НитьЯ

Музыку в колонках прикручивают, бешенный темп сменяется приятной отдышкой после активно проведённой работы, колотящееся в груди сердце понемногу успокаивается и бьется в своём привычном ритме. Парень немного сгибается в ногах и кладёт руки на колени, приводя в норму своё дыхание. Он поднимает взгляд и на переднем плане перед ним скатывается капелька влаги с волос, он машинально зачёсывает чёлку назад, переключая своё внимание на задний план. На довольную улыбку девушки, что смотрит на него. — Ты молодец! Делаешь прогрессы! — хлопает восторженно в ладоши она. — Всё в порядке? Как себя чувствуешь? Ничего не болит? Может присядешь? — сразу же суетится она рядом, кладя руку ему на спину и пытаясь перевести парня ближе к стене. — Всё в порядке, нуна. — смеётся он. И в подтверждение своих слов выпрямляется, и окончательно восстанавливая своё дыхание широко улыбается в ответ. — Не надо трястись за мной каждую секунду. С каждым занятием я чувствую себя всё лучше и лучше. Я практически перестал задыхаться как загнанный хомячок, — перечисляет загибая пальцы, — болей в груди уже нет, я не потею как свинья, после 15 минут занятия, ну и моё тело уже привыкло к таким нагрузкам и темпу! Девушка еще раз окидывает его взглядом, видимо, проводя свои, какие-то дополнительные, мозговые анализы, прикладывает руку к его сердцу, убеждаясь, что то уже успокоилось, и, удостоверившись что состояние блондина точно в норме, продолжает свои неозвученные мысли. — Прекрасно. Значит так, поговорим про успехи? — Поговорим про успехи. — он тепло улыбается и следует за ней на пол, по примеру, присаживаясь на паркет в позу лотоса, и укладывая голову на левое сторону, на оперевшуюся о колено руку. Когда-то папа говорил, что если человек слушает внимательно, то его голова всегда неосознанно склоняется вбок, как будто таким образом звук станет меньше рассеиваться и попадёт чётко в ушную раковину. Он понятия не имеет, как это работает, но сейчас и впрямь улавливает каждое произнесенное слово, более чётко. Это уже стало их традицией. Каждое занятие начинается одинаково: тёплое дружеское приветствие, обязательно узнать, как дела, как прошли те два дня порознь, была ли какая-то самостоятельная работа, если была, то какие вопросы, обсуждение, лёгкая разминка для разогрева мышц, ну и сама репетиция, или разучивание танца, в зависимости от того, на каком они сейчас этапе. А напоследок, также по классике, выслушать заключения хореографа и узнать о успехах ученика. Крохотный тусклый танцевальный зал уже привык к такому распорядку. И дружная компашка зеркал, которые распластались аж на две соседних стены. И мигающие лампы, которые настолько надоели, что часы занятий было решено перенести на дневные. И серые, с облопавшейся штукатуркой стены, которые нужно периодически просушивать, из-за постоянной влажности местного климата. И даже одиноко стоящий фикус, на широком подоконнике единственного в зале, увы, не панорамного окна, выходящего на стену соседнего дома. — Твоя техника… Я впечатлена, правда! Это что-то с чем-то. Учитывая сколько лет ты посвятил себя классике, бальным танцам! Там ведь нас учат чему? Держать всё тело в напряжении, ты — пронизан струнами, ты — канат. И люди настолько застаиваются в этом всём. Танец это вроде про пластику, а выходит, что про глину. Как её обожгут, такой она и останется. — грустно резюмирует девушка. — Да, я помню эти долгие тренировки у станка, прямую спину и вечно тянущийся носок, — лицо юноши трогает лёгкая улыбка, ведь каким сложным путь не был бы в процессе прохождения, всегда после — он становится сладким тягучим воспоминанием опыта. — Ты потихоньку искореняешь это! С чем я тебя и поздравляю! Твои голеностопы работают гораздо активнее, в них есть движение. Движения в рёбрах… ты заметил как хорошо ты отделяешь их от таза, как они существуют сами по себе! Ну ты просто змея ползучая! — посмеивается девушка, тыча своего ученика в бок. Блондин и сам это почувствовал. Эту новоприобретённую пластичность, это отделение одной части тела от другой, максимальную подвижность всего, чем только можно двигать, в своём теле. Он чувствует эти ощущения с каждым занятием всё больше и больше, и это не может не радовать. Это не может не греть и не трепетать душу. Ведь у него наконец-то получается. Получается возвращать себе прошлого себя. Пока достаточно медленно, с таким огромным перерывом, но ведь получается же! Всяко лучше, чем пять лет полнейшего застоя всех моральных и физических сил. Над моральными и сейчас всё ещё нужно потеть. Но уже всяко лучше. — Но есть конечно и парочку но… — затихает на фразе хореограф. — Без но некуда, знаешь? — ухмыляется. — Иногда мне кажется, что вся моя жизнь сплошное «но». Ты имеешь ввиду моё чувство ритма? То, что я не попадаю в музыку? — Да. То есть… и да и нет. Я не думаю, что дело в ритме. Мне кажется… Ты всё ещё ходишь на сеансы к психологу? Парень моментально закатывает глаза. Ну почему все, абсолютно все не могут отделить его бардак «на чердаке» от малейших недоработок, недоучиваний, недостаточного количества практики? Создаётся впечатление, будто последующий и каждый думает, что у него не может быть просто элементарно недостаточно времени. Обязательно акцентируются и приписываются беды с башкой. Такие вопросы должны вызывать… облегчение? Маленькую радость, что за него беспокоятся? Но от частоты их упоминания вызывают только раздражение, гнев и недовольство. Желание развернуться и закончить разговор. Желание и не разговаривать ни с кем вовсе, чтобы наконец это всё прекратилось. Как будто это не посеет за собой ещё больше вопросов. Он смотрит в окно, заламывая пальцы, и не торопится отвечать. На фоне кирпичной стены соседнего дома пролетают капли дождя с водосточной трубы крыши. Одна, вторая… пятая. Он досчитывает до сто тридцать седьмой, ровно две минуты и семнадцать секунд. Раньше он не может выдавить из себя ни слова. Знает, что если откроет рот, из него выльется только лишь брань. А Седжон вообще-то хорошая. Она ничего дурного и не думала. Она просто спросила. И она всё ещё ждёт. Две минуты восемнадцать секунд. — Да, хожу. Это как-то взаимосвязано? — без доли ехидства не получается. Не весь пожар потушен. — Я… Извини, я знаю, что ты не любишь об этом. — девушка мнётся, его тон спугнул её и она искренне сожалеет, что решилась спросить о таком. — Просто твоя спешка. Повторюсь, дело не в ритме. Не в чувстве такта. Оно у тебя есть, и оно у тебя развито просто прекрасно, но дело… Дело в тебе? — неловко поднимает глаза, отрываясь от своего излюбленного занятия терзания кутикул. — Ты у меня спрашиваешь? — господи, он опять это сделал, опять наложил на свой, казалось бы, просто вопрос, эту нотку издевательства. Она не заслуживает такого, она ведь хороший человек. Хороший человек, который вообще-то тратит на него своё время и знания, практически бескорыстно. — Нет, не спрашиваю, извини. — Прекрати извиняться, и просто скажи уже, что ты имеешь ввиду, — говорит он уже спокойным тоном, — хоть буду знать, что мне на следующем сеансе обсуждать с психологом, — не забывая поддеть и её, и себя. — Эта спешка, она у тебя в подсознании. Ты прекрасно понимаешь, что твои движения не накладываются на музыку, что они опережают её, но всё равно продолжаешь это делать. На автомате. Потому что подсознательно ты боишься опоздать. Не успеть это… всё? — Седжон снова становится неловко за свои вопросы и она моментально опускает голову вниз, добираясь уже до левой руки своими «всегда при себе» щипчиками. Ногти бездумно рвут кутикулу, где-то даже в кровь, но её вариант только такой. По-другому неловкость и нервозность ситуации не успокоишь. — Всё… Всё? Что ты подразумеваешь под всё? — больше похоже на реплику попугайчика, чем полноценный диалог. — Жизнь, Чимин. Ты как будто боишься не успеть прожить эту жизнь. Он осознаёт что задержался, когда подумав про две минуты и семнадцать секунд поднимает глаза на настенные часы, рядом всё с тем же окном. — Охх, мне надо бежать, меня папа, наверное, уже заждался там. — Спохватывается парень, буквально взлетая с места и забирая с подоконника свой смартфон с шопером. — Прости, Джо. Обсудим это в следующий раз, ладно? — Без проблем. — Девушка медленно встаёт с пола, пока он на ходу меняет пропотевшую футболку на чистую, повернувшись к ней спиной. Никакого стеснения, ведь как будто не она с ним всё детство, сначала в одном тазике, потом в одной речке, и вообще на бескрайних просторах океана, купалась. — До следующего занятия, Чимини. — И крепко обнимает, поглаживая спину. — Береги себя, и не бросайся под машины, пока бежишь к папе! — А ты не припоминай мне ошибки молодости! — кричит он уже из коридора, пулей вылетая из помещения. Чимин проносится три лестничных пролёта настолько быстро, насколько только позволяют ему лёгкие, но, к сожалению, их не хватает надолго. И уже на улице, первые метров пятисот он идёт с отдышкой и держась за сердце, пытаясь прослушать, когда же оно там успокоится. Спешить жить он, как же. А если не будет спешить? То сколько ещё моментов может упустить и попросту не урвать их, пока перед глазами пронесётся отмеренное ему время? Легко сказать… Не спеши жить. А сделать сложно. Сложно расслабиться. Сложно свернуть в это размеренное течение жизни. Сложно отпустить ситуацию и довериться случаю. Сложно приостановиться, успокоиться, замереть на мгновение, словить дзен. Сложно, сложно сложно! — Айщ, Чимини! За своими размышлениями он совсем не заметил, как добрался до кафе, что вообще-то находилось всего в паре кварталов от танцев. В паре кварталов в горку, но тем не менее достаточно близко. И как он только так быстро проскочил по возвышенному району? А ещё говорят не спешить. Спешка из черепахи кролика сделает. Глупые все эти, конечно, советы. — Сынок, ты опять заговорился с Джони, и думал, что опаздываешь. — Отец только добро посмеялся и взлохматил чёлку парня. — Всё в порядке, от того, что ты придёшь на десять минут позже, никто не обеднеет. А Джони вообще-то хорошая девочка, ты всё-таки присмотрись… — Никаких присмотрись, пап! Она мой друг детства! — теперь очередь младшего смеяться и потрошить причёску напротив всей десятернёй. — Я вообще тут подумал… Может, мне бросить танцы? ________________________________ — Никаких может! Юнги резко подрывается с кровати, в очередной раз цепляя лбом так неуместно висящую над головой полку. — Айщ. А вот она и его болезненная реальность. Без серых стен, окон, открывающих вид в никуда, глупых вопросах о спешке жизни, зато с идиотской полкой на расстоянии полметра от быльца кровати. И какой только дурак придумал так низко вешать полки?! Да, наверное, тот же, что и полгода спустя проживания в квартире, никак не может открутить и повесить её выше. — Ты не бросишь эти чёртовы танцы, как бы тебя там не звали, я всё никак не запомню! Если этот сценарий в моей голове, то я тебе не позволю. — И тебе доброе утро, шизик, — появляется друг в дверном проходе. — Давай умывайся и на кухню, я сегодня соизволил приготовить завтрак. — И исчезает точно также неожиданно, как и нарушил чужой монолог. — Завтрак… И на кой мне твой завтрак, когда у меня герой страдает?