Нас разделяет бездна

      Кэйа ушёл из лаборатории ближе к ночи. Всё это время они с Альбедо болтали обо всём, что придёт в голову: забавные истории с работы, мимолётные факты из прошлого, заумные разговоры об алхимии и многое другое. Им нравится общаться друг с другом. Можно даже сказать, их тянет друг к другу. Возможно, в этом есть небольшая заслуга их общего прошлого, но в основном это… что-то, что лежит гораздо глубже, где-то на уровне души. Наверное, обратись они к древнему искусству астрологии, им бы сказали: «Вы близки ровно так, как близки Ваши созвездия на небе». Так или иначе, тьма опустилась на землю совсем незаметно, и прощаться, честно, никому не хотелось, но Альбедо хотел ещё немного времени уделить работе, а Кэйа — сну, наконец. «Уж постарайся не засидеться допоздна», — сказал Альберих перед уходом, тихонько, по-искреннему, улыбаясь. Алхимик улыбнулся тогда в ответ. Однако, заперев дверь, он прерывисто выдохнул, хватаясь за грудь в попытке не свалиться в бессилии на пол. Весь этот спектакль — или не спектакль? — забирает все силы. Альбедо не хочет быть таким, он не хочет обманывать и искать выгоды в своих чувствах, но… не может.       Альбедо прекрасно знает, почему, и именно из-за того, что знает, ничего не может с этим сделать: ему приходится лишь безутешно рыдать после каждого разговора с Кэйей, не представляя, как с этим справиться. Ещё он знает, что для Кэйи это, верно, самая близкая дружба, а сам не находит себе места, потому что испытывает те же тёплые чувства, но не уверен в них до той степени, что отдал бы всё, лишь бы разорвать это общение, ведь понимает: ни к чему хорошему оно не приведёт.       Алхимик плетётся до ближайшего стола и падает на него спиной, затем накрывает своё лицо ладонями и, шепча под нос, проклинает себя. За каждую улыбку, за каждое двусмысленное словечко, за эту сраную прядь. Подгибая пальцы, он впивается ногтями в лоб и виски, едва не сдирая с себя кожу, и молит Архонтов, чтобы это прекратилось. Чтобы прекратился «Голос» в его голове, строго говорящий — нет, приказывающий — делать ужасные, противные вещи.

***

      Кэйа, на удивление, чувствовал себя достаточно живо. Вероятно, это потому, что сны о Каэнри’ах не посещали его уже как несколько дней и ночи выдавались вполне себе спокойными, однако, если задуматься, это случилось исключительно благодаря Альбедо. Возможность высказаться хоть кому-нибудь о своём прошлом без капли лжи сама по себе очень ценна, но понимание, с которым алхимик отнёсся к этой истории, поражало и при этом вдохновляло сильнее. Даже кажется, словно прошлое, связанное с Родиной, теперь не так сильно давит на Кэйу, а скорее согревает, подобно одеялу в холодную зимнюю ночь. Вспоминается всё больше радостных и приятных моментов, вырисовываются целые картины тёплых вечеров под «Солнцем», и они совсем не вызывают отвращения. Было в этом что-то странное. Чужое, можно сказать: так старательно Кэйа убегал от воспоминаний о Каэнри’ах, а теперь вдруг перестал. И всё же он едва ли об этом задумывался — да и надо ли, раз становится лучше?       Кэйа просто старался наслаждаться хорошим моментом, который едва ли мог стать чем-то большим, чем просто моментом, но всё ещё отчего-то радостным. Радостной для Кэйи была и другая вещь: чуть ли не ежедневные прогулки к кабинету Джинн, чтобы «отчитаться» по ходу выполнения своей миссии — на деле просто поболтать со своей подругой и отвлечься от гнетущих мыслей —, и прогулки эти в последнее время стали происходить всё реже. «Да… точно», — вдруг вспомнил Альберих, до этого безмятежно вышагивающий по улицам Монда со звенящей тишиной в голове. Он круто развернулся на пятке в сторону здания Ордена и тем же безмятежным шагом поплёлся к Ордо Фавониус, на деле не понимая, зачем идёт туда в очередной раз. Кэйа не расскажет Джинн ничего нового о миссии, он не поделится своими настоящими новостями, не раскроет секреты своего настоящего прошлого. Кажется, их дружба такая искренняя и правдоподобная, но до смешного построена сплошь и рядом на лжи по крайней мере Кэйи.       Не то чтобы эти мысли терзали Альбериха прямо сейчас, но очень часто он думает об этом, и с ответом вовсе не находится. Сегодня же день особенный. Практически радостный, если вспомнить.       Но почему тогда Кэйе жмёт в груди от вида Барбары, радостно махающей ему рукой? Всё ведь как обычно. Барбара, как и всегда, со всем своим добродушием встречает своих друзей, готовая поделиться любой значимой для неё мелочью, думая, что это может скрасить даже самый хмурый день любого человека, вовсе не ошибаясь. Именно так всё всегда и происходит: как бы ни было плохо Кэйе, он всегда улыбается от наивности и открытости Барбары, по-настоящему доброй к этому Миру. А сейчас что-то не так. Чувствуется лишь холод безразличия, медленно подмораживающий не только сердце, но и сознание: в голове стало ещё туманнее, чем до этого, как бы пусто.       И вместо улыбки Кэйа выдавливает только измученную ухмылочку, ограничившись скромным приветствием издалека, так и кричавшим: «Мне не до тебя», — но Барбарой расцененным как «прости, я сейчас занят». До чего же она наивна.       Молодым стражникам у входа в Ордо Фавониус капитан привычно кивает головой в знак приветствия, оставив их сегодня без парочки ободряющих фраз, решая пройти сразу в кабинет к Джинн. Через дверь, налево, снова дверь, теперь постуча-… Нет? Рука на секунду застыла, но только на маленькую секунду, что Кэйа едва это заметил. По ту стороны двери послышалось короткое «войдите».       — Доброе утро, Джинн. Так и знал, что ты тут с утра пораньше будешь, — вежливо улыбнувшись, лениво произнёс капитан, глядя на магистра.       — Доброе утро, Кэйа. Что-то случилось? — дежурно спрашивает Гуннхильдр, сонливо опираясь щекой на руку, на деле зная, что ничего, скорее всего, не случилось.       — Ничего, — игриво бросает капитан, убирая руки в карманы. — Просто хотел одарить тебя очередным отчётом, — Альберих хитро улыбается и холодно глядит, ожидая привычной реакции подруги.       — Правда? О, сэр Кэйа, удивите меня, — с явным сарказмом протянула девушка, невольно улыбнувшись. Одна и та же фраза почти каждый раз.       — На самом деле, в этот раз ничего, — пожимает плечами Кэйа, в этот раз не придумав никакой смешной шутки. — Просто хотел убедиться, что ты выспалась перед работой, а не как обычно. Впрочем… кое-кто снова поздно лёг, не так ли? — ухмыляется.       — А ты, как всегда, проницателен, — магистр хихикает, после чего утыкается в документы. Стало ужасно тихо: только шелест бумаги и редкая возня за дверью были слышны, но ни Джинн, ни Кэйа ничего не говорили, каждый думал о своём.       — Я работаю над этим делом. Просто… пока нет зацепок, — прерывает тишину Альберих своим виноватым бормотанием.       — Я знаю, — отрезает Гуннхильдр. Это не рабочее «я знаю», которое означает простую осведомлённость, а дружеское «я знаю», выражающее всецелое доверие профессионализму Кэйи; уверенность в его силах и вера в его успех.       — Хорошо. Тогда… до следующего раза, — Кэйа слабенько улыбается, делает лёгкий поклон и затем удаляется.       Лишь оказавшись за дверьми кабинета Альберих понял, насколько он стал безразличен — совершенно беспричинно и резко безразличен — к этому городу и его жителям. Теперь это ощущается острее, чем полчаса назад. Словно бы механически выходя за пределы города, Кэйа не чувствует от этого никакого прежнего трепета, совсем не предвкушая возвращения. На душе одно только Ничего. Всё из-за разговоров с Альбедо? Хотя… наверное, было бы эгоистично винить его в этом.

***

      Это было немногим после того, как Дилюк в очередной раз повздорил с Кэйей, чуть не подравшись с ним прямо перед Беннетом. Хотя, по правде, больше всего Джинн запомнился совет: »Посмотри на него со стороны». И с того дня она стала усерднее придерживаться его, возможно, даже слишком, потому что в какой-то момент она начала снова держать дистанцию от Рагнвиндра, при каждом удобном случае увиливая от разговора. Она не хотела причинить боль, но и пока не была готова встретиться лицом к лицу со своими переживаниями и уж тем более обсудить их… вот так.       Всё оставалось таким до некоторого дня. Тот день был в точности такой, как и все прочие: он был солнечным и ветренным — это привычно для Монда —, спокойным, несильно загруженным работой. Это не была какая-нибудь особенная дата или праздник. Можно сказать, было даже скучно. И в этот день случилось то, что было бы привычно всем другим подобным дням.       Разговор. Не раз и не два Джинн начинала с Дилюком один и тот же разговор, обречённый закончиться всегда одинаково и никогда ничем хорошим. Он был о Кэйе. Гуннхильдр понимала того, прошлого Дилюка, который от терзающего его отчаяния был готов проклясть кого угодно, лишь бы освободить себя от тяжелейшего груза потери дорогого человека, но совершенно не понимала нынешнего Дилюка, продолжающего пронзать взглядом и ранить каждым своим словом Кэйу, просто оказавшемся не в то время и не в том месте. Ужас, застывший на лице юного капитана, и по сей день не выходил из головы, но ярче был изуродованный ненавистью образ Рагнвиндра: и даже сейчас этот образ давал о себе знать.       — Прекрати. Хватит так к нему относиться, — точно, подобно острому лезвию ножа, в очередной раз отрезает Джинн, когда речь заходит об Альберихе.       — Прекратить — что? Пытаться добиться от него хоть капли правды? Относиться к нему так, как он сам того заслужил? Хотя, по честности, я ещё сдерживаюсь. Тебе даже стоит сказать мне спасибо, — мгновенно вспыхивает Рагнвиндр, никогда не желавший развивать подобные разговоры в длинные обсуждения, ведь всегда это кончается громкой ссорой.       — Заслужил?! Чем? Давай, скажи это ещё раз! — оборачивается Джинн в одно резкое движение и выкрикивает Дилюку прямо в лицо.       — Хватит верить в его невинность! Ты ведь знаешь, я своими глазами!..       — Да ну?! — выплёвывает Джинн, испытывая не то отвращения, не то злость. — Я тоже! Я видела своими глазами его состояние и твоё зверство, с которым ты на него набросился в тот день! Я была рядом с ним каждый хренов день, моля Архонтов хотя бы об одной спокойной минутке для него! Думаешь, что Крепус не был ему дорог? Правда в это веришь?!       — Не верю, а знаю! И это знание унесу с собой в могилу! — прорычал Дилюк, бросившись к двери: лишь бы побыстрее уйти отсюда и от этого разговора. Один и тот же. Каждый раз. Всегда.       — Почему ты так упорно веришь в придуманную собой сказку? Почему? Скажи!       — Сказку?! Я видел. Понимаешь? Видел! Я лишь верю своим глазам. А ты веришь бредням, которых наслушалась от него, — прямо перед дверью Дилюк обернулся и выцедил эти слова сквозь зубы. В его коротком взгляде чётко читалось оскорблённое «разговор окончен». И Джинн практически что решила не продолжать, но кое-что на языке у неё всё же вертелось: неосязаемое, при этом ужасно оскорбительное, что не следовало бы говорить, но сказать так хотелось…       — Не уверена, что полюбила тебя не из жалости.       Посреди громкой ссоры воцарилась тяжёлая тишина. В комнате повисло такое же чувство, которое испытываешь в ночном музее: холод и отсутствие людей сливаются в одно абстрактное «ничто», которое можно было бы назвать одиночеством, но им оно не является. Это нечто большее, просто «ничто». Дилюк застыл, открывая дверь, он едва дышит, силясь понять: не послышалось ли ему? Вдруг он что-то не так понял? Но с каждой следующей секундой где-то на отдалении сознания становилось всё более тошно, внутри в один крупный клубок вились нити отвращения, тоски, злости, отчаяния… Почему? Почему всё так?       А Джинн просто ждёт. Она ещё не поняла, рада ли она тому, что смогла сказать горькую правду, или всё-таки жалеет об этом, но ясно, что уже поздно и пути назад нет.       — Что? — одними губами шепчет Рагнвиндр и поворачивается только головой. — Что ты сказала?       По коже у Джинн от этой фразы прошёл холод по коже: что-то вроде страха. В одно мгновение Дилюк переменился из обыкновенно пышущего гневом человека в человека, одновременно отрицающим происходящее и пронизывающим насквозь одним только своим присутствием. А в горле встал ком. Нужно продолжить этот разговор. Джинн уже подняла эту тему, и бесследно это точно не пройдёт: так что лучше обсудить это сейчас, чем оставить всё в подвешенном состоянии, — и всё же не выходит сказать ни слова. Та уверенность, с которой Гуннхильдр высказалась пару мгновений назад, испарилась, оставив просто прежний страх.       — Повтори, — так же шепчет Дилюк, в надежде услышать что-нибудь вроде «прости меня, я сказала это на эмоциях, я так не думаю», но по лицу Джинн он видел, что это не так. Это не было ошибкой. Не было уколом, брошенным в сердцах.       — Ты всё правильно услышал, — тихо подтверждает магистр опасения Дилюка. Его сердце пропустило удар, а по телу разлилась жидким льдом слабость, отчего Рагнвиндр едва ли не повалился на землю, лишь чудом удержавшись на ногах. Ему стало плохо не столько от неожиданности — нет, на самом деле, Дилюк об этом уже задумывался, пусть и в самых тёмных глубинах своего сознания, о которых он сам едва ли знал —, сколько от обиды. Правда ударила по нему слишком жёстко. Джинн ударила слишком жёстко.       — Значит… — Рагнвиндр откашливается, заметив странную хрипоту в своём голосе. — Значит, всё это… эти годы… жалость? Я ведь правильно тебя понимаю? — рука сама по себе сползла с дверной ручки, теперь беспомощно свисая. Взгляд до ужаса остекленел, как у мёртвого: будто можно назваться живым после слов, жестоко вонзённых в искренне влюблённое сердце, наивно открытое этому миру и полагающее, словно с ним ничто не может случиться.       Однако может. Влюблённое сердце всецело доверяет себя Тому Самому Человеку, взамен согревая в самые холодные зимние дни и освещая путь в самые тёмные ночи, не подозревая, что этими теплом и светом могут воспользоваться. Иногда это происходит неосознанно, иногда — с определённым намерением или, наоборот, из-за отсутствия намерения. Так или иначе, всё сводится к одному простому, но крайне болезненному выводу: влюблённое сердце в последнюю очередь ожидает удара именно от Того Самого Человека.       — Ты прав, — вымучивает из себя Джинн, окончательно добивая Дилюка и освобождая себя от бремени, которое тяготило её столько времени. Вероятно, это конец. Точка в их истории.       Дилюку хватило этой короткой фразы. Он расстегнул пару верхних пуговиц рубашки и как можно дальше оттянул ворот, как если бы ему сильно не хватало воздуха. Его губы беспорядочно тряслись в попытке что-то сказать, но все слова застревали у него где-то посередине глотки, затрудняя дыхание даже сильнее, чем прежде, и выдавливая эмоции наружу. Дилюк старался, правда старался не плакать, но горячие слёзы тяжёлыми каплями начали скатываться по щекам, от них к подбородку, затем падая на пол. Стиснув зубы, Рагнвиндр наклонил голову вперёд и с тяжестью сглотнул. Лишь бы не смотреть ей в глаза. Не читать по ним страшные строчки признания в столь долгой — пусть, наверное, и неосознанной — лжи, не видеть в них пепелище погребального костра для всех их совместных счастливых моментов. Дилюк скорее согласится погибнуть прямо сейчас, чем позволит себе запомнить её глаза не сверкающими от восхищения огонёчками, а холодными и безликими угольками, не выражающими ничего, кроме безразличия.       — Спасибо, — слабо прохрипел он. Это «спасибо» за честность Джинн, «спасибо» за всё то время, которое они провели вместе, «спасибо» за уютные и тёплые вечера, «спасибо» за её заботу, «спасибо» за каждую её улыбку, «спасибо» за то, что она Была. Но ещё это прощание. Дилюк медленно подходит к Джинн и нежно кладёт ей руку на щеку, тихонько подаваясь вперёд и легко касается её губ своими на одно короткое мгновение, после чего разворачивается и волочится к выходу из комнаты. Он на секунду останавливается, но затем делает последний шаг и закрывает за собой дверь, оставляя вместо себя лишь воспоминание.

***

      На подходе к лаборатории Кэйа стал ощущать себя живее. Становилось уже не так гнусно, как до этого, холод в его душе легонько оттаял, оставшись тонкой ледяной коркой, которая вот-вот треснет и освободит тепло. Пусть трепет тоски по Монду так и не возник, но от предвкушения встречи с Альбедо сердце необъяснимо начинало биться быстрее, а шаг становился ощутимо свободнее и легче: за последние дни Кэйе особенно полюбилось ходить к Альбедо и болтать о всякой чепухе, чтобы отвлечься от мира. В последний раз, например, они обсуждали, как было бы хорошо жить такой размеренной жизнью всегда, не имея необходимости отдавать огромную часть своих сил на службу в Ордо Фавониус. Конечно, это была шутка: как можно просто взять и оставить Монд? Но и была в этом доля правды. Кэйе, действительно, иногда думал, что должность капитана его временами тяготит, пусть и не настолько, чтобы отречься от неё. А сразу после этого они говорили об алхимии. Альбедо с особенным жаром делился своими новыми формулами различных зелий и свежими исследованиями: это безумно нравилось Кэйе, даже если он едва ли понимал, о чём шла речь. Тут дело не в содержании пылких речей Альбедо, а в энтузиазме, с которым он рассказывал это, в горящих интересом глазах и яркой жестикуляции, красиво дополняющей эмоциональные описания.       С каждой следующей встречей Кэйа проникался к этому алхимику всё сильнее, видел в нём больше хорошего, чем вчера, находил новые причины улыбаться при взгляде на Альбедо и смеяться вместе с ним. Так, постепенно к Альбериху пришло горькое, но мимолётное осознание: даже Джинн ему не так близка, — но он быстро отбросил эту мысль, потому что не считал это чем-то важным, да и разбираться в причинах совсем не собирался, поскольку не считал это необходимым.       Кэйа вернулся к реальности лишь тогда, когда увидел знакомую тропинку, по которой кратчайшим путём можно было дойти до лаборатории: она сворачивала в сторону от основной дороги и скрывалась за поворотом, где крылась небольшая поляна, закрытая от чужих глаз деревьями. Там, если пройти через определённые кусты, можно выйти на другую тропинку, а по ней уже очень легко добраться до Альбедо. Альберих именно так и сделал: он, не задумываясь, решил отправиться этой тропой, совершенно ему привычной.       В ту же секунду, как Кэйа выходит к поляне, он на мгновение замечает, как где-то на периферии промелькнул чей-то силуэт, тут же понимая, что едва ли в этих местах кто-то может просто гулять, и поворачивает голову. Скорее рефлекторно, чем осознанно, Альберих успевает уклониться от летящей в него на всей скорости свирепой твари и тут же поворачивается к ней, молниеносно опустив руку на рукоять меча. «Блять!» — мысленно ругается Кэйа, когда вспоминает, что у него с собой нет оружия: придётся сражаться лишь силой своего тела и мощью крио-энергии.       Смольник — а это был именно он — ещё резвее Кэйи восстанавливает равновесие. Вблизи эта тварь в десятки раз грознее того, чем её изображают: минимум два метра в росте, кожа подобна давно отгоревшему углю, во рту виднеется немыслимого количества набор хищных зубов, а пальцы продолжаются в крепчайшие и острейшие когти, которые способны в два счёта разодрать любого в клочья. Однако что в этих существах самое страшное, так это обманчивое первое впечатление. Они до ужаса тощие, настолько, что кажется, будто хватит одним лёгким движением срубить голову — что уж, многие пытались —, но это не так. Совсем не так.       — Давай же! Попробуй, напади! — надменно вопит Кэйа, принимая боевую стойку, взирая на тварь со всем своим высокомерием, хотя на деле едва ли держит себя на ногах от нахлынувшего страха. Даже Кэйа, капитан Ордо Фавониус, почти что панически боится встречи с этой нечистью один на один: в лучших условиях даже на одного Смольника выделяется трое рыцарей минимум офицерского звания, дабы избежать потерь и получения серьёзных травм, и это лишь средние рекомендации, так как порой можно встретить Смольников, которым даже трое рыцарей не будут помехой. Кэйе остаётся лишь уповать на свой боевой опыт и силу Глаза Бога.       Проходит лишь мгновение перед тем, как Смольник совершает очередной выпад, настолько быстрый, что Альберих едва успевает покрыть переднюю часть тела защитной ледяной корочкой, тут же отлетая от мощного удара бестии в ближайшее дерево. Капитан, врезавшись, от боли издал короткий крик, но тут же подавил его и вскинул голову сразу, как появилась возможность: нельзя упустить тварь из виду. Не поднимаясь, Кэйа формирует в воздухе несколько маленьких ледяных кристалликов и бросает их в Смольника. Прямо во время полёта кристаллики увеличиваются, становясь достаточно большими как раз возле тела существа — но оно уворачивается, отделавшись парой порезов. «Чёрт», — пронеслось в голове от неудачи, пусть и глупо было ожидать такой лёгкой победы.       Поднявшись на ноги, Кэйа вновь атакует Смольника при помощи ледяных кристаллов, стараясь держать его на расстоянии от себя; тварь это ничуть не волновало, она ломилась напролом, не стесняясь получать раны. Единственное, что ей помешало атаковать своими смертоносными когтями — это внезапно возникшая ледяная стена, вставшая перед ней. Кэйа успел взрастить стену прямо перед ударом, тем самым спасая себя, хоть и ненадолго. Смольник быстро одумался и раскрошил, как выяснилось, хлипкую оборону, которая оказалась не такой уж и надёжной, замахиваясь для следующей сокрушительной атаки, лишь мгновение спустя понимая, что за стеной уже никого не было. В ту же секунду Альберих возникает сбоку от твари, правой рукой формируя острый ледяной клинок, а левой — облачая тварь в ледяную ловушку, используя стремительно выросшие под ней ледяные глыбы.       — Выкуси! — победоносно выкрикивает Кэйа, вонзая лезвие прямо в грудь Смольника, намереваясь закончить всё именно этим ударом, но всё идет не по плану: существо вырывается из своей «тюрьмы», из-за чего удар Кэйи приходится не в изначально задуманное место, зато тварь лихо успевает размахнуться и отбросить капитана на парочку метров, оставляя в плече несколько глубоких, почти до кости, царапин. Шипя, капитан успевает возвести перед собой ещё одну стену, чтобы Смольник не успел нанести ещё один удар, и одновременно выращивает под существом целое поле ледяных копий: хрупких, но достаточно острых, чтобы навредить. Кэйа не видит, но слышит, как тварь попадается на уловку и верещит от боли, но даже это не останавливает её.       — Сколько прыти для визгливой твари! — процеживает Альберих, снова вставая на ноги. В этот раз он успевает сформировать прямо перед собой несколько огромных ледяных шипов, на которые натыкается Смольник, совершая очередной зверский выпад, и снова орёт от боли, теперь ещё громче, чем до этого. Понимая, что это отличный шанс добить тварь, капитан пронзает её новыми шипами, окончательно ограничивая в движении, создаёт новый клинок и, ухватившись за рукоять двумя руками, отрубает голову, вкладывая в удар все свои силы.       Голова существа глухо падает на землю. Наступает долгожданная тишина. Кэйа тяжело дышит, не сводя глаз с трупа Смольника, словно ожидая, что он чудом может ожить и снова напасть, старается перевести дух, но уже сейчас внутренне ликует своей победе, радуется, что пережил встречу с этой смертоносной мерзостью, пусть и лишь благодаря её тупости, нежели своим силам. Это — очередное подтверждение тому, что ни при каких условиях не следует пытаться захватить Смольника в плен. Битва с ним — вопрос не просто победы, а выживания, потому как эти существа совершенно не жалеют себя и будут продолжать биться, кажется, даже с отрубленными конечностями.       Наконец, Кэйа растворяет в воздухе свой ледяной клинок и обессиленно роняет руки по швам: опасность миновала. Огромные шипы, изрешетившие нечисть, тоже понемногу растворяются, но куда медленней. Тем временем Альберих только сейчас почувствовал, как боль жгучей смесью разливается по телу: левое плечо, не считая глубоких порезов, предположительно ещё и вывихнуто, позвоночник предательски ноет — очевидно, после «встречи» со стволом дерева —, каждый вздох разносится болезненной резью. Треснули рёбра? Вполне возможно. Впрочем, это не такие уж и серьёзные последствия по сравнению с тем, что могло быть, ведь со столь нестрашными повреждениями Альбедо справится в два счёта, а дойти до него, если Кэйа ещё трезво соображает, всего ничего.       Когда адреналин в крови Альбериха окончательно поутих и к голове на замену панике стало приливать прохладным потоком спокойствие, мужчина медленным шагом, время от времени мыча из-за боли, стал отдаляться от поляны. Лишь один раз он оглянулся на бездыханное тело Смольника прежде, чем со спокойной душой ушёл, однако стоило лишь на шаг отойти на нужную тропу, как сзади послышались характерные верещания. «Какого?!..» — пронеслось в голове Кэйи прежде, чем он развернулся на источник звука, чуть не подумав, что эта тварь и правда восстала из мёртвых. Реальность, к сожалению, оказалась страшнее: ещё один Смольник, даже крупнее предыдущего, на всей скорости нёсся на Кэйу, обнажая весь свой устрашающий набор клыков. Только Альберих сообразил, что к чему, как оказался прижатым к земле, в его животе — острые когти, а перед лицом — зловонная пасть. Единственное, что придумал Кэйа — это вырастить огромные шипы навстречу Смольнику, настолько огромные, что они не только пронзят его, но и поднимут вверх, однако же на деле капитану просто-напросто не хватало концентрации на это, боль слишком уверенно затуманивала разум, а тварь только что и делала, так усугубляла ситуацию, всё сильнее впиваясь в плоть.       В тот самый момент, когда перед глазом всё стало расплываться и появилось стойкое понимание, что всё кончено, случилось что-то вроде чуда. На периферии сознания прозвучал знакомый голос, а сразу после Кэйа почувствовал, как что-то горячее густым ручьём полилось прямо на него, заливая лицо, грудь, руки. Зрение всё ещё предательски отказывало, так что Альберих мог лишь краешком слышать происходящее, и теперь стало ясно, что голос принадлежал Альбедо, который прямо сейчас уже был рядом и усиленно хлопотал над чем-то.       — Кэйа! Кэйа! — вдруг различил капитан отдельные слова в громком звоне, который до этого отчего-то казался совсем нормальным. — Ответь! Мне нужно знать, что ты в сознании! — слова становились отчётливее. Наверняка, это потому, что шок отступил и разум пробивается наружу.       — Сначала… Смольник… — тихо пробулькал Кэйа, сразу же закашлявшись от залившейся в глотку крови.       — Да сдох он! А ты не сдохнешь! — рявкнул Альбедо, оттягивая Альбериха чуть дальше. Только сейчас картинка мира стала проясняться, и осознание произошедшего пришло быстро: алхимик, вероятно, использовал силу своего Глаза Бога и просто-напросто раздавил нависшую над Кэйей тварь при помощи гео-силы, и тогда выходит, что та горячая жидкость — это целая куча крови. Вполне себе впечатляет. Можно сказать, Кэйу, от мысли о том, как Альбедо размозжил чудовище, пробила дрожь, но не то чтобы мозг достаточно хорошо сейчас функционировал хотя бы для парочки хвалебных слов.       Сам же Альберих сейчас валялся в луже собственной крови и крови Смольника, которая постепенно засыхала, становясь липкой и мерзкой субстанцией, но, кажется, кровотечения уже не было, так как лужа не прибавляла в размерах. Признаться: даже боль, до этого пронизывающая каждую клеточку тела, уже утихла, став чем-то вроде фонового шума, медленно становящимся всё тише и тише. Так, секунда за секундой, тело стало слушаться капитана и он смог пошевелить рукой.       — О… это… твоя заслуга? — прохрипел Кэйа.       — Не двигайся. Если у тебя сломаны кости, мне будет сложнее это исправить, пока ты шевелишься, — строго приказал Альбедо, с усердием осматривая каждый сантиметр тела Альбериха. Ладонь, которой алхимик прощупывал состояние тканей, костей и органов, излучала слабое зелёное свечение, такое, какое обычно он использует при приготовлении своих чудодейственных зелий.       — Знаешь… я знал, что ты… тот ещё фокусник, но… — Кэйа хотел спросить, каким это образом Альбедо проводит сейчас лечение, но закашлялся: говорить всё ещё сложно и, по правде, больно.       — Рёбра, значит, тоже… — пробормотал он себе под нос и перенёс ладонь на грудную клетку. — Искусство Кхемии. То, чему я учился, пока жил в Каэнри’ах. Думаю, ты хотя бы слышал упоминания об этом, — тихо и монотонно пояснил Альбедо, стараясь как можно меньше отвлекаться от процесса.       Кэйа и правда слышал о таком, но никогда не видел в действии, по крайней мере в таком проявлении. Ещё ему известно, что это искусство построено на равноценном обмене, а значит, что подобное лечение должно быть… уплачено чем-то равным? Если так, то чем сейчас платит Альбедо? Кэйе было интересно, но спрашивать он не стал: во-первых, больно, а во-вторых, не хотелось лишний раз тревожить и без того занятого алхимика, который мало того, что занимался лечением, так и старался не терять бдительности, ведь в любой момент мог выскочить очередной Смольник.       В следующее мгновение, к своему удивлению, Кэйа увидел уже не кроны деревьев и небо, а потолок лаборатории. Видимо, Альберих ненадолго отрубился и совсем не заметил, как оказался в другом месте. «И сколько же часов я так провалялся?» — мысленно пробухтел капитан, медленно поднимаясь с постели. Тело всё ещё ныло, но следов вывихов, переломов и прочих ран уже не было, лишь некоторые отголоски. С удивлением Кэйа заметил, что на нём из одежды только штаны, весь его торс и некоторая часть руки были перемотаны бинтам — которые, кажется, совсем недавно поменяли —, а вокруг и вовсе никого нет. Может, Альбедо отлучился за лекарствами?       С усилием поднявшись с постели, Кэйа опёрся одной рукой на стенку, чтобы не упасть: голова налилась гудящим свинцом, какая-то ужасная слабость наполнила тело, ноги едва ли справлялись с тем, чтобы держать своего хозяина в равновесии, перед глазом картинка была не совсем точной.       — Не нужно было так резко подниматься, — отшутился себе под нос Альберих и побрёл по стенке до основного помещения лаборатории.       Там, во вполне себе спокойной обстановке, сидел Альбедо, смешивая какие-то реагенты, словно бы совсем не беспокоясь о лечении своего горемычного пациента. Он бы и дальше умиротворённо потрясывал свои алхимические колбочки, если бы только не услышал какой-то шорох позади себя.       — Архонты! — вздрогнул Альбедо и тут же подскочил, судорожно оставляя инструменты и пробирки в надёжном положении. — Каким, прости, Ветром тебе надуло подниматься на ноги? — прошипел он сквозь зубы, подбегая к Кэйе, чтобы помочь ему присесть.       — Ну не оставлять же мне тебя скучать, — привычно свёл он всё в шутку. — Сколько я тут валялся? Часа два, м?       — Двое с лишним суток, — недовольно съязвил алхимик, принявшись осматривать общее состояние Кэйи.       — Дв… что? Извини, у меня, кажется, до сих пор в ушах звенит. Знаешь, слышится всякое…       — Ты правда думал, что после того, как я буквально затащил тебя обратно в мир живых, тебе было бы достаточно просто отлежаться часок, чтобы затем сплясать передо мной во всём своём здравии? — Альбедо пробормотал это быстро и сердито, заглядывая Кэйе прямо в глаз, выдержал паузу в несколько секунд и лишь затем смягчил взгляд. — И всё же… я рад, что ты жив, — уже тихо закончил он и аккуратно обнял Альбериха, чтобы не слишком давить на раны.       Кэйа поначалу опешил, но ответил на объятия, ощутив какое-то странное тепло на душе оттого, что за него волновались. Понять, что испытывал всё это время Альбедо, Кэйа едва ли мог, так как для него прошло лишь одно жалкое мгновение, но было ясно, что жив он лишь благодаря алхимику, который потратил немало времени на то, чтобы как можно быстрее залечить раны, обезопасить их от проникновения инфекции и обеспечить максимальный покой и скорейшее выздоровление. Если Альберих правильно всё помнит, то он и правда мог погибнуть там, на поляне, даже отбившись от второго Смольника, ведь после него остались нешуточные раны, можно сказать, смертельные. Где-то только минуту спустя Кэйа прошептал тихое «спасибо».       — Орден, — занервничал капитан, разрывая объятия. — Меня наверняка ищут       — Тише. Я уже успел связаться с Джинн, всё в порядке. Она сначала хотела тебя навестить, но я уверил её, что ты сам дойдёшь до неё, как выздоровеешь, — улыбнулся Альбедо, опуская вскочившего Кэйу обратно на стул.       Альберих облегчённо выдохнул. Он запрокинул голову и закрыл глаз, глубоко задумавшись о произошедшем. Перебирал в голове отрывки воспоминаний, восстанавливал логическую цепочку событий, выуживал важные заключения на основе увиденного, откладывал интересные мысли и готовил парочку вопросов для Альбедо. Архонты, в голове такая каша… всё совсем перемешалось. Однако же, минута за минутой, сознание всё стройнее и чётче строило картинку того дня, и Кэйа уже практически полностью мог пересказать, что помнил, если бы это потребовалось. Когда он в следующий раз открыл глаз, то увидел, как Альбедо уже приготовил что-то вроде завтрака для Кэйи, тело которого изрядно устало, и для себя, так как, он объяснил, не ел последние сутки: еда просто не лезла в глотку.       — Слушай… а что это, всё-таки, за «кхемия»? — внезапно спросил Альберих, взглянув с искренним интересом. — Ну, я кое-что знаю, но только с рассказов родителей, а это было давно. Да и здесь, в Монде, я забыл многое из того, что относится к Родине.       — Почему спрашиваешь? — насторожился Альбедо, прищурив глаза и застыв. — Просто… обычно ты не очень охотно говоришь о Каэнри’ах, а сейчас спрашиваешь, как ни в чём не бывало.       — Ну, обычно мне не очень приятно вспоминать своё прошлое, но с тобой… как бы сказать… я чувствую себя в безопасности, наверное? Я могу свободно говорить о себе и мне не будет так паршиво, — пояснил Кэйа, на мгновение задумавшись над своими же словами. А ведь правда: только недавно он смог более-менее свободно говорить о себе и своём прошлом, пусть и только с Альбедо, но не испытывая скребущей на сердце мерзкой тревоги. Наверное, это пришло с понимаем, что есть человек, способный выслушать и понять. Не просто лицемерно покивать головой, а именно что искренне понять, и, если необходимо, поддержать, дать совет. И Кэйа всегда мог сказать ровно столько, сколько хотел и мог, не ожидая лишних, отягощающих вопросов.       — Хорошо. Тогда… хм, с чего бы начать… — Альбедо задумался, подбирая для объяснения самые простые слова, которыми можно можно раскрыть это понятие. — Кхемия, по своей сути, это то, что легло в основу современной алхимии.       — Выходит, на то, что делал ты, способны и другие алхимики?       — Не совсем так. Пусть Кхемия и стала основой, но многие её возможности были либо утеряны, либо просто-напросто забыты. Сама по себе она была нацелена на создание и поддержание жизни, и поэтому, как по мне, имеет более узкий спектр применения. Алхимия же приняла фундаментальные принципы этого искусства и расширила их, сконцентрировавшись на познании не только живого, но и неживого.       — Я тебя понял. Но ведь алхимия подразумевает равноценный обмен? Выходит, что и Кхемия работает точно также. А значит, когда ты меня лечил…       — Нет, — с озорной ухмылкой прервал Альбедо мысль Кэйи. — Я ничего не отдавал. Кхемия, как и алхимия, и правда подразумевает равноценный обмен, но только тогда, когда мы что-то создаём. Лечение же подразумевает скорее… использование внутренних ресурсов тела, активизацию «резервов» для улучшения самочувствия и ускорения регенерации. Этим, конечно, нельзя злоупотреблять, так как наши ресурсы не бесконечны, но это работает, — с гордостью окончил свою мысль алхимик, перейдя на лучезарную улыбку. Такую же, как и в любой другой вопрос, касающийся алхимии. Яркую, искреннюю, согревающую. Почти родную.       Кэйа ещё долго слушал от Альбедо разные интересности насчёт Кхемии и её нюансов, совсем не уставая, скорее наполняясь силами оттого, насколько блистал ими Альбедо. Альберих, действительно, восхищался этой огромной и совершенно искренней любовью к своему делу, которая не носила даже малейшего оттенка сожаления, усталости или рутинности. Совсем немногие могут похвастаться своей настолько самозабвенной преданностью выбранной стезе, это совершенно удивительно, и Кэйа, по честности, даже немного завидовал. С одной стороны, ему нравилось быть рыцарем Ордо Фавониус, но с другой… на подкорке сознания испуганной птицей билась та самая причина, по которой Кэйа был вынужден добиться таких высот. Воспоминания сокрушительной волной накатывали, погружая в тот скорбный день, нашёптывая давние слова отвращения к себе, но Альберих усердно отгонял эти мысли: не сейчас. Может быть, потом, когда он останется наедине с собой, но точно не здесь, не перед этим человеком, который так горит своим делом.        От Кхемии разговор плавно перетекал к чему-то более простому, повседневному. Они обсуждали, самое банальное, погоду: радость постоянному солнцу и негодования редким дождям, временами омрачающим настроения. В какой-то момент им захотелось поговорить о своих вкусовых предпочтениях. Так, Кэйа узнал, что Альбедо до ужаса любит сладкое, он едва ли может сдержать себя перед свежей выпечкой с ягодами или какими-нибудь фруктами. Когда-то казалось, что сладкий чай — просто чай, а выходит, что это его маленькая тайная зависимость. Альберих же признался, что любит, по большей части, овощи и грибы, а если ест мясные блюда, то обязательно добавляет к ним что-нибудь вроде моркови, картофеля или капусты. Затем разговор перетекал к обсуждению их общих знакомых: Альбедо невзначай рассказал о Сахарозе и о её забавных привычках во время работы в алхимической лавке, а Кэйа — о маленьком и неуклюжем Беннете, раскрыв несколько совсем маленьких, но очень смешных ситуаций. Заговорив о Беннете, начали обсуждать в том числе и Джинн, но никак не Дилюка: Альбедо прекрасно знал, что не стоит поднимать эту тему, по крайней мере не сейчас, — а уж там дело дошло и до рабочей рутины Альбериха, которой тот делился неохотно, но всё же несколькими занимательными деталями поделился.       — Знаешь, а я сейчас вспомнил, как ты ловко раздавил ту тварь надо мной! — эмоционально выпалил Кэйа посреди разговора. — Удивительное зрелище. Правда… не уверен, что я что-то смог увидеть, у меня тогда плыл взгляд от боли, — тихонько усмехнулся он.       Альбедо вдруг потух. К нему словно пришло некое горькое осознание, вмиг омрачившее радость разговора, либо… будто всплыло погребённое на задворках памяти воспоминание, болезненно кольнувшее сердце своей тяжестью. Улыбка с его лица исчезла, а на замену ей — какой-то совершенно обречённо-скорбный вид. Алхимик медленно сглотнул слюну, стыдливо опуская свой взгляд в пол, понимая, что ему придётся рассказать Кэйе правду. Не потому, что Альбедо кому-то пообещал или ему так сказали, а потому что это будет правильно. Пусть жестоко, но справедливо. Кэйа же, естественно, заволновался, сразу стал задавать наводящие вопросы, а, не получая на них ответа, — просить прощения, сам не зная за что. Когда не работало и это, молил Альбедо сказать хоть что-нибудь. А он в это время и не знал, что сказать. В ушах гудело, а сердце бешено билось: на миг показалось, то лучше умереть, чем сказать эту ядовитую правду.       — Послушай, — но ложь ничем не лучше. Так подумал Альбедо, всё же заставив себя говорить через подступившее к горлу отрицание. — Ты ведь… знаешь, кто такие эти Смольники? — повисло секундное молчание. Кэйа опешил, не понимая, к чему такой странный вопрос.       — Ну… достоверно неизвестно, но Орден предпочитает полагать, что эта мерзость взялась из Бездны, как и многие другие её порождения, вроде магов. Почему спрашиваешь? — с недоверчивым прищуром ответил Альберих.       — Потому что орден не прав.       — Что ты имеешь ввиду? — непонимание Кэйи росло с каждой секундой, двоилось и множилось, постепенно перестраиваясь в подсознательную тревогу, которая отчаянно кричала: «Беги». И чем сильнее становилось это чувство, тем больше нарастал страх перед ответом, будто бы и не сам Кэйа своим вопросом потребовал объяснений. Наверное, отчасти так и есть: фраза сорвалась с его губ скорее рефлекторно, чем осознанно. Обыкновенное людское любопытство.       — Как ты думаешь… почему связаны Смольники и Каэнри’ах? — Альбедо старался подходить как можно более издалека, пытаясь как можно мягче донести правду, но понимал, что едва ли можно рассказать это, не задев при этом хрупкие струны Кэйи. — Не отвечай. Просто… Клятва была защитой для всех жителей нашей Родины. А когда защита рухнула, то хищная сила поглотила практически всех. Всех, за исключением тех, кто принадлежал королевской ветви.       Сердце дало трещину. Ещё одну, но больше, чем все прежние: чем усерднее Кэйа старался справиться с ранами прошлого, тем сильнее оказывались новые. Альбедо ещё этого не сказал, но стало ясно, кто такие Смольники. И всё же услышать это от него… именно из его уст… да, необходимо.       — Кэйа. Смольники — это жители Каэнри’ах, — выдохнул Альбедо, стиснув зубы и закрыв глаз, разрываясь от самопроклятий: нельзя говорить о таком, не подготовив. Но и нельзя скрывать. Все эти «за» и «против» шатались из стороны в сторону, то уравновешивая, то перевешивая друг друга, сражаясь за право быть чем-то «правильным», но в итоге эта борьба не утихала, и алхимик всё глубже погружался в отчаяние.       Как и Кэйа. Но его борьба иная. С одной стороны, он истреблял злых существ, угрожающих жизням жителей Монда, а с другой — в памяти всплывали яркие образы. Того-самого-торговца неподалёку от замка, продающего самую свежую и вкусную выпечку, какой нельзя было найти даже во дворце, всегда улыбчивого и вежливого. Мальчика-бедняка, ставшего Кэйе настоящим другом за самый небольшой промежуток времени хотя бы потому, что глядел не как на «последнюю надежду», а как на обыкновенного ровесника, о чём маленький Альберих, утомлённый отцовскими нравоучениями, так мечтал. Ещё он вспоминал ту милую женщину, тайком рассказывавшую истории мальчишке за чашкой ароматного домашнего чая. Жизнерадостного мужчину, который всегда был готов подарить какую-нибудь забавную и интересную безделушку, какой было не сыскать ни на одном рынке.       И всех их заслуженный, самый талантливый Капитан Ордо Фавониус, ставший свежим глотком воздуха для всего рыцарства Мондштадта, жестоко прикончил. Мерзкий хруст костей и склизкое шкворчание крови каждого из Смольников мощным набатом заполнили мысли Кэйи, взгляд которого сейчас выражал огромное Ничего. Когда же в сознание прокрались несуществующие в его памяти очертания матери, которая не подверглась влиянию этой неясной «хищной силы», и своими глазами видела, как рушится её Родина, как люди, которые вверили ей в руки свои Судьбы, обратились страшными существами, полными жажды крови, а затем всей толпой накинулись на неё и… Альберих приложил все силы, чтобы прямо на этом моменте прервать поток своих мыслей и не рисовать в голове это. С трудом, но у него это удалось, и теперь мысли зловеще замолчали. Ни переживаний о смерти близких ему людей, ни воспоминаний о былом, только холодная пустота.       — Джинн ждёт, когда я покажусь ей живым, — механически прошептал Кэйа, с несвойственным ему отсутствием начав собираться. Альбедо мгновенно оторвался от своих мыслей и заволновался, начал было отговаривать Альбериха, упрашивал остаться ещё хотя бы на пару часов. Поговорить по душам, хорошенько обсудить это. Может, выпить по ещё одной кружке чая? Или кофе? Или лучше что-то приготовить? Хоть что-нибудь, но не дать ему уйти в таком состоянии. Алхимик ведь видит, каким это ударом оказалось для Кэйи, и понимает, что нельзя всё оставить на самотёк. «Всё хорошо», — холодно, с устрашающе отсутствующей улыбкой произнёс Кэйа, затем тихонько покидая лабораторию. У Альбедо прошли мурашки по телу, его словно сковала невидимая сила, и потому он, сам того не желая, отпустил капитана. Сознание выло: «Останови его!», — а руки двигаться отказывались.

***

      Медленным шагом Альберих плёлся к Мондштадту. В голове до сих пор гудела тишина, вставшая дамбой перед бурным потоком страшных мыслей, а оттого и взгляд казался совсем безжизненным, почти как у трупа. По честности, какая-то частичка Кэйи и правда погибла, когда он услышал эту правду: та частичка, которая по-детски искренне верила в то, что мать всё ещё может быть живой. Или, по крайней мере, что погибла она хотя бы в спокойствии. Действительность оказалась жёстче и ужаснее. И эта трупная отрава от погибшей маленькой части распространилась по всему телу, постепенно овладевая им. Безразлично ли это Кэйе? Ещё как. И всё же он поставил себе цель: дойти до Джинн, показать почти-живого себя, чтобы она волновалась как можно меньше. «Натяну маску. Как всегда», — мысленно усмехнулся капитан, как бы подтрунивая над самим собой, мол, только так ты и умеешь, а показать себя настоящего никак не можешь. Потому что слабак? Или потому что мнишь себя сильным? Но уж точно не потому, что на самом деле являешься сильным. Был бы сильным — тебя бы не разбивала каждая мелочь. По крайней мере, так о себе думал Кэйа.       Он почти что автоматически шагал по направлению к Ордо Фавониус, по давно проторённой дорожке, и совсем не замечал людей вокруг себя. Обычно улыбчивый и радостный Сэр Кэйа не отзывался ни на одно приветствие, не делал ни единого своего фирменного лёгкого поклона, не светился привычным позитивом. Кто-то недоумённо останавливался и лишь глядел вслед, кто-то — пытался спросить, что случилось, но подобающей настойчивости не проявлял, а кто-то и вовсе проходил мимо, не придавая этому никакого значения. Ни одна живая душа не решилась по-настоящему попробовать помочь. Только сделали вид. Наверняка все из них забудут о подавленном Кэйе через пару минут и погрузятся в свои повседневные дела. В ответ на это Альберих лишь подумает, что чем-то даже похож на всех этих людей, настолько эгоистичных и лицемерных. Возможно, даже слишком похож: он просто лучше умеет притворяться, чем все они. «И это стоило моих волнений», — с горькой ухмылкой подумает Кэйа, который на самом деле слышал и видел каждого прошедшего мимо человека, но не имел никакого желания отвечать на их бессмысленные попытки показаться доброжелательными.       По пути Кэйа встретил Лизу. Её брови легонько вздёрнулись, когда она увидела вдалеке капитана — к счастью, в добром здравии —, затем она с радостной улыбкой на лице подошла ближе, начала интересоваться, как дела у Альбериха, настойчиво задавала разные вопросы и всячески пыталась проявить не то сострадание, не то жалость, не то подобие поддержки. И всё же… она, Лиза, и её попытки казались убедительнее, чем попытки всех вместе взятых людей до этого, почему Кэйа решил заставить себя отвечать на её вопросы. Быть может, сухо и односложно, но хоть так. Во всяком случае, она наверняка это примет за обыкновенную усталость после полученных ранений, или, может, как одно из последствий тяжёлой реабилитации, так что капитан не то чтобы волновался; продолжал играть роль. Кэйа всё ещё ощущал странную бессмысленность любых разговоров, но отчего-то не останавливался. Лиза по большей части рассказывала о себе и о том, как она проводит свои беззаботные деньки, полные рутины и лишь иногда — работы, связанной с книгами. Совсем редко это касалось перевода каких-нибудь старинных текстов. Между рассказами девушка понемногу пыталась разузнать о случившемся, однако удавалось у неё это неважно. Не потому, что сама старалась недостаточно, скорее из-за Кэйи, у которого не было ни сил, ни желания делиться своими чувствами, хотя он, по честности, ценил интерес Лизы.       Понимая, что едва ли добьётся чего-нибудь, она просто продолжила рассказывать о всяком. О Джинн и о том, как у неё дела. Немного о юном Беннете, который снова вляпался в какие-то нелепые и забавные истории. Потом об отношениях Джинн и Дилюка — особенно о них. Лиза так горела эмоциями, всё рассказывала, какая между ними ужасная вражда повисла и возмущалась, мол, как это они так умудрились поссориться. И даже так Кэйа не уловил нить интереса к разговору.       Когда, кажется, Альберих начал ощущать хоть что-то, кроме холодного безразличия, время уже близилось к вечеру, а значит, им с Лизой следовало расходиться по домам. «Ну и к чёрту», — устало подумал Кэйа, бросив всякие попытки вернуть себе заинтересованность в окружающих. Он просто ввалился к себе домой, запер дверь на все замки, плотно зашторил окна и, совсем ничем не перекусив, обессиленно рухнул в постель прямо в одежде, старательно укутавшись одеялом.       «Может, хоть завтра станет лучше?» — напоследок пронеслось в голове Кэйи, после чего он провалился в сон.

***

      Перед глазами возник Мондштадт, отчего-то кажущийся загнанным в угол зверьком. Над городом тревожно высилось небо, заволочённое тяжёлыми и тёмными тучами, из которых вот-вот мощной силой обрушится непрекращающийся ливень и тысячи грозных молний: совсем непривычная картина для обыкновенно яркого и тёплого городка, окутанного безмятежностью и спокойствием. На одном единственном мосту, ведущим ко входу в Монд, стоял, пошатываясь, Дилюк. Он крепко сжимал в своей ладони массивный клинок, по которому скатывалась не то его собственная, не то чужая кровь. Почти сразу Кэйа заметил и множество кровоточащих ранений, явно выраженное истощение, но при этом упорство. Альберих хотел было броситься на помощь, невзирая на то, что его отношения с Рагнвиндром нельзя назвать хоть сколько-нибудь дружественными; он тоже человек, достойный жизни, и именно поэтому следует ему помочь.       Едва Кэйа оторвался от ствола огромного древа, ему в нос ударил гнилостный запах. Перед глазами тут же появились полчища человекоподобных существ, искажённых проклятой силой: с неестественно длинными руками и ногами, тонкими до того, что от них разило хрупкостью, острые когти, глубоко впивающиеся в землю и множество рядов окровавленных клыков, собранные в дикий оскал. Это Смольники, подступающие к мосту и оттесняющие обессиленного Дилюка, который готов был отдать жизнь за Мондштадт, но явно цена его жизни не спасла бы города, беспомощным изваянием замершим позади. Кэйа правда хотел помочь, но страх перед этими тварями сковывал, а вонь, витающая в воздухе, оказалась настолько давящей, что капитан невольно повалился на колени, закрывая нос и рот, чтобы сдержать подступившую к горлу тошноту, но никак не смея отвести взгляда: думал, что тогда на Дилюка в мгновение накинется вся эта армия.       Странно одно: ни одно из существ не двинулось за всё это время. Кэйе казалось, будто они наступают на Рагнвиндра, но оказалось, что это была лишь причудливая игра воображения. И тогда, когда пришло это осознание, все чудища — каждое из этой сотни или даже тысячи — с мерзким хрустом повернулись на Кэйу, облив его взглядами злобных глаз-бусинок, налитых кровью и жаждой смерти. От этого становилось только хуже. Смольники скрипели и скрежетали зубами, хрипели каждый на свой лад, что-то пытаясь сказать на своём искажённом подобии языка, заглядывали прямо в душу Альбериха, выворачивая её наружу. «Иди сюда», — позвал кто-то родным и мягким шёпотом из этой страшной толпы. Существа раздвинулись, а за ними — Альбедо, только не в своей привычной одежде из свободной рубашки на верёвках и прочных брюк, а в каком-то жутком и вычурном одеянии чёрного цвета с синими вставками, сделанном на манер Каэнри’ах. Рукава были свободными и кружевными, одеяние подвязано роскошным лазурным поясом, пуговицы сверкали благородным серебром, а сапоги на аккуратном каблуке были высотой почти под колено. Посреди всего этого безумия он, в этих аристократичных одеждах, выглядел совсем странно и подозрительно, но всё равно вызывал подсознательное доверие.       Переборов внутренние сомнения, Кэйа аккуратно двинулся к Альбедо, с опаской оборачиваясь на Смольников, то и дело провожающих своим жутким взглядом. Стоило приблизиться к алхимику, так Альберих заметил, что одет в точно такой же необычный костюм, и именно в этот момент чудища перекрыли путь назад, к тому дереву, почти полностью закрыв вид на него. Они победно заревели, начали, кажется, гоготать, а потом смолкли, оценивая своего нового предводителя. Даже ветер, до этого неспокойно воющий, замолк, страшась тому, что вот-вот случится.       — Только скажи, и всё свершится, — пропел Альбедо своим мягким голосом. Он положил свою руку на щёку Кэйи и взглянул ему в оба глаза, оказавшиеся полностью здоровыми, силясь прочитать заветный приказ для армии Их Родины.       Сердце больно сжалось от этих слов. Сказать — что? Кэйа не сразу понял, но стоило ему на мгновение задуматься, так ответ сам появился в голове, и оказался он совсем неутешительным. Бегущей на высокой скорости строкой пробегало «уничтожить-Мондштадт», но слушаться этого не хотелось. Зачем? Откуда может взяться такое дикое, даже варварское решение? «Но…» — маленькое сомнение всё же появлялось. «Я не хочу его терять», — жалобно скулил он сам себе, теряя нить здравого рассудка, всё сильнее вживаясь в роль обезумевшего лидера. Перед ним вставал неосязаемый выбор: либо Он, либо Ничего. С одной стороны, выбери Кэйа дорогого ему Альбедо, может произойти что угодно, но с другой — пожирающее изнутри Ничего, обжигающее своим безразличным холодом. Пустота, больно растекающаяся по венам и постепенно заменяющая собой кровь, ни к чему хорошему точно не приведёт, пусть и могла бы остановить творящийся вокруг хаос. «Нет, — решительно подумал Кэйа, — я не собираюсь потакать всему… этому». Ладонь его скользнула к ладони Альбедо и сжала её.       Твари, узрев это, победоносно зарычали, всей огромной армией рванув вперёд. Они толкали друг друга, обгоняли, отчаянно гонясь за правом войти в город первее остальных и с удовольствием вкусить кровь жителей Монда. Небосвод пронзил быстрейший поток ветра, вмиг разгоняя свинцовые тучи, за которыми крылось кроваво-красное небо, посередине которого — ехидная луна, исподтишка глядящая на творящееся безумие; она будто бы умилялась видом крови, ликовала, любуясь, как Смольники по-зверски разрывают плоть каждого, кто попадётся им на пути.       Кэйа хотел не этого. Он хотел оттолкнуть Альбедо, а не накрыть его ладонь своей! Почему тело не послушалось? Почему твари приняли это, как призыв к действию? Почему это происходит?! Альберих с отчаянным усилием оттолкнул от себя алхимика, грузно повалившись на землю. Голова загудела от потока мыслей, она отяжелела так, что тянула вниз. Метка от Клятвы, возникшая на тыльной стороне правой ладони в виде четырёхконечной звезды, жгла огнём. Жгла не только физически, но и морально: та самая Клятва. Она. С какого чёрта она здесь? Она была утеряна вместе с падением Каэнри’ах, этого не может быть! Её нет. Просто нет. Не может быть. Не может. Не может. Не может!       — Какого хера! — с усилием процедил Альберих, едва сдерживая подступающую панику. Он вцепился в свою правую руку, держал перед глазами, силясь понять, откуда оно взялось, но с ответом никак не находился. — Альбедо… Альбедо! — Кэйа тут же вспомнил про своего друга и вскочил, на трясущихся ногах подлетев к нему, — объясни! Слышишь меня?! Какого, блять, чёрта здесь происходит?! — он тряс алхимика за плечи, а тот остекленевшим взглядом смотрел сквозь.       — Ты убил их всех. Как своего отца. Отца Дилюка. Как свою мать, — отозвался Альбедо тихим и хладным голосом, пронзив глубь глаз Альбериха своим безразличным взглядом. — Что ты чувствуешь теперь?       Кэйа не ответил. Он отпрянул, захлёбываясь воздухом. «Я никого не убивал», — убеждал он сам себя, медленно шагая назад. «Я не хотел. Это не моя вина. Я… Они сами… Так получилось…» — старался вразумить себя Альберих, пытаясь обратно выстроить стену лжи, так умело возведённую за столь долгие годы жизни, а на глаза уже пробивало резью от осознания своей ничтожности. «Мне пришлось!» — отчаянно кричал в своей голове Кэйа, разглядывая свои окровавленные ладони: это кровь всех тех, кто был убит его руками. «Это не реально!» — задыхаясь, вопил Кэйа. По щекам его тяжёлыми каплями текли слёзы. Обернувшись на Монд, он увидел, как над городом поднимается кровавый туман, и услышал, как рвут глотки люди, погибающие от острых когтей и клыков. Дышать всё тяжелее. Мысли путаются, руки трясутся… Кэйа валится прямо тут на землю и почти сворачивается клубком, желая зареветь и хоть как-то освободить себя от нескончаемого потока чувств.       — А что ты чувствуешь, убив меня? — хладнокровно продолжает Альбедо.       — Прекрати! — в крови, слезах и соплях взревел Кэйа, пачкаясь в грязи под собой от попыток не то встать, не то прижаться к земле как можно плотнее, словно так он мог обрести опору. Лишь на одно мгновение мелькает недопонимание. Альберих тут же поднимает голову и видит, как его клинок — тот самый, золотой, выкованный специально по заказу королевской семьи -, торчит из груди Альбедо, который вот-вот грохнется.       Кэйа, спотыкаясь, подбегает, в мыслях лишь желание «спасти хоть кого-то». Забылась боль, раскаяние перед жителями Монда, неожиданность Клятвы на руке. Но ухватиться не успевает. В его руках остаётся лишь мерзкая склизкая масса чёрного цвета, в которую расплылся Альбедо, почти сразу впитавшись в глубину почвы.

***

      Внезапно Кэйа вскочил в постели, весь в холодном поту, тяжело дыша, но совсем не понимая, из-за чего. Он лишь помнил, как завалился в кровать и в то же мгновение уснул, а дальше… сейчас. Чувства отдыха, откровенно говоря, капитан совсем не испытал. Он всё пытался вспомнить, снилось ли ему что-то, но вместо этого столкнулся с головной болью. В совершенно измученной манере поднявшись на ноги, Кэйа налил себе стакан воды и залпом его выпил, после чего опёрся двумя руками на стол и шумно выдохнул.       — Джинн, — резюмирует Альберих, вспоминая, что ещё днём хотел её навестить, но из-за прогулки с Лизой так и не сделал этого. Ещё раз устало вздохнув, он решает сходить до Ордо. К тому же время сейчас не совсем позднее, поэтому она наверняка сейчас ещё в кабинете, заканчивает очередной рабочий день скучной бумажной волокитой.       Наспех собрав волосы в хвост и натянув повязку, которая, неудивительно, сползла за время сна, Кэйа вышел за дверь своего жилища, до сих пор ощущая странную тяжесть на душе, словно что-то случилось или должно случиться, но прежнее безразличие поглотило это беспокойство, и капитан, теперь снова охладевший, бесстрастно шагал по направлению к зданию Ордена, движимый лишь каким-то призрачным «обязательством» перед своей, вроде как, подругой.