позволяющая расслабиться мышцам измученного лица, то Леон ничего не может поделать, кроме как хотеть защищать её. Он не смеет случайно её разбудить, сделать хотя бы шаг вперёд, тем самым спугнув наваждение. Он не подходит к ней и не поправляет заботливо упавшие на лицо волосы, он лишь вором — в своей же комнате — из шкафа забирает вещи и скрывается прочь в душе, закрывая дверь в спальню плотнее, не уверенный, что шум извне не разбудит её. У ветеранов Раккун-сити иногда очень сложные отношения со сном. Влюблённым людям свойственно делать сентиментальные глупости. Леон следует этой заповеди. Он не соврёт, если скажет, что последний раз, когда он готовил кому-либо, был именно шесть лет назад во время их выживания. Ситуация почти что повторяется, за исключением того, что рядом с ними нет Шерри. Он узнавал о ней недавно. Он готовил эту чёртову яичницу с беконом чуть ли не каждый божий день, доведя процесс до автоматизма, но сейчас это ощущается по-другому. Сейчас он… волнуется. Немного. Оставленным на шее полотенцем пройдясь по волосам, переворачивая на сковородке ломтики бекона, держа в голове мысль, что всё должно получиться максимально идеально и вкусно. Есть ради кого стараться.

***

— Что такой красавчик делает в одиночестве? Вопрос привычный. Он слышит его чаще, чем слова приветствия или банальное «как дела?», надо бы начать брать десять баксов за ответ и за любопытство, глядишь, разбогател бы быстрее. — Преданно думает о своей девушке. — Какая досада. Она сошла с ума, если бросила тебя одного. Заберут же. Острые ноготки постукивают по плечу, но он остаётся к этому равнодушен. Его максимум — жестом попросить бармена наполнить стакан ещё раз, надеясь, что молчание расценят за нежелание продолжать этот абсолютно ненужный диалог, где никто из них не получит желаемого. Но он, по крайней мере, получит отменную выпивку. Куда только катится жизнь. — Передумаешь быть преданным, я буду во-о-он там. Этой самоуверенности можно позавидовать. Леон кривит край губ, ничего не отвечает, делая именно в этот момент глоток. Он остаётся в одиночестве, дружище за стойкой потешается, что это уже в раз тридцать пятый, а он крепкий орешек. Леон считает это результатом своего самовоспитания. Мысль об отсутствии каких-либо обязательств вызывает у него отвращение, наличие незнакомых людей в своей квартире, что исчезнут под утро, вряд ли оставляя даже номер — мерзостное чувство, словно его окунули снова на самое дно городской канализации. Может, он старомоден. Может, он слишком наивен и тоже строит песочные замки с розовыми крышами-ракушками, считая преданность высшей благодетелью. Чёрт его знает, но он не собирается становиться инструментом для спасения от чужих демонов, ему бы, знаете ли, со своими разобраться и потолковать, чтобы перестали каждую ночь являться в кошмарах и прятаться в тени обычной мебели, вызывая в голове множество тревожных картинок. Леон уже один раз неплохо так обжёгся, ему резанули по светлым чувствам острым ножом, наглядно показали, что взаимность может быть обманчивой, а даже такое трепетное и светлое явление — как зарождающаяся симпатия — не побрезгует кто-нибудь использовать в своих гнусных манипуляциях. Леон крутит стакан, держа его навесу кончиками пальцев, и переводит взгляд на телевизор, где вовсю идёт футбольный матч. Леон не следит ни за футболом, ни за каким-либо ещё образцовым мужским видом спорта, ему просто нужно отвлечься и сделать вид, будто он тут не прожигает часы жизни на полную, мать его, ерунду. Наверное, надо сходить в другой бар, здесь он становится завсегдатаем. — Интересно, доживу ли я до момента, когда тебя отсюда уведут. Рассказать бедолагам, что виски — твоя девушка? Леон поначалу загадочно молчит, отпивает вновь. — Лучше доживи до того момента, когда мне больше не придётся сюда ходить. — Это непременно.

***

Наверное, это надо воспринимать либо как предостережение судьбы, либо как очередное испытание их двоих на прочность. Вселенная словно смеётся, говорит: «Ну и ну, вы хотели наконец-то чего-то конкретного и понятного в жизни? Ну уж нет, пройдите сначала это». Леон во многом человек сдержанный, но этой несправедливой ситуации удаётся его подкосить. Чёрт. Возьми. Он был так близок закончить их свистопляску. Ещё ближе он был к тому, чтобы получить право касаться Клэр так, как он хочет. По-настоящему, не надеясь на то, что подвернётся подходящий случай, что им двоим надо выискивать моменты, чтобы прятать очевидное. Его раздражение и досада читаются по тому, как крепко он сжимает кулак, умещая руку на спинке дивана, по нахмуренным бровям и напряжённому взгляду куда-то вперёд. Леон понимает, что момент упущен. Не понимает он, когда это прекратится, сколько дней ему теперь высчитывать, думая, когда третья — кажется, что их было гораздо больше — попытка будет уместна? Леон давит желание выругаться, телефонная трель капает ему на мозги, он очень надеется, что позвонивший человек остаток дня проведёт так же отвратительно, как сейчас вышла концовка очередной многозначительной ситуации между ним и Клэр. Кто бы это ни был. Совсем плевать. «Тебе это аукнется, дружище», — последнее, что успевает подумать Леон, прежде чем Клэр снова завладевает его мыслями. Весьма интересным образом. Да, Леон во многом человек сдержанный, но всему есть грань. К счастью Клэр — или к сожалению, — но он ещё сопротивляется, позволяет ей издеваться над ним — иначе эти игривости не назовёшь — так, как ей хочется, безнаказанно ставить его в тупик. Кровь приливает к щекам, горячее касание губ к уху — Леон рвано выдыхает. В один ритм вместе с очередным звуком надрывающегося телефона. взгляд затуманен, взгляд очень быстро пелена простого желания заполняет: обрамить бережно, но решительно прекрасное лицо, прижаться губами к её губам, потому что смазанные поцелуи в ухо — это, конечно, замечательное занятие, но не то, что ему нужно. Им двоим. Если он начнёт заглядывать дальше… если он хоть посмеет немного приоткрыть шторку того, на что пошёл бы, то это плохая идея. Это максимально плохая идея, ведь диван куда мягче его кровати для чужой спины. Леон по инерции ещё тянется за ней, когда та отстраняется, а чуть позже всё же смаргивает проклятое наваждение, трёт усиленно переносицу, приходя к выводу, что все его тренировки в прошлом преодолевать было куда легче, чем те пытки, что устраивает ему Клэр. Делает ли она это нарочно? Если да, то он не знает, чего та пытается этим добиться. Не стоит уповать на одну его выдержку, такими темпами её банально не хватит. Такими темпами он просто скажет, предупредит, как истинный джентльмен: «Если ты сейчас не остановишься — я поцелую тебя». И… ладно, может, ей лучше продолжать это делать. Он запомнит её напутствие. Придёт день — и он продемонстрирует все свои намерения и раскроет все свои чувства на тех языках, которые знает. Максимально наглядно и понятливо. Леон тяжело выдыхает снова. Две недели — если ничего не поменяется — обещают быть самыми тяжёлыми в его жизни и одновременно самыми лучшими. Подслушивать — плохо. Леон подслушивать не собирался, но так выходит, что они все ещё находятся в его квартире, а ещё разозлённая Клэр — понимает целиком и полностью — не особо старается спрятать от него содержание разговора со своим старшим братом. Так вот оно что, в голове невольно мелькает шутка, что брат даже на расстоянии ощущает, что с его сестрой может что-то случиться. Звучит так, будто Леон плохая компания, с которой лучше не связываться. Он переводит взгляд на телевизор, жёлтые человечки так и продолжают жить своей жизнью, вызывая внутреннюю неприязнь, а ещё желание выместить хоть на чём-то негативное чувство, поэтому Леон хмуро переключает канал как раз «вовремя». С лицом вселенской обречённости, Леон становится свидетелем не только чужой беседы, но и весёлой пляски на латинской свадьбе. Вы издеваетесь надо мной.

***

Когда он распахивает глаза, то понимает сразу. Что-то не так. В его спальне темнее обычного, он не слышит звука проезжающих машин за окном, а в Вашингтоне это часть повседневной жизни города. Леон приподнимается, щурится и всматривается за тем, что прячется за белой шторой. Ни огней, ни отражения, будто кто-то резко воздвиг кирпичную стену между его окном и улицей. Второе — тишина. Леон резко поворачивает голову, на другой половине кровати никого нет. Клэр задержалась? Или её что-то задержало?.. Опасения в голове зарождаются одна за другой, нет, она бы обязательно разбудила бы его, если бы случилось что-то ужасное. Он не зовёт её по имени в целях безопасности (если что-то всё же произошло), поднимается только-только на ноги, чтобы пройтись и проверить самому, но. Он встаёт и не может сделать ни шагу. Спазм проходится по ноге, мышцы каменеют, он сдавленно вскрикивает, горбится, почти что падает на пол, хватается за ногу. Боль слишком реальна. Он глубоко дышит, опускает взгляд на ладони. И неотрывно, пристально, беспомощно наблюдает за вновь расползающимися такими знакомыми чёрными линиями по венам. Нет. Не может быть. Он избавился от вируса. Он не мог… не мог привезти его с собой… он точно спас Эшли, он же точно был на той же койке, под той же операцией. Нет. Нет. Нет. Нулевой пациент — это он сам? Рациональных мыслей нет, вирус, которому требовалось два дня на то, чтобы завладеть сознанием несчастного, прямо сейчас со стремительной скоростью заползает ему снова в мозги, растекается по лицу, Леону это не остановить, Леон хватается за скулы, чувствует, как деформируется его сознание, чувствует, как вместо пальцев рук у него сворачиваются кости вместе, срастаются мышцы в новую изуродованную и гротескную конечность. У Краузера. У Краузера была такая же. Все смешивается. Но только не долг. Леон хватает второй рукой пистолет. Он на месте. Особенно хорошие агенты знают, что они должны сделать для своей страны и всего мира. Леон очень хорошим агентом слышит звук выстрела.

***

Он вскакивает с места, подрывается, вслепую ища опору, садится, дышит громко и часто, нервно и хаотично ощупывает руки, лицо, вглядывается упорно в вены, панически ожидая, что сейчас, вот сейчас опять проявится, всё повторится. В ушах звенит. Выстрел, что вышиб ему мозги, будто наяву случился. Кошмар. Это кошмар. Очередной. Леона прошибает мелкая дрожь, то в одном плече, то в другом. Вздымается и опускается грудная клетка. Дышать. Он в порядке. Всё в порядке. Ему совсем не хочется кричать. Ему совсем не плохо. Он в порядке. — Они не кончаются, — шёпотом, нервно дёрнув уголком губ, опустив взгляд на их ладони, поднять обратно на неё. — Они никогда не закончатся, — он жмурит глаза. Ему было всего-то двадцать один, он был совсем ещё юн, он должен был просто работать, должен был ходить по киоскам с новинками кассет, тратить деньги в игровых автоматах, наслаждаться этой лёгкой порой. Он не был готов, он и не должен был готовиться к такому ужасу. Ему было страшно. Конечно, ему было страшно, как и любому другому нормальному человеку. Он совсем не хотел умирать тогда, оставшись ещё одним безжизненным телом в коридорах. Один неосторожный шаг — и внутренности украсят стены. — Всё становится только хуже, — он всё ещё убивает больше тварей, чем спасает людей. Истребление целой деревни — это разве то самое, что он обязан делать, если записал себя в герои? Он не ищет лекарства или решения, он приходит, уничтожает, уходит и так снова по кругу. Нет никакого конца. Есть только тела, тела, тела, так много мёртвых тел за эти годы, так много незнакомых лиц. — Я становлюсь хуже, — он не спасатель, получается, что он — отлично обученное оружие. Не по статусу ему задаваться такими вопросами и погружаться в глубокие размышления о смысле своей нынешней жизни. — Я не знаю, сколько я ещё смогу, — он не знает, сколько ещё у него в запасе вот этой прекрасной веры в человечество и готовности помогать, бежать, нестись по первому зову, стоит только узнать о новой вспышке где-либо. Так же не может продолжаться вечно, он же не может быть всегда таким, поэтому и спрашивает себя раз за разом: когда ты сломаешься окончательно? Когда этот внутренний стержень уже не будет в силах дать тебе ещё немного смысла или причин продолжать делать то, что ты делаешь? «Прекрати жалеть себя, чёрт возьми. Кому ты всё это рассказываешь, гений? Будто бы она не знает, каково это, будто бы она не пережила то же самое, что и ты, а ты продолжаешь зацикливаться на себе несчастном», — осуждения шепчет неприятный червяк бесконечных сомнений. Леон с ним, пожалуй, отчасти согласен. Ему никогда не нужно забывать, что Клэр пришлось тоже тяжело. Он был хотя бы полицейским — на один денёк, — а она приехала из колледжа, чтобы проведать брата. Леон смыкает губы в тонкую линию стыдливо. У истории той ночи всегда два героя, две точки зрения, два события, переплетающихся между собой. Она права — он никогда не сражался с этим в одиночку, не он один пытается сделать этот мир хоть немножечко пригоднее к жизни. Леон всё ещё помнит про разницу в росте, поэтому он сползает ниже, так, чтобы уткнуться ей в шею, ощутить пульс, спрятать зарывшимся воробьём лицо. Эшли любила в шутку мимоходом назвать его то героем, то рыцарем. Если уж так, то за каждым таким героем обязательно должна быть хранительница. Клэр отлично смотрится в этом амплуа. «Отдыхай». Вот, что он слышит перед полным погружением в мир без сновидений. Такой взрослый человек, что так по-детски ищет покоя в тепле, что успело стать родным. Под одеялом тебя не смогут достать никакие чудовища — вот, что знает каждый ребёнок, такой бы мудрости поучиться и Леону. Впрочем, искать свой островок спокойствия никогда не поздно. И хоть у них двоих с островами сомнительные отношения, нужный ему найти удалось почти с первой попытки. Было бы куда грустнее потратить годы, не догадываясь о том, что счастье совсем рядом, как и тот самый человек. Он отдохнет, темнота сменится чем-то… светлым. Художник снова взялся за кисти, но на этот раз Леон не в своей квартире, он, честно говоря, понятия не имеет, куда занесло его сознание. Нет никакого чёткого сюжета, но волосы ему ерошит лёгкий ветер. Пастельно-голубое — это небо. Зелёный цвет — это трава поля и её шум. Где-то рядом точно должна быть ещё и вода, потому что Леон слышит крик чаек, оглядывается по сторонам, силясь примерно представить, где бы нашлось такое место, возможно ли до него разок добраться в реальности? Может, на душе стало бы легче. Леон вскидывает ладонь и прячет лицо от чересчур яркого солнца, в обычном сценарии оно бы непременно взорвалось, даря ему ещё один подвид кошмара. Но сколько бы он ни пытался в то вглядываться, солнце висит себе и висит, миролюбиво грея незнакомую округу. Его окликает женский голос. Он оборачивается мгновенно. Он знает, кому он принадлежит. Он не успевает разглядеть её лицо, но помнит красный цвет (её цвет. Он принадлежит ей, настоящий красный, не фальшивка, что попалась ему на пути), он помнит смешок. Естественный, правдоподобный, она и в реальности так посмеивается над ним и над его глупыми комплиментами. Она говорит: — Знала, что найду тебя здесь. А он, который он из реальности, говорить не может, сон успешно за него озвучивает реплику, и Леон невольно ощущает себя и зрителем, и актёром одновременно. Разница лишь в том, что он от первого лица за всем наблюдает. — Ты знаешь все мои маршруты. Не так уж важно, где же это «здесь». Не так уж важно, что сны, к сожалению, имеют те же свойства, что и кошмары: они не реальны и не вечны. Но… хорошие сны дарят на утро надежду, что его можно воплотить в жизнь. От этой мысли Леону спится славно до самого утра. До очень раннего утра. У него нет возможности посмотреть на время. Может, часов восемь, девять или десять. Последнее — сомнительно, две недели отпуска не учат тебя моментально забыть о режиме и необходимости быть готовым подняться в любое время. Часто бывало, что Леон просыпался ещё до звонка с информацией о новом случае и работе как раз для него. Дело не во вспышках заражения исключительно, иногда президентской семье нужна особенная охрана. Леон подходит под это определение. Он медленно открывает глаза. Приятная сонливость обволакивает ленивые мысли, взгляд скользит по светлой коже, от ключиц до подбородка, затем — к губам. Леон смыкает веки обратно, ему не нужно никуда собираться, бежать выполнять указания, он в кои-то веки имеет право просто… запечатлеть этот потрясающий в своём домашнем характере момент. Во сне он успел обвить её за талию, но Клэр не осталась в долгу: если Леон попытается покинуть кровать — чего он точно делать в ближайшие минуты или часы ни за какие коврижки не планирует делать, — то обнаружит, что на него по-королевски и вальяжно закинули ногу. Укрытые одеялом и обвивающие друг друга. Хах. Леон иронично про себя отмечает, что так делать могут только очень хорошие друзья, а затем сам же на эту мысль и морщится. Конечно, у него в опциях ещё есть вариант попробовать заснуть обратно, но тогда он не сможет как следует запомнить всё то, что испытывает сейчас. Ещё разок. Прислушаться к ощущениям. Её размеренное дыхание. Его рука, перекинутая через её поясницу. Это до чёртиков правильно, так и должно быть, Леон справедливо полагает, что если ему и даны руки на что-то, то не только для выстрелов мертвецам в голову, но и для того чтобы прижимать её как можно крепче и ближе к себе. Её голова наклонена к его, он чувствует не такую уж проблемную тяжесть на макушке, вспоминает, что перед сном она снова перебирала его волосы — успев приучить его к этому жесту ещё шесть лет назад, — но сейчас та рука расслаблена и лежит у него за спиной. Главное чтобы не затекла. В прошлые разы у него не хватало духу дотронуться до неё, но сейчас они уже друг друга касаются более чем, так что… игра стоит свеч. Леон любуется ею — нет, ему не надоест, — Леон думает: «Хэй, Клэр, тебе не кажется, что у нас слишком легко выходит делать то, что делают люди в нормальных отношениях?» Или, например, ещё: «Что-то я не припомню, чтобы у меня было подобное с первой девушкой. Не слишком ли поспешно считать тебя второй?» О боже. Аккуратно, медленно-медленно он приподнимает ту ладонь, что обнимала Клэр. Он тянет её к красивому лицу, заходит дальше, не касается поначалу волос, лишь в воздухе ведёт узорами, будто боясь прикоснуться к чему-то священному. Возвышенному. Чистому. Сокровенному. Леон простым жестом заводит локон за ухо, слабо улыбнувшись свои мыслям. Видь его Эшли, то не упустила бы возможность снова назвать его счастливее обычного. Он был бы таким, если бы… если бы каждое его утро начиналось так. В одной кровати с этой невообразимо прекрасной Рэдфилд, в которую он невообразимо сильно влюблён. — Тебе очень нравится это обращение, — прыскает не без иронии Леон, задумываясь, через сколько таких «мистеров Кеннеди» он забудет собственное имя. Если уж ей так сильно нравится его фамилия, то почему бы ей не примерить её на себе. Леону требуется секунда, чтобы переварить эту мысль и выругаться про себя. Дерьмо. Даже не думай об этом, даже не пытайся представить. Так точно сказывается, что в подростковые годы он как-то упустил абсолютно все возможности встречаться с девушками, гонять на велосипеде мимо дома приглянувшейся и мечтательно вздыхать на окна, то и дело придумывая, откуда взять деньги на кино и понравится ли ей сахарная вата. Типичные будни типичного влюблённого человека обошли стороной Леона. Все глупости в стиле «я смотрю на человека и уже расписываю то, как будет выглядеть наша свадьба» — тоже. Чёрт возьми, он не был таким в самых первых отношениях. Он вообще не помнит, чтобы ощущал себя полнейшим неловким идиотом (шахматы в канализации не считаются, Леон был раздражённым идиотом, как минимум, а это разные вещи). Он никогда никому не приносил завтраки в постель, никогда не спал с кем-либо в одной кровати настолько близко, и он никогда не искал в толпе такое до боли знакомое лицо, разочарованно тихо вздыхая каждый раз, когда не находил в конечном итоге. Самое настоящее ненастье.

***

Представлял ли он нечто подобное, вбегая в один из кабинетов в полицейском участке, запирая за собой в панике хлипкую дверцу, надеясь, что даст ему больше времени? Нет. Точно нет. Но она не покидала его и тогда. Она вынудила его оглядеться по сторонам, выдернуть из документов бумагу, найти ручку и быстро-быстро чуть дрожащими пальцами написать послание, которое она могла никогда и не увидеть, но Леону было важно его оставить. Для успокоения собственной души, что ему не было всё равно, что с ней произойдёт в этом проклятом участке, куда ему «посчастливилось» добраться первым. Грузные шаги не особо дружелюбного существа тогда донеслись из-за двери. Рядом. Задержать дыхание, замереть с этим клочком бумаги, замереть всем телом, прикидывая в голове, хватит ли ему несколько выстрелов в упор, а места, чтобы ускользнуть через проход? Шаги отдалились — Леон выдохнул затем, оставляя подпись и послание на самом видном месте, если судьба будет благосклонной и позволит Клэр сюда добрести (а она должна, потому что Леон ломом открывает все двери, убирает стулья, оставляет найденные ключи на столах, тягает упавшие шкафы, чтобы они не преграждали дорогу. Он мог бы всего этого не делать, но почему-то продолжает, уверенный в том, что у Клэр получится, никогда не уверенный ни в одном малознакомом человеке так, как в ней). Ему иногда казалось, что он слышит присутствие кого-то ещё на другом конце участка, но у него не получалось никак проверить свою догадку об их нахождении в одном месте и возможности пересечения. Когда за ним закрывалась одна дверь, то она открывала другую. Невозможность встречи в одном пространстве — это смешно и грустно. Как чудно, что у них получается идти вместе сейчас. Не две параллельные улицы, а одна. — Славно знать, что не зря пришли, — определённо не зря, ничего, что делается вместе с Клэр, он не может назвать зря. Дело уже даже не в пирожных — хотя, конечно, немного побаловать себя Леону удаётся целое никогда, — а в том, что они тут вдвоём. Всё вокруг мирно. Из колонок играет музыка из разряда прогулок по магазинам одежды, доносятся диалоги других людей, но Леон не вслушивается в их содержание, отламывая от пирожного кусочек, не спеша отправлять его в рот, словно борясь с последними соблазнами побыть не агентом, а обычным любителем сладкого. В своё время — всё ещё целых шесть лет назад и раньше — его нельзя было оторвать от ягодного мороженого. Пока все остальные веселились, то Леон, опять же, учился и трудился, выуживая очередную купленную корзинку с холодным десертом. Как видно, то покупать их осталось у него в привычках. — О, спасибо, — усмехается он, с ложки поднимая глаза на Клэр, что со сладостью не церемонится. — Начал волноваться, что ты меня сдашь. Верно, это его заслуженный отпуск. После всего увиденного дерьма, после всех потраченных патронов и нервных клеток на то, чтобы банально выжить и выполнить задания. Его работа неразрывно связана с убийствами и смертями невинных. Сюрреалистично то, что он может сидеть здесь и наслаждаться — стараться — моментом. Леон гонит эти мысли прочь. Ему казалось, что он уже перерос период синдрома выжившего, но оно всё равно иногда эхом отдаётся в сознании. «Вот ты здесь, а они нет», — шепчет это самое противное эхо. «Такова жизнь. Паршивая, но какая есть», — отвечает Леон, на этом заканчивая препирательства с невидимым соперником, пробуя подцепленный кусочек пирожного, поглядывая невольно в сторону окна. Недолго, его внимание всё равно неизбежно вернётся к Клэр. Да, кто бы мог подумать, но сладкое сладко, а пирожные всё такие же вкусные, как и в прошлый раз, когда у него была возможность их пробовать куда чаще. Леон справедливо решает, что добавлять сахар в чай — идея безумная. А ещё он не хочет повторять своих ошибок (лет в шестнадцать он купил себе торт. Сливочный приторный торт. Всё было бы хорошо в этой истории, если бы его бедная голова не решила, что запить торт ещё и купленным на днях какао будет круто. Вот они, ошибки молодости, о которых молчит большинство, Леон тогда тоже молчал — он был занят ликвидацией всех ближайших бутылок с водой). Воспоминание вызывает призрачную улыбку. Ностальгия делает так, что ты начинаешь смотреть на свои не самые грандиозные моменты под иным углом, более тёплым. Если он подольше покопается в подростковых годах, то, может, вспомнит ещё что очаровательно-наивное. Его ничуть не смущает молчание. Оно комфортное, по крайней мере, Леон очень ценит то, что Клэр с давних пор принимает его привычку к редким вставкам. Пока она в своих чувствах разбирается, то он же успевает помешать бесшумно чай, делая перерывы между ложками пирожного. Он начинает привыкать к обыденности происходящего. Он начинает думать о том, что ближе к вечеру они могли бы прогуляться в парке, всерьёз доехать до какого-нибудь памятника, поворчать на столпотворение в центральных районах или посплетничать о том, что Белый дом не такой уж роскошный внутри и не вызывает уже таких спектров эмоций, если ты ходишь туда чуть ли не каждый день. Опасно строить планы — чревато, что обязательно найдётся то, их нарушит. Так что Леон ничего не строит, он просто скромно желает, чтобы у них всё получилось, что бы они ни задумали. «Знаешь…» Что? Что он знает? Всё внутри мгновенно переворачивается, готовое слушать её, внимать ей, соглашаться с ней. Знает ли, что их чувства взаимны? Да. Наверное. Он очень верит в это, собирая доказательства то одним жестом, то другим. Знает ли он, что нужно сказать об этом и наконец стать хоть кем-то? Да. Но не может. Леон смотрит прямо, в его взгляде моментально вспыхивают надежда, что это то, что им обоим нужно, ожидание, жадность, о, вслушиваться он готов очень жадно. Ему звонят. Ему звонят? Леон моргает раз. Два. Леон следит за её раздражённой реакцией и сам бы очень хотел ударить битой по голове того, кто ему звонит. Не на смерть, разумеется. — Леон Кеннеди. Слушаю, — смотрит в пол, чуть хмурит брови, впитывает информацию, вникает сходу, это не случайный звонок, это самый что ни на есть рабочий звонок с указаниями, местом встречи, целью и необходимостью его там присутствовать. — Вам известно, что у меня отпуск? — им всё всегда известно, но его попытки выкроить себе дополнительные дни с Клэр прямо сейчас разбиваются о клише. Дело неотложное. Очень жаль. Вы всё возместите потом. Только вы знаете, что с этим делать. Надо же, хоть что-то он в этой жизни знает. Леон не закатывает глаза, но оглядывается через плечо. — Сколько у меня времени? — надежда не умирает последней. За окном он примечает вдали движение чёрной машины, похожей на ту, что привезла его с Эшли к Белому дому. — Вижу. Выхожу. Фразы чёткие. Фразы спокойные. Чеканятся монетками. Он отключается и руку под столом сжимает в кулак. Она же знает, что он сейчас скажет, верно? У него аллергия на это слово, на саму структуру предложения. «Мне нужно идти», — и все другие разновидности этой дерьмовой фразы, которые она уже от него слышала по тысячу раз. Леон обречённо принимает своё прошлое положение на стуле, он не снимал пальто, так что уже поднимается на ноги так, ища в кармане ключи от квартиры. — Поступила новая информация. Должен быть там, — он не оправдывается, он не хочет уходить, он точно не хочет разрушать их две недели. Но они оба знают, что такие случаи надолго, пока не уляжется всё. Леон сжимает губы в тонкую линию, мешкает, ключи давно нашёл, но не выкладывает их на стол. Машина на улице ждёт, он знает, но ноги приросли к полу. Леон делает усилие, оставляет ключи на поверхности. — Вот. Чтобы ты могла забрать вещи, — кто-нибудь, отрежьте ему язык, ему мучительно разговаривать об этом, — можешь закинуть под дверь после. Что теперь? Спасибо за то, что прилетела? Хорошо провели время, хоть и мало? Я опять испортил наше свидание? Злоба на самого себя — вот мотивация к действиям. Плевать на людей вокруг, плевать совершенно, они и не посмотрят на этот невинный жест даже. — Запомни то, что я должен знать, — низким шёпотом, — я послушаю в следующий раз. Мы ещё обязательно увидимся. Леон выпрямляется. Он не услышит то, что она скажет, потому что он шагает слишком быстро прочь из заведения, скрываясь на осенней улице, оставляя свой луч надежды в одиночестве. Сердце быстро стучит, он садится в машину, где его ждёт ещё один звонок, но уже от Ханниган. — Леон, где ты? — В машине. Уже в пути. Я не пропущу вечеринку, не беспокойся. Ханниган на той стороне хмыкает. — Без тебя не начнём. Что-то важное задержало тебя? Леон откидывается на спинку кожаного сиденья, провожая взглядом стремительно отдаляющееся кафе. — …осознание, что моя жизнь… начинает становиться лучше. — Весомо. Прими мои поздравления. — Спасибо. Конец связи. Леон опускает руку с телефоном, улыбнувшись грустно своим мыслям. Они обязательно увидятся. И он не обойдётся одним поцелуем в щёку.