sakura's

      В спортзале пахло свежей краской и морем мыла. С утра сюда завезли коробки с гирляндами и бумажными фонариками, а к полудню зал уже превратился в склад химических реакций радости: где-то замыкался провод, вспыхивала лампа, кто-то орал «держи выше», пока кто-то другой стойко держал стремянку.       Спортзал переставал быть спортзалом.       Он становился залом для танцев: чуть-чуть криво, чуть-чуть на скорую руку, но с искренним усердием многих.        Томиока-сенсей ходил между рядами, убирал с привычной методичностью свои канаты и маты — любимые, необходимые, неповторимые, самые лучшие. Один за другим канаты снимались с крюков и ложились в аккуратные кольца, маты складывались в пьедесталы, а на их место постепенно вставали бумажные шары с золотыми снежинками.       — Осторожно, сенсей, — протянула Кочо, стоя на ступеньке стремянки и поддевая гирлянду на самую высокую перекладину. — Не сместите ваш трон из матов. Народ привык видеть вас выше всех.       — Не мешай проходу, — спокойно ответил он, подхватив свернутый канат и перевесив его на плечо. — И не делай вид, что гирлянда сама поднимется.       — Она поднимется, если её попросить, — усмехнулась та и цепко пристегнула последнюю лампочку. — А вот вы, похоже, не справляетесь. Третий час таскаете свои коврики.       — Надо освободить площадку. На танцы здесь не прыгают по матам.       — А жаль. Было бы весело: вальс с переворотом через спину. Вы же это умеете, признавайтесь?       — Я умею убирать, — отрезал он, перенося стопку к стене. — И держать чистоту.       — Да-да, чистота — сестра дисциплины, — пропела она и наклонилась над коробкой с бумажными цветочками.       — Тогда и моя зона вам понравится. Смотрите: сакура.       Она вытряхнула на стол бледно-розовые ветви, которые мягко свисали, когда их закрепляли над входом. Свет, бьющий из окон, наполнял лепестки пастельной пылью. Узуй, объявив себя «хранителем эстетики», раздавал ленточки как боеприпасы, Кёджуро помогал таскать стойки, грохоча своим «уместно!» поверх любого шума, а Санеми бурчал в углу, делая вид, что охраняет стратегический запас бумажных скрепок.       — Гию, — Сабито крутил леденец и заглядывал на него с иронией, — хотя бы один фонарик на штабель матов. Иначе выглядит, как мемориал тяжёлой атлетике.       — Это склад.       — Сегодня это храм школьной симпатий и танцев, — вздохнул Сабито. — Храни мат в сердце, а не в углу.       Кочо улыбнулась, слушая их перепалку. Её радовало, как всё оживает: как воздух электризуется, как ребята бегают с венками, как девочки смеются у зеркала в раздевалке, как учителя — эти вечные хранители расписаний — становятся детьми при виде блёсток (Тенген всегда такой).       И всё же где-то внутри жила маленькая пометка: он, Томиока, по-прежнему здесь. От него пахло текстилем и прохладой, он двигался почти бесшумно и даже когда он молчал, казалось, что он что-то держит в голове — ровное и нужное, ну или нудное.       — Сенсей, — она спрыгнула со стремянки и облокотилась на коробку, — скажите честно: вы умеете танцевать? Или у вас и это «по журналу не отмечено»?       — Я не обязан участвовать, — он ровно поставил последнюю стопку матов. — Я обязан следить за порядком.       — Как скучно, — вздохнула она. — Хоть бы на минуту забыть, что вы айсберг.       — Айсберги не украшают залы.       — Но мешают прекрасным кораблям, — лукаво сказала она и ушла.

✮ ⋆ ˚✧⋆ °✩

      К вечеру зал засветился лампочками и сумраком одновременно — тот самый приглушённый свет, который делает лица красивее, а музыку — ближе к сердцечку. За пультом стоял Узуй, торжественно объявив себя «ди-джеем вечера», и к каждой композиции обязательно добавлял театральное «интро». Ренгоку раскладывал напитки (просто бутылки воды), Канаэ спокойной улыбкой тушила любой бытовой пожар.       Кочо-младшая поправила фиолетовую ленту в волосах, поправила бретельку, поправила улыбочку. Она шла мимо матов — теперь аккуратно отодвинутых к стене, — и столкнулась взглядом с Канатой из своего класса: высокий, вежливый, чуть склонённый, в основном тихий и незаметный.       — Кочо-семпай… — он смутился, глядя на ленту над входом. — Вы… очень красиво всё украсили.       — Украшали всем миром, — легко ответила она. — Но спасибо.       — Тут… — он на секунду потерял голос, — будут медленные танцы...       Она даже не поняла сначала, к чему он клонит.       Музыка уже отплыла к мягкой, лампочкам было уютно, и люди перемещались на площадку. Когда-то это было для неё просто: принимать приглашения, смеяться, закручивать локон и видеть, как мальчики багровеют с неё. Она позабыла, что всё ещё красавица школы, пока не увидела это в отражении его глаз. С этим Томиокой забудешь всё, даже тот факт, что тебя всё ещё обожает пол школы.       — А пошли.

✮ ⋆ ˚✧⋆ °✩

      Музыка текла медленно.       Каната держал дистанцию, как приличный человек и джентльмен. Он не давил, стеснялся, танцевал — деревянно. Шинобу чуть улыбнулась: танцуя так, она любила наблюдать за залом. Сверху свешивались фонари, кто-то смеялся, кто-то прятался в тени. Узуй подмешивал в плейлист нетрудный бит, Ренгоку покачивал плечом, а Сабито листал свой телефон, ловя редкие кадры.       И всё же взгляд Шинобу невольно искал у стены фигуру, от которой всегда веяло прохладой. Томиока стоял в полутени, очень мрачно и в его стиле. Он смотрел не на неё — сквозь зал, мимо, поверх, но не на неё. Но был миг — совсем короткий — когда его взгляд всё-таки лег на их парочку.       — Я уверен, ты ревнуешь, — тихо сказал Сабито, появившись сбоку, — но не могу этого доказать.       — Следи за входом, — равнодушно отозвался Гию, не меняя выражения лица.       — Я и слежу... — Сабито прищурился. — За тем, как ты делаешь вид, что не смотришь.       Тот не ответил. Но Шинобу, будто почувствовав этот невидимый разговор, повела плечом, и Каната мягко подстроил шаг. Она улыбнулась партнёру и… ловко, в такт, перевела взгляд к стене. Только носочек туфли чиркнул по полу — и хватило. Она видела, как Томиока сделал вид, что не смотрит. Вид отточенный: ровно туда, где никого, но на долю секунды — сквозь них.       — Всё хорошо? — шёпотом спросил Каната.       — Конечно, — также тихо ответила она. — Отлично ведёшь.       — Спасибо...

✮ ⋆ ˚✧⋆ °✩

      Музыка перелистнулась. Зал загудел громче, чем во время самой мелодии: разговоры, хихиканье, кто-то спорит с Узуй-сенсеем, что в slow-плейлисте «слишком мало эстетики». Каната бережно отпустил её руку.       Шинобу осталась ещё на миг и шагнула к стене — туда, где тише.       На лавке вдоль стены сидел Томиока-сенсей. Он держал в руках пластиковый стакан с водой и смотрел на площадку с тем особенным выражением: слежка.       Она не торопилась. Присела рядом, оставив безопасную дистанцию. Несколько вздохов — музыка дышала впереди, лампочки мерцали.       — Устала танцевать, — сказала она, объясняя своё появление.       — Замечательно, — он подвинул стакан, чтобы не мешал.       — Вы чего не танцуете?       — Не умею.       — Были бы вы моим одноклассником — научила бы.       Он не посмотрел сразу. Музыка накрыла короткую паузу, и казалось, что её слова просто зацепились за деревянную спинку лавки, чтобы повисеть там. Потом он всё же взглянул — коротко, почти мимолётно, проверял, не шутка ли это снова. И очень незаметно, едва-едва, угол его губ сместился.       Так, как улыбаются те, кто редко позволяет себе подобное: без демонстрации и самодовольства — просто мягко и на секундочку. Этой секунды хватило, чтобы лампочки над лавкой будто стали светить ярче.       — Где твой одноклассник?       — Мой одноклассник опоздал лет на пять, — ответила она, и уже сама чуть улыбнулась.       Сцена на площадке пошла дальше: Каната, танцевал с одноклассницей, Узуй сделал торжественный бридж к следующей песне, Санеми кого-то выгнал «за лишний блеск в глазах». А на лавке, между «чисто» и «красиво», случился крошечный, почти невидимый танец без шагов и правил — из трёх фраз и одной улыбки.       — Кочо.       — Да?       — Фонарик над входом повесь ниже. Будет мягче свет.       — Учитель эстетики теперь вы? Узуй-сенсей в курсе? — она приподняла бровь.       — Просто… будет лучше.       — Слушаюсь, сенсей.       Она встала, но не спешила уходить. Постояла, глядя на площадку, где музыка снова набирала людей, потом пошла к входу, поправляя ту самую ленту над дверью.       «Красивейшая сакура» — подумала она и тронула лепесток пальцем. Школьное мероприятие жило своей короткой жизнью, а где-то в тени лавки лежало тихое «научи меня», не озвученное.