Нас разделяет бездна

      Рослый и хорошо сложенный мужчина в изящных тканных одеждах чëрного цвета со вплетёнными узорами из серебристых нитей, с лазурными волосами средней длины и густой бородой крепко обнимал Кэйу, который в очередной раз сбежал из дворца, чтобы увидеть окружающий мир, познакомиться с другими детьми, обрести детство, в конце концов. И отец, безусловно, злился — он всегда упрекал маленького Альбериха за это, но в глубине души понимал. Сегодня же, когда маленький, совсем неумелый, но горячо любимый единственный сын вернулся спустя несколько дней, отец не смог скрыть своё беспокойство за маской строгости. Он сел на колени, крепко-крепко прижал к себе Кэйу и поцеловал его в макушку, окутав всем собой, и шептал тихое: «Я боялся, что больше не увижу тебя».       Возможно, он боялся потерять своего единственного наследника, учитывая, что народ уже был недоволен сильно отложенной церемонией передачи Клятвы — и тогда Кэйа думал именно так. Но, кажется, это был искренний отцовский страх. И Кэйа, поддавшись этой минутной слабости, поверив в эту маленькую ложь, созданную своей надеждой на лучшее, позволяет себе расслабиться и обнимает отца в ответ, принимая эти крупицы любви и стараясь запечатлеть их в своей детской памяти. И тогда же, в тот самый момент, вся эта нежность внезапно растворяется: старший Альберих грубо хватает своего сына за плечи и грозным, тяжёлым взглядом пронзает его. Тело и разум в унисон вопят: б е г и, но Кэйа не может двинуть и пальцем. Он боится. Он всегда боялся, когда Отец становился Королём, а это… происходило почти всегда.       В другой момент Кэйа видит уроки фехтования, которые ненавидел всей душой — они ему, по мнению других, не давались. Конечно же уроки фехтования не будут даваться маленькому ребёнку! Впрочем, никого это не волновало.       Но тогда отец подходил и опускал свою массивную ладонь на плечо маленького Альбериха и подбадривал его, говорил, что ему суждено стать великим человеком, и это непременно случится. Отец обнажал свой безупречный клинок и сам начинал урок фехтования — в такие моменты Кэйа чувствовал себя как никогда ближе к отцу.       И всё равно каждый проклятый раз звучит этот мерзкий хруст человеческих костей, склизкое журчание выливающейся горячей крови, а в голове всплывает всё тот же безупречный золотистый клинок, вонзённый в человеческое тело. Разве… разве оно того стоило? Это ведь было правильно? Так и должен поступать настоящий мужчина — убивать?..

***

      Кэйа встревоженно вскакивает с постели, весь мокрый от пота, и жадно глотает воздух, словно бы только что пробыл под водой без воздуха по меньшей мере час, лишь чудом не погибнув. Руками он вцепился в простынь, а безумным взглядом рыскает по комнате, пытаясь найти хоть что-нибудь, что может ему помочь — и находит одиноко лежащее на полке чёрное колечко, сделанное из какого-то неизведанного, но, очевидно, дорогого камня. Рывком поднявшись на ноги, Альберих судорожно хватает это кольцо, прижимает его к груди и бессильно скатывается по стене. Дыхание его становится стабильнее, но слёзы беспрерывным ручьём начинают скатываться по лицу, постепенно превращаясь в отчаянные рыдания.       Это кольцо — последнее напоминание о Родине, которое Кэйа смог позволить себе сохранить.       А ещё это его последнее радостное воспоминание. Ибо связано оно с его дорогой матушкой, человеком, который любил Кэйу всегда, не смотря ни на что, и любовь эта была безусловна и всеобъемлюща.       На самом деле, Кэйе редко снились сны, а если и снились, то у них всегда был один и тот же сюжет — образы из прошлого, связанные с отцом, а затем трагическая картина, темнейший момент жизни Альбериха, который он хотел выцарапать из своей памяти, но тот всё равно настигал капитана во снах, как бы насмехаясь, испытывая на прочность. А Кэйа эти проверки уже давно проваливал — каждый сон заканчивался именно так, как сейчас: очередной истерикой и суетливыми попытками отыскать то-самое-кольцо, единственную вещь, способную даровать спокойствие.       Сон увидел Кэйа, вероятно, из-за вчерашнего разговора с Альбедо. Мучительно долгого, совершенно сокрушающего разговора, в котором было слишком много того, о чём не хотелось вспоминать и чего вовсе не хотелось знать. Например, Кэйа узнал, что происходило в Каэнри`ах сразу после его ухода. Говоря кратко: хаос. Люди не знали, что их ждёт, и надеялись, что передача Клятвы чудом произойдёт, ибо каждый знал, что от неё зависит судьба всех страны. И тогда явился «старший сын» — кем бы он ни был — Короля и Королевы, который вернулся в Каэнри`ах, готовый принять Клятву во имя сохранения порядка, но что-то пошло не так и с тех пор Родины не существует. Альбедо предположил, что Клятву принял простолюдин, притворившийся королевским ребёнком, из-за чего и произошла та трагедия, однако ясно одно: если бы Кэйа остался, то он бы принял Клятву и сохранил бы порядок. Сохранил бы близких. Сохранил бы Родину.       Прерывисто выдохнув, Альберих поднялся с пола на всё ещё трясущихся ногах, постоял пару секунд, привыкая к твёрдой поверхности, и, убедившись, что точно не упадёт, двинулся к шкафу. Кэйа стянул с себя рубашку, которую не снимал ещё со вчерашнего дня, и вместо неё надел другую: тоже белую и достаточно свободную, — штаны оставил те же самые. Причёсывая свои запутавшиеся волосы, Кэйа всё думал об Альбедо, который, оказывается, служил алхимиком даже в Каэнри`ах. Однако же они никогда не пересекались, поэтому капитан сделал быстрый и вполне логичный вывод — вероятно, Альбедо просто-напросто был из «простых» людей, живущих вне дворца. Но почему тогда он выжил? Вернее — как?       Поправляя причёску, Кэйа взял в руки повязку и натянул её на глаз, скрывая уродливый шрам и впадину, оставшуюся вместо глаза — ещё одно напоминание о чёртовом прошлом, которого так старательно пытался избегать Альберих, пусть и напоминание о нём было везде, даже на самом теле. Бросив взгляд в угол комнаты, где стоит меч, аккуратно сложенный в ножны, Кэйа понял, что сегодня точно не будет брать с собой клинок. И не потому, что выходит в гражданском — это обычно не сильно мешает капитану —, а потому, что этот меч слишком похож на тот самый меч.       Разглядывая свою неправдоподобно чистую, ухоженную квартиру, Кэйа вспоминает по-искреннему суетливый бардак в лаборатории Альбедо. Этот бардак не вызывал отвращения, скорее восхищение: в этом есть что-то, что отражает характер алхимика, его отношение к окружающему миру и к жизни в целом. Это как едва уловимый ночной шёпот: «Мне неважно, что я вижу. Мне важно, что я чувствую», — в отличие от жилища Альбериха, которое вопило, надрывая глотку, о своём страхе показаться «не таким», «неправильным», «странным», и единственное, что выдавало в нём хоть каплю правды — так это давно сгнивший цветок, одиноко стоящий на подоконнике, крепко всеми забытый. И каждый раз Кэйа, смотря на него, повторял одно и то же: «Потом выброшу».

***

      Не смотря на явно не лучшее утро, Кэйа нашёл в себе силы выйти на улицу с почти-настоящей улыбкой, насладиться теплотой ранних солнечных лучей и свежестью прохладного ветра, пусть и такая погода в Мондштадте практически каждый день. Первым же делом капитан направлялся к Джинн, чтобы, как он и обещал, доложить о продвижении своего дела. «Продвижении?» — мысленно передразнивал сам себя Кэйа и горько хихикал. Капитан — лучший капитан Ордо Фавониус! — за столькие месяцы ничего конкретного, что могло бы помочь оградить Монд от нависшей над ним угрозы, так и не смог найти, в его руках были лишь жалкие крупицы информации, никак не складывающиеся воедино. У Альбериха не получилось взять Смольников живьём и изучить их как следует — вместо этого приходится действовать вслепую. Теория шпиона на территории Монда всё ещё не подтверждена и не опровергнута. По крайней мере, так пока что думает Джинн. Она ещё не знает того, что узнал Кэйа ночь назад.       Как стоит поступить? Попытаться разобраться со всем самому? Но Кэйа не знает, как может это сделать. Просить Альбедо о помощи? Едва ли он сможет сильно облегчить решение этой запутанной истории. Быть может, прибегнуть к помощи своего отряда? Они совершенно точно преданы Альбериху и ничего и никогда не разболтают, да и вопросов лишних они не задают — доверяют своему капитану больше, чем себе. А может… Сбежать? Эта мысль прозвучала в голове Кэйи строгим набатом, останавливая, глубоко задумавшегося, посреди улицы, совсем выпавшего из реальности. Этот план может оказаться провальным. Но что, если нет? Что, если тварям нужно лишь окончательно истребить род Альберихов, и именно поэтому они пришли в Мондштадт — за Кэйей? Тогда он пожертвует лишь собой. Без раздумий отдаст себя на растерзание во благо дорогих ему людей. Искупит грехи прошлого, извинится перед всеми живыми и мёртвыми, а затем Бездна знает, куда он попадёт. С каждой секундой эта мысль всё навязчивее выходила на передний план, гипнотизируя, отвлекая от всего остального: «Есть только я. Прислушайся ко мне. Мы оба знаем, что так будет правильно». Но что значит «правильно»? Быть может, это не «правильно», а «нужно»? И всё же, чем больше проходило времени, тем яснее становилось — кажется, это единственный…       — Сэр Кэйа, доброе утро! — раздался звонкий голос Барбары издалека, в мгновение вернувшись капитана в сознание. Только сейчас он заметил, что совсем не дышал за всё это время, и поэтому резко выдохнул, жадно набирая новый воздух в лёгкие. — Как Ваша служба? — уже подойдя ближе, резво поинтересовалась Барбара.       — Доброе утро, — скрывая смятение, ответил Кэйа и склонился в своём отработанном изящном поклоне. — Как всегда. Безупречно, — улыбнулся он, выпрямившись.       — Вы как всегда — полны уверенности! — Барбара легонько рассмеялась, а затем её глаза округлились, она сделала глубокий вдох и начала активно рассказывать уже о своей службе. — Знаешь, а у нас недавно отремонтировали дверь! Ну, ту, в которую Беннет врезался! Я-то уж думала, там ни её, ни его не отремонтировать… Но, как видишь! — девушка активно жестикулировала, когда всё это рассказывала, а Кэйа почти её не слушал, потому что всегда уставал от её болтовни, но улыбку держал, потому что так принято. — А ещё, ещё! Ты же помнишь, что у Дилюка и Джинн совсем скоро годовщина? Да точно же знаешь! Так вот… — и тут Альбериха осенило. Он заметил, что в последнее время Джинн совсем уставшая, не находит себе места и слишком часто начала задерживаться на работе. Ему показалось, что это всё связано с последними событиями — все эти Смольники, активизация Ордена Бездны… это, безусловно, выматывает, и заставляет быть особенно бдительным в такие времена: когда тучи сгущаются над некогда совершенно мирным Мондштадтом. Возможно, это так и есть, но где-то в глубине души Кэйа знает, что её с Дилюком годовщина тоже к этому причастна. Возможно… с ней стоит поговорить на этот счёт? Ведь так и должны поступать друзья, кажется?..       — …Что думаешь по этому поводу? — Барбара вся сияла, высказав, наконец, свою длинную тираду, добрую часть которой Кэйа, конечно же, прослушал.       — Я… могу к тебе позже зайти. Поговорить насчёт этого. Мне сейчас нужно к Джинн, — как-то даже сухо ответил Кэйа, подобрав общую фразу, чтобы сделать вид, что непременно всё слышал. А затем направился к штабу, кратко попрощавшись с монахиней, которая поверила, что их разговор позже будет продолжен; увы, не будет.       Вскоре добравшись до штаба Ордо Фавониус, капитан поднялся по ступеням, дежурно поклонился стражникам, и затем, подойдя к двери кабинета магистра, натянул спокойную, совершенную безмятежную улыбку, только после чего зашёл внутрь. Там, как ни странно, была не только Джинн, то и Лиза, которые мило что-то не обсуждали — они были в хороших отношениях, поэтому часто заходили друг к другу, чтобы просто поговорить. Сейчас они пили кофе, судя по запаху, и перекликались тонкими, словно хрусталь, смешками. Настолько они были увлечены друг другом, что даже не заметили появления Кэйи.       — Извините, что прерываю вашу беседу, — мягко обращается Альберих к Гуннхильдр, — и здравствуйте, милые дамы, — изгибается он в изящном поклоне перед Лизой. Она любила этот его утончённый, практически королевский поклон, и всегда восхищалась им, глухо вздыхая от восторга — прямо как сейчас.       — Привет, Кэйа. Что-то случилось? — спросила Джинн, склонив брови к переносице       — Ничего необычного — обычный отчёт о продвижении моего дела, — капитан шагает вглубь кабинета, вставая в официальной позе рыцаря Ордо Фавониус: приставляет одну ногу к другой, стуча каблуком, одну руку прикладывает к груди, другую — убирает за спину, а сам выпрямляется, словно настоящий солдат. — Моё задание, «Цитринитас»… — уверенно начинает Кэйа и тут же замолкает на пару мгновений, ведь до этого он не давал своему заданию никакого названия, а это — оно просто вырвалось из него само по себе, —…продвигается в обыкновенном темпе. Никаких серьёзных зацепок мной пока не найдено, есть лишь предположения, которые я проверяю одно за другим. Подозрений насчёт того «Пророка»… пока нет, — выдавливает из себя Кэйа, понимая, что не хочет подставлять Альбедо. Альбедо… а ведь это именно он произнёс вчера этот термин — «Цитринитас» — но Альберих едва ли помнит его значение. Улыбнувшись в конце своего отчёта, Кэйа встал в свободную позу.       — «Цитринитас»? С каких пор ты даёшь названия своим поручениям? — Джинн вопросительно выгнула одну бровь, однако серьёзность её таяла на глазах вместе с появляющейся весёлой ухмылкой.       — Ну… знаешь, я тебе потом как-нибудь объясню, — отшутился Кэйа, хотя пояснять и не собирался, ведь сам не знает, зачем это сделал.       — Хорошо, буду ждать твоего увлекательного рассказа, — окончательно сдалась девушка и улыбнулась, отпивая немного кофе.       — Я не заставлю долго ждать, — переводит взгляд на Лизу. — Извини, но мне придётся ненадолго забрать Джинн, она мне недавно обещала показать архив у себя дома. Говорила, красивый очень, роскошный, — Гуннхильдр хотела было возмутиться, но поймала на себе колючий взгляд Кэйи, понимая, что лучше подыграть и на самом деле отлучиться от «лишних ушей».       — …Точно. Да, я вспомнила. Прости, Лиза, приходи позже, договорим вечером. Хорошо? — не дожидаясь ответа, Джинн встала из-за стола и побрела за Альберихом, вмиг развернувшемуся к выходу. А Лиза осталась сидеть, не понимая, что только что произошло.

***

      На улице — глубочайшая ночь и чернейшая темнота; в такое время суток спит уже практически весь Монд, однако Альбериху совсем не спалось. Он, уйдя от Альбедо «к себе домой», стал скитаться по городским улочкам, то и дело запрокидывая голову наверх в надежде разглядеть там то ли знак свыше, то ли напоминание о своей Родине, бережно укрытой волшебной пеленой мерцающих самыми разными цветами звёзд и свечением Подземного Солнца. Знание сжирало изнутри, залезало в самые потайные уголки разума и не давало покоя, то и дело извлекая новые воспоминания из глубины души Кэйи. Об Отце, о Матери, о том мальчишке-простолюдине, почему-то вечно улыбающемуся, пусть и жил он в бедности, о своих ошибках и наоборот — правильных решениях. Правда, постепенно Кэйа понимал, что «правильных» решений с каждым разом он насчитывал всё меньше, из-за чего становилось лишь хуже.       Незаметно для него самого, ноги привели его к штабу Ордо Фавониус. «Джинн», — тут же заключил Альберих и глубоко вздохнул: он всегда приходил к ней в трудные периоды, это стало какой-то привычкой или даже традицией, а она делала так же, всецело поддерживая эту негласную традицию. Конечно, сейчас поздно, даже для Джинн, но Кэйа всё равно зашёл внутрь здания и направился к двери кабинета Магистра, после слабо постучав в неё, почти не надеясь услышать ответ.       — Заходите, — послышался глухой голос девушки по ту сторону. Отчего-то кольнуло в сердце: что Кэйа ей скажет? А захочет ли говорить? Можно ли говорить? И… почему она не спит?       — Привет. Не надеялся тебя тут встретить, если честно, — горько усмехнулся Альберих, закрывая за собой дверь. Он видел Джинн, сидящую за тем самым красивым резным не-рабочим столом, с распущенными волосами и до ужаса растрёпанную, которая, видно, хотела спать, но уснуть не могла. Кабинет освещала одна-единственная настольная лампа, находящаяся на этом столе, и лунный свет, скромно забирающийся через окно. В руках Гуннхильдр был стакан. Кэйа мысленно поморщился, когда понял, что это не просто рабочая бессонница — ему в нос ударил запах спирта -, но виду не подал и просто присел на столешницу, глядя на девушку. Ему хотелось, невозможно хотелось высказать хотя бы те эмоции, которые захлестнули его после Альбедо, просто скинуть этот груз, но он не мог себе позволить сделать это, потому что это неправильно. Нельзя надеяться, будто подавленный человек сможет выдержать тяжесть чужого горя и не сломаться, и поэтому Кэйа убрал все свои чувства куда-то вглубь, чтобы справиться с ними самому. Потом, но самостоятельно.       — Я тоже, — магистр слабо улыбнулась. — Что ты тут делаешь? Ночь ведь на дворе, — она схватила стакан сверху подушечками пальцев, поднося ко рту.       — Хотел убедиться, что ты не пытаешь себя сверхурочной работой, — лжёт Кэйа и забирает стакан, почти не прикладывая усилий: Джинн добровольно его отдаёт, понимая. — Только вот это не работа, а что-то другое. Что-то серьёзное. Расскажи, — Альберих заглядывает глядит на девушку и смиренно ждёт. Не давит, но настаивает на том, чтобы она созналась.       — Ты не обязан…       — Неправда, — обрывает её Кэйа. — Моя обязанность — оберегать Мондштадт, а ты — его сердце. Если сердце остановится, не остановится ли и всё остальное? — ухмыляется и аккуратно берёт пальцами подбородок Джинн, поднимает на себя и заглядывает ей в глаза, мысленно шепча: «Ты можешь мне довериться, ты же это знаешь?», — и она, словно бы слыша это, поджимает нижнюю губу, а глаза её снова начинают слезиться.       — Я устала лгать, — выдыхает Гуннхильдр и утыкает лицо в ладони. Кэйа слезает со стола и медленно подходит к ней со спины, кладёт руки на плечи и слегка разминает их. Он больше ничего не делает, просто ждёт, позволяет Джинн пролить столько слёз, сколько нужно: в первую очередь для того, чтобы на душе ей стало легче. Да и лишь только так она сможет рассказать о волнующих её вещах сейчас, в таком состоянии.       Вся тоска по Каэнри’ах, боль от осознания истины и сожаления о содеянном ушли на второй план, спрятались за хлипкой ширмой, которая может легко рухнуть, но Альберих не позволит: хотя бы пока что. Не сейчас. Не в эту самую минуту, когда его, кажется, единственная подруга захлёбывается слезами от своих собственных сожалений, тоски и боли. Не таких же, естественно, но разве это что-то значит? Боль — она у всех своя, и каждый вправе перестать с ней бороться. И этим Кэйе и понравилось общение с Джинн: она умеет бороться со своей болью, когда это и нужно, и умеет вовремя её принять, когда никто лишний не увидит её. Она сильная. Не потому что борется, а потому что принимает. Кэйа же так не умеет. Он всегда отталкивает свои страдания. Скрывает их от людей и от самого себя: никогда не признаётся. А если он и наберётся смелости поделиться чем-то сокровенным, то лишь следствием его сожалений, но никогда — причиной. Кэйа слишком боится открыться, ведь тогда его могут отвергнуть; и чем дольше его ложь, тем больше он понимает возможные последствия. Эти мысли приходили к нему в голову ещё в детстве, но он не был готов, потому что был молод. Потом он не был готов, потому что смог забыть о своих ужасных поступках и создал иллюзию «нормальности». Он не был готов и после смерти Крепуса, ведь был «не тот момент». А сейчас он не готов… потому что было поздно.       — Дилюк… Я его, вроде бы, люблю, — тихо начала Джинн, когда немного успокоилась, — но меня всё время преследует чувство, будто моя любовь… притворная. Между нами не то, что было сначала. Да я даже не знаю, было ли! — она продолжала тихо говорить, но в конце фразы всплеснула руками.       — Почему ты думаешь, что она притворная? И почему именно твоя любовь?       — Я… начала влюбляться в него как раз после… того случая. Впрочем, ты итак это знаешь. Я чаще навещала его, успокаивала, давала выговориться, поддерживала и… в конечном счёте предложила ему быть моим партнёром. Он, конечно, согласился, потому что я ему тоже нравилась, но… Не слишком ли удачно всё так совпало? Смерть его отца и моя к нему любовь?       У Кэйи кольнуло в сердце. Скорее от упоминания смерти Крепуса, но и от мыслей Джинн. Казалось, будто это имеет смысл, но поддержать её ход мыслей значило бы поддержать и её боль, позволить укорениться глубже и сгноить изнутри. Однако скажи Кэйа, что всё не так, он солжёт. Снова. И солжёт не кому-то, а дорогой подруге — так нельзя…       — Все мои такие мысли в конечном счёте сводятся к тому, что я люблю его исключительно из жалости, — Джинн сглотнула. — И с каждым разом это всё сильнее ударяет по мне. Мне всё чаще кажется, что это правда. И если так, то я не могу вот так пользоваться им. Ведь чем я дальше играю в эту ложь — тем будет потом… больнее.       — Поговори с ним об этом. Он, возможно, вспыльчивый, но всё ещё достаточно взрослый для того, чтобы выслушать любимого человека и понять его мысли, — выдавил Кэйа, шагая по краю лезвия, по обе стороны — бездна. Это не ложь и не истина, скорее… попытка остаться в этом безучастным актёром. Лучшее, что он может придумать.       — Я не хочу говорить с ним об этом перед второй годовщиной. Это будет уже второй год, как-никак.       — Тогда не говори с ним об этом.       Джинн перевела свой взгляд на Кэйу. В её заплаканных глазах помимо отчаяния блеснуло некоторое непонимание и, совсем отчасти, расслабление. Пожалуй, лишь в разговоре с Кейей на такие темы она и правда могла почувствовать спокойствие.       — Ну… Знаешь, посмотри на него со стороны. Будто ты его впервые видишь: его волосы, лицо, глаза, шею, плечи, торс, тело. Ты впервые слышишь его голос, ты впервые чувствуешь его запах и впервые узнаёшь, кто он такой. Новый человек в твоей жизни. И смотря на этого нового человека скажи себе: ты бы влюбилась в его? И если да, то почему? Из-за чего? — повисла тишина. Гуннхильдр уткнула свой взгляд в стол, едва дыша, собирая мысли в своей голове, старясь переварить всё сказанное. Она сразу же поняла посыл, но не сразу осознала: так бывает, когда неожиданно сталкиваешься с чем-то до ужаса правдивым, одновременно сложным и таким лёгким.       Неожиданно Джинн просто вскакивает с места, поворачивается и крепко обнимает Кэйу, утыкаясь ему в плечо. Кэйа же, удивлённый, слегка обнимает её в ответ. Девушка совсем ничего не сказала, и не скажет потом, даже когда они разойдутся по домам: больше не нужно было слов. Джинн поняла, что ей нужно делать, а Кэйа… просто выполнил свою роль? Ему нечем было дополнить свою речь, да и это было бы лишним. А разговаривать о своих проблемах он всё ещё не хотел, так как решил, что сможет справиться сам. Как обычно, солгал.

***

      — Кэйа! — шипит магистр в лицо капитану. — Это ещё что было? А? Отвечай давай! — Джинн была вся на взводе, но всё же шла за Альберихом, пусть и прожигая его злейшим взглядом.       — Мы сейчас идём к Дилюку, — в этот момент Гуннхильдр остекленела. Она не то чтобы не хотела, просто не была готова к этому прямо сейчас, как-никак, её слишком резко выдернули с рабочего места. А Кэйа подумал об этом только лишь на подходе к штабу, ведь думал, что просто отчитается по своей миссии, а затем уйдёт куда-нибудь в поле и ляжет на траву, будет смотреть в небо и долго-долго думать, но он быстро понял, что это ни к чему хорошему его не приведёт.       — Сейчас?.. Я не уверена, могу ли я уходить с рабочего места…       — Ты магистр. А это отговорки, — обернулся Кэйа с хитрой ухмылкой, после чего продолжил идти вперёд. — Почему тебе так не хочется с ним видеться?       — Мне стыдно, я думаю, — выдавила из себя Джинн через несколько секунд обдумывания. — Пусть он и не знает о моих переживаниях, но я-то всё прекрасно понимаю и поэтому мне не хочется лишний раз с ним пересекаться и делать вид, что всё хорошо.       — Вот именно поэтому мы сейчас идём к нему. Ты разве не понимаешь?       Джинн словно осенило. У неё на миг расширились глаза, а затем всё лицо просто расслабилось. Гуннхильдр просто избегает своей проблемы, и поэтому едва ли сможет с ней справиться. Да, она переживает гнетущую её боль. Да, она признаётся в этой боли себе и это хорошо! Но чтобы что-то сделать с этим, нужно признаться в этой боли другому человеку, а это уже гораздо сложнее и может оказаться, наверное, самым трудным испытанием. Кэйа словно бы взял Джинн за руку и провёл её через этот путь самым коротким и страшным, но непременно лучшим путём: она окажется уже у самых ворот, за которыми лежит разрешение этой ситуации, и ей останется только открыть их. За этими воротами будет ждать жгущее глаза солнце и сдирающий кожу ветер, но стоит к ним привыкнуть, и это окажется не зловещая пустыня, а родной Мондштадт. И Джинн прекрасно это поняла. Она мысленно заключила, что не побоится открыть эти ворота.       — Как Беннет? — спрашивает Кэйа, вырывая подругу из её размышлений и, на удивление, быстро меняя её настроение.       — Неплохо. Он уже привык к нам, смело просит у нас совета и рассказывает о своих «новостях», — улыбаясь, рассказала девушка. — Мне казалось, ему сложно будет довериться кому-то, но даже после всего того, что с ним было, он остался таким же открытым и искренним. Нам бы всем поучиться этому у него.       «Да уж», — промелькнуло в голове у Кэйи. «Стоило бы. Особенно мне».       Спустя некоторое время они добрались до винокурни, где Джинн и Дилюк живут на данный момент. Солнце всё ещё освещало окрестности, а ветер стал теплее, чем с утра. Вдалеке Кэйа увидел Дилюка, совсем дружелюбно разговаривающего о чём-то с Беннетом, искренне улыбаясь. «Я не видел его улыбки уже очень давно», — подумал Альберих, сам улыбнувшись этой мысли. Если бы не… Кэйа просто хотел, чтобы всё было как раньше! Но как раньше не могло быть, и оттого было больно. Настолько, что на грудь начало что-то неумолимо давить, и дыхания становилось всё меньше. Воздух будто не поступал. Мир вокруг медленно пропадал. Руки легко дрожали и тянулись к шее, чтобы расстегнуть парочку верхних пуговиц: вдруг станет легче? Но Кэйа не делал этого, чтобы не выдать себя. Не здесь. Не сейчас… Почему сейчас? Нужно сконцентрироваться на Джинн, на её проблеме… Забудь, забудь, забудь, забудь…       Гуннхильдр касается ладони Кэйи, а затем заглядывает в глаза. «Я понимаю», — читается в её взгляде. И Альберих верит, почему-то успокаиваясь. Она не знает правды, но это касание всё равно почему-то успокаивает. Кэйа берёт себя в руки.       — Давай пока постоим здесь? — предлагает магистр.       — Да, — коротко отвечает капитан.       И всё же наблюдать за таким беззаботным — даже радостным — Дилюком приносило неуловимое удовольствие. Как только они что-то тихонько обсудили, вместе по-доброму смеясь над чем-то, они тут же увеличили дистанцию между друг другом, после чего стали упражняться в контроле над стихией Пиро. У Беннета, в отличие от его «отца», это удавалось совершенно не так ловко: его пламя получалось всегда разного размера, опасно шатающимся из стороны в сторону и плюющимся своими багровыми язычками, едва ли не зажигающими траву под ногами. Дилюк же был очень умелым владельцем Пиро-стихии: ему удавалось точно контролировать не только размер и силу своего пламени, но и форму. Однажды, в одну чернейшую ночь, Рагнвиндр взмахнул своим двуручным клинком и выпустил в небо огромную огненную птицу: Феникса, который в ту же секунду озарил своим сиянием окрестности и отразился в широко раскрытых глазах юного Беннета, оставшись на его памяти сокровенной мечтой. Хотя, помнится, ему когда-то очень хотелось создать доспехи из огня, но Дилюк быстро заставил его отказаться от этой идеи, объяснив, что даже владельцы пиро-стихии, пусть и устойчивы к жару, полностью от него не защищены и всё ещё могут сгореть.       За этим зрелищем Кэйа незаметно для себя размяк. Он вспоминал, как сам занимался с Беннетом. Не управлением своим элементом, разумеется, а настоящим рыцарским фехтованием! Дилюк сначала был категорически против и много ругался на этот счёт, но он всё же понимал, что его «сын» не так крепок телосложением для двуручного меча, да и его стилю как раз подходил одноручный. Рагнвиндр ворчал, конечно, всё упрашивал Джинн найти немного времени после работы, чтобы самой эти занятия проводить, но та отнекивалась, говорила про большое количество работы и загруженность. На самом деле она могла бы, но хотела, чтобы Кэйа мог хоть иногда видеться со своим «племянником» без опасности быть побитым разозлившимся Дилюком. Он не позволял Альбериху видеться со своей семьёй вне каких-либо важных дел, и если такие «несанкционированные» встречи случались, то устраивал очередную потасовку. Их быстро разнимали. И всё же такое поведение задавало определённый тон их общению и взаимоотношениям в целом.       Джинн тоже смотрела на Дилюка, но она совсем не обращала внимания на Беннета. И тем не менее её мысли были совсем пусты. Ей… кажется, нечего думать об этом человеке. Страшно погружаться вглубь себя, в своё подсознание, и искать ответы там. Там, где лежит истина, которая, независимо от величины твоей лжи, всегда останется неизменной, от которой хочется сильно-сильно зажмуриться и как бы спрятаться от всего мира, особенно от этой истины. Сердце Джинн каждый раз сжимается от боли, когда она видит весёлую улыбку на лице Рагнвиндра, но не чувствует совсем ничего внутри. Будто эта улыбка, как и тысячи других, ей безразлична. «Что, если я его и правда не люблю?» — с ужасом встрепенулась она, стиснув зубы, лишь бы не заплакать прямо сейчас. В голове вдруг стало появляться множество мыслей, каждая из который сводилась к единому «Почему?», а в ответ всплывала картинка того самого дня. И хочется забыть его, выкинуть из своей памяти, но не получается. Не получается! Это воспоминание крепко засело в памяти, не давая покоя. Оно было… особенным. Ведь есть мнение, что самые травмирующие воспоминания стираются? Так почему оно не пропало? И именно в этом лежала его «особенность». И всё же… что ещё? Характер? А что в нём такого? Дилюк — он иногда вспыльчивый, но всё же добрый человек, который не очень хорошо способен показывать свои эмоции правильно. Под такую характеристику многие подойдут. Внешность, может? Джинн задумалась. Вгляделась сначала в того Дилюка, что вдалеке: в лёгкой рубашке, широких, удобных для тренировки, штанах, с потрёпанными волосами. И вспомнила затем того, кого увидела впервые: серьёзный мужчина крепкого телосложения в аккуратно выглаженных классических вещах, поверх которых роскошное пальто прямиком из Фонтейна, волос-к-волосу уложенная причёска, собранная в высокий хвост, кожаные перчатки ручной работы местных кожевников, и, что самое главное, глаза. Киноварные глаза, переливающиеся на солнце самыми разными оттенками красного, в которых ничего, кроме добра и тепла нет, совсем никакой злости.       Джинн ухмыльнулась. Да, и правда, внешне Дилюк был достаточно привлекателен. Но достаточно ли этого для любви? Такой, как у них? Уж точно нет. Должно же ведь быть что-то ещё, что-то… сокровенное. Лежащее не на поверхности, а в глубине, проскальзывающее в мелочах.       Не успела Джинн опомниться, как совсем неподалёку оказались Дилюк с Беннетом. Первый идёт, сжав кулаки и челюсти, а второй радостно бежит в объятия к Кэйе, пусть и виделись они совсем недавно: соскучился он. — Дядя Кэйа! Дядя Кэйа! — с яркой улыбкой кричит Беннет и с разбега утыкается в грудь Альбериха, отчего тот немного пошатывается. Его тоже выбросило из своих мыслей, поэтому он несколько опешил. Но сразу сориентировался: улыбнулся уголками губ и потрепал мальчишку по его белым выгоревшим волосам.       — Привет, Бень. Ну, как успехи на тренировках? Рассказывай, — совсем не обращая внимания на Рагнвиндра мягко спросил Кэйа.       — Ты какого чёрта пришёл? — очевидно, сдерживая своё недовольство, прошипел Дилюк и резанул по капитану своими глазами-огоньками, полыхающими от ярости. — А какого чёрта ты так накидываешься? — не поднимая взгляда, спокойно ответил капитан, как кипятком обдал.

***

      Джинн ярко помнит тот день, в который она могла даже пораньше закончить с работой. Она хотела вернуться домой, достать книжку, сделать себе кофе и, возможно, даже отоспаться. В её теле ощущалась странная лёгкость, немного даже ветреность: под стать этому городу свободы, «Mondstadt». Или «Лунный Город», как когда-то упоминала Лиза, «Прекрасный и огромный, окружённый большим озером, в отражении которого под светом Луны видна его ночная Суть, Истинная Суть». Всё это, конечно, сказки, но именно в тот день и в тот час чувствовалось волшебство всего вокруг, такое настоящее и осязаемое.       Никогда прежде Гуннхильдр подобного не испытывала, ощущалась особенность этого дня, которая безмерно радовала. И всё же было в этом нечто странное. Ведь не может всё быть так гладко, правда? Возможно, Джинн прольёт на себя чашку кофе, у неё заклинит дверь кабинета или на неё навалится лишняя работа. Словно бы всё это — затишье перед бурей.       И дурное предчувствие Джинн оправдало себя прямо в тот момент, когда в кабинет ворвался синеволосый юноша, рыцарь Ордо Фавониус — почти капитан! — Кэйа Альберих, но он весь был побит и изранен, а вместо правого глаза лишь кровавое месиво. Практически с порога он начал вопить, а в его голосе — и отчаяние, и тоска, и гнев, и страх, а главное: он постоянно повторял «Дилюк». Что? Почему он? Они ведь братья. Что могло случиться?

«Он погиб»

      Кто? Нет, не Дилюк. Но кто же?..

«Крепус погиб»

      Этого не может быть. Кому понадобилось его убивать? Да и кто смог бы убить Крепуса? Он был умелым воином. Что могло случиться?

«Я не знаю. Ничего не знаю. Я лишь держал его тело в своих руках».

      Джинн не могла понять, что происходит, но и не могла дать Кэйе поддаться своей панике, поэтому она едва ли не приказала ему сесть, а сама скрывала под столом свои руки, трясущиеся от страха. Кэйа — её друг. Она не может позволить ему сдаться, не может позволить потерять себя. Она помнит, какого это: помнит уход матери.

«Я застал лишь тело Отца, а Дилюк — меня с телом Отца».

      Его взгляд помрачнел. Да, теперь чуточку ясно. Рагнвиндры всегда были вспыльчивы, и Дилюк наверняка посчитал, что это дело рук Кэйи, который просто оказался не в то время не в том месте. Джинн прекрасно поняла Кэйу и поняла, почему так поступил Дилюк. Отрывисто вздохнув, она встала с места, чтобы взять аптечку и найти в ней бинты. «Надо было сразу это сделать», — упрекнула себя Гуннхильдр, смотря на текущую у Кэйи маленьким ручейком кровь.

«Я не хотел, чтобы всё было так. Я не хотел сражаться с ним. Я пытался сказать ему… пытался… Мне просто хотелось, чтобы…».

      Джинн понимающе кивнула, но ничего сказать не смогла: в её горле твёрдо встал ком, а сама она была на грани того, чтобы поддаться панике и упасть на пол в бессилии. Чтобы не показывать себя такую, она встала за спину и стала машинально, но достаточно надёжно бинтовать глаз Кэйи, а сама прокручивала в голове: «Что мне с ним делать? Я не могу его просто оставить». На его лице не было ни слёз, ни даже эмоций. Лишь пугающая пустота. Это может быть как отсутствие эмоций, так и все эмоции сразу — не разобрать сразу. И ни один из этих вариантов не являлся чем-то хорошим и утешающим.       Совсем скоро распахнулась во второй раз, с силой более устрашающей: настолько, что дверь едва не сошла с петель. Дилюк ворвался в кабинет со звериным оскалом и взглядом, полным отвращения, за его спиной — беспомощные крики рыцарей Ордо Фавониус, а сам он тоже был в крови, весь потрёпанный. В одной его руке — массивный клинок, а в другой — бушующее пламя, чуть не прожигающее кожу Рагнвиндра. «Прикончу, сраный ублюдок!» — прорычал Дилюк и тут же накинулся на испуганного Кэйу, который всё уворачивался, пытаясь хоть что-то объяснить. Джинн лишь в страхе прижалась к стене, чувствуя свою беспомощность. Она смотрела на это, понимала: нужно остановить их! Но сама вспоминала прошлое и не могла двинуть и пальцем. Так нельзя. Если это продолжится… нет… В кабинет забежали рыцари… Нужно…       «Хватит!» — грозно рявкнула Джинн, настолько громко, что даже стены задрожали, и обезоружила Дилюка при помощи Анемо-стихии, а сама заломала ему руки и с силой прижала к стене. «Двинешься — и, клянусь, я сломаю тебе руки! Даже не думай! Слышишь?!» — усмиряла она Рагнвиндра, всё сильнее прижимая его к стене, а сама обернулась на Кэйу и взглянула так выразительно, как могла: «Уходи скорее». Она не сказала этого, но Альберих понял. И единственное, что девушка напоследок увидела, это кривую улыбочку на его лице, которую пересекала тоненькая линия засохшей крови.

***

      Спор между Кэйей и Дилюком становился всё более напряжённым, а Джинн, как и тогда, стояла, скованная своим не то страхом, не то отчаянием. Кровавые картины мельком проскакивали в её мыслях, угнетали, шептали искажёнными голосами и все они намекали о смерти. Они снова хотели остановить её, чтобы она не препятствовала происходящему. Чтобы позволила случиться этому, будто это правильно. — Немедленно прекратите! — твёрдо заключила магистр, со свистом извлекая свой меч из ножен и останавливая его прямо между Рагнвиндром и Альберихом. — Я не позволю ни тебе, — она посмотрела на Дилюка, — ни тебе тоже, — на Кэйу, — вести себя так перед Беннетом. Не можете и минуты не рвать друг другу глотки?! так заткнитесь! — надрывно прокричала Джинн.       Все замолчали. Не успокоились, но замолчали, ведь и Кэйа, и Дилюк слишком ценили Беннета и не могли вредить ему своей руганью. Только когда все опустили руки и расслабили свои плечи, Гуннхильдр убрала меч в ножны и прерывисто выдохнула, сдерживая клёкот своего обезумевшего сердца.       Кэйа протянул руку первым, натянув любезную улыбку:       — До встречи, господин Дилюк, — ждёт, пока он примет рукопожатие. — Тебе пора бы смириться, — наклонился ближе и прошептал на ухо, сжал ладонь сильнее, едва ли не до хруста. — Надеюсь, наша следующая встреча будет более спокойной! — и снова добрый и любезный Кэйа. Он прощается с Джинн и Беннетом, а сам быстрыми, широкими шагами уходит прочь, спрятав кулаки в карманы.

***

      После всего случившегося Кэйа решил пойти туда, куда хотел сходить ещё с самого утра. Он шагал по направлению к лавке Альбедо, чтобы просто поговорить с ним. Нет, не о Каэнри’ах, а просто… обо всём. Чтобы отвлечься. Как ни странно, но рядом с ним Кэйа чувствовал себя спокойно, а почему — понять он совсем не мог, да и не нужно было. Достаточно лишь того, что Альбериху нравится это общение, и оно совсем не навевает мыслью о прошлом. Не приходится убегать.       Кэйа легко заходит в лавку, делая глубокий вдох, и тут же проходит вглубь помещения, к тому самому рабочему уголку алхимика, где пахнет цветами, углём и пеплом. Заворачивает за прилавок, уже открывает рот, чтобы поприветствовать, и— Здесь никого нет. Пусто. Словно здесь никого не было уже несколько суток. Стало как-то неуютно и неудобно, как если стоять посреди опустевшего города: вроде ты находишься там же, где и всегда, но вокруг всё совсем другое. Никакое. Кажется, прислушаешься, а в ответ лишь жестокое завывание холодного ветра, властно проходящего где-то рядом.       — Господин Альбедо на несколько дней ушёл в свою лабораторию, я сейчас за главную. Вам что-нибудь подсказать? — неожиданно раздался голос Сахарозы сзади. Она точно не хотела подкрадываться, но её приближение Кэйа совсем не заметил и потому вздрогнул. — А? Я… Нет. Не нужно, я искал Альбедо, — отмахнулся Альберих, приветливо улыбнувшись в лёгком поклоне. — Он нескоро вернётся, мне передать ему что-нибудь? — Не нужно, я схожу к нему лично. Удачного дня, Сахароза, — не дав ей договорить, Кэйа ушёл из лавки и направился теперь в лабораторию к Альбедо.       Альберих точно знал, где находится лаборатория Альбедо: примерно в тридцати минутах от Мондштадта. Нужно сначала пойти этой тропинкой, потом завернуть там, затем выйти на едва заметную тропу… Кэйа всё думал, о чём первым хочет спросить, когда придёт в лабораторию, и сошёлся он на той мысли, что спросит про «Цитринитас». Конечно, Кэйе известен этот термин, но он хочет узнать, что он значит.       Как и в прошлый раз, дорога прошла на удивление быстро. Совсем скоро Кэйа стоял перед той самой дверью, изучающе разглядывал её, как маленький ребёнок, и всё думал, стоит ли открывать. С одной стороны, здесь витает атмосфера прошлого, а с другой — здесь Альбедо. Приятный собеседник, с которым можно не стесняться себя. Возможно, даже затрагивать темы Каэнри’ах (но только если немного и совсем осторожно).       — Да? А! Кэйа, добрый день. Какими судьбами? — поинтересовался Альбедо, будто вчерашнего разговора и вовсе не было. — Ты… плохо спал? — этот вопрос словно вонзился в сердце. Он прямо сразу это заметил? И ведь больше никто об этом не говорил Альбериху.       — Так заметно? — глухо усмехнулся Кэйа, присаживаясь рядом.       — Не представляешь, — улыбнулся алхимик. — И всё же какими судьбами? — настаивал он.       — Я хотел просто поболтать о всяком. Знаешь, утро выдалось не лучшее. Хотя… у меня есть один конкретный вопрос. Как ты понимаешь слово «Цитринитас»?       — Что? А почему спрашиваешь? — удивлённо моргнул Альбедо на Альбериха.       — Нужно. Ну так что?       — Ладно, — протянул Альбедо и ненадолго задумался, подбирая слова. — Ну… «Цитринитас» — это термин из алхимии, который описывает… — медленно, в разъясняющем темпе начал алхимик.       — Нет, не это. Я знаю, что оно значит, мне скорее интересно… как его понимаешь Ты. Какой смысл ты в него вкладываешь. Суть, если хочешь, — объяснил Кэйа.       — Так моё видение или Суть? — ухмыльнулся Альбедо, складывая руки на груди.       — А разве есть разница? Как по мне, так одно и то же, — непонимающе поморщился Альберих, однако ожидая какого-то невероятного пояснения. Тревожные мысли практически отступали на второй план, терялись где-то вдалеке.       — О-о, ещё какая! — воскликнул алхимик, хитро сощурив глаза. — Как бы мне не было лестно, что ты считаешь моё мнение проявлением Сути, но любые слова, сказанные человеком, всё ещё являются лишь её отражением и никогда в полной мере её не выражают. Показать Суть способны алхимия, астрология, но уж точно не слово, к сожалению.       — А ты не думаешь, что слишком всё усложняешь? — рассмеялся Кэйа, расплываясь в беззаботной улыбке.       — Нет, я просто прививаю тебе трезвое восприятие вещей, — пролепетал Альбедо, одним глотком допивая свой давно остывший чай. — Кстати, хочешь чаю?       — Не откажусь. И всё же что ты думаешь насчёт этого слова?       Альбедо рывком поднялся с места, подготавливая новую порцию чая. На вопросы Кэйи о «Цитринитас» отвечал всё так же уклончиво, либо не отвечал вовсе. То ли старался хранить это в секрете, то ли поджидал более подходящего момента. Альберих же, сам не понимая, любовался. Альбедо как-то по-особенному лирично передвигался по лаборатории, чтобы приготовить просто чай. Возможно, это нечто вроде профессиональной деформации — взаимодействовать с этим миром аккуратно, с философским подходом? Или это просто проявление характера, никак не связанное с профессией алхимика?       На протяжении ещё часа они болтали о всяком, зачастую просто перекидываясь парой фраз и посмеиваясь. Альбедо вскользь рассказывал о своих некоторых алхимических исследованиях, смешных историях из своей лавки, а Кэйа больше говорил о самом себе. Не о чём-то сокровенном, конечно, но о своих увлечениях, о своей жизни. Лишь через некоторое время он рассказал о сегодняшнем дне — в частности о стычке с Дилюком.       — Почему вы с ним в таких отношениях? — спросил Альбедо.       — Возможно… я расскажу тебе об этом позже, — пробормотал Альберих, отпивая немного чая. — Не думаю, что готов сейчас говорить про это.       — Тогда… каково было жить Альберихом? — и тут Кэйа застыл. Он понял, что речь о Родине, и тело даже пронзила какая-то неприятная дрожь, залезающая под кожу, куда-то в глубину, прямиком до самых костей, однако это была не тревога или панический страх, а волнение, словно перед выступлением. Перед глазами у него всплыли образы, а на лице отразилась боль: один — кровавый и искалеченный, а второй — навеки обречённый.

***

      Его мама всегда была тонка и изящна, но сильна так, как силён никто другой. Властная и строгая, но справедливая, а главное — искренне любящая. Её длинные синие волосы, роскошно спадающие по плечам и спине — черта всех, кто носил «Королевскую Кровь» — отпечатались в памяти не только своей сказочной мягкостью, но и приятным родным запахом, иногда и по сей день заставляющим плакать в подушку в той же степени горько, как она была сильна.       Обычно она держала осанку, смотрела на всех холодно и остро, как величественная статуя, собирала волосы в красивую причёску с двумя большими косами, сзади сплетающимися в одну, а спереди — что было особенно в ней красиво — свисала длинная белая прядь, как заснеженная льдинка посреди океана. В ней было что-то грустное, сроду этой самой одинокой льдинке, но оно согревало горячее костра. Зато ночью, вне дворцовых дел, она распускала свои волосы, садилась на кровати и накрывала свои ноги одеялом, дожидаясь, когда придёт её сынишка — её маленькая Луна — малыш Кэйа с отросшими до плеч такими же синими волосами.       — Ну, Ma petite Lune, что ты? Давай, ложись рядом. А я тебе сказку расскажу, хочешь? Про нашу Родину. Или твою любимую песенку спою. Ну? — своим мягким и певучим голосом спрашивала она, поглаживая Кэйу аккуратно по макушке, а тот лишь тихо буркнул ей в плечо: «Сказку».       И тогда она начинала свой чарующий рассказ, уносящий в далёкое прошлое.       — Когда-то давным-давно, настолько, что ещё не было людей, над этим местом светила яркая луна, — она мягко очертила щеку Кэйи, по-матерински заглянув в его по-детски недовольные глазки-бусинки. — Под её синим светом жили феи разных причудливых форм, и все они каждую ночь собирались вместе, чтобы сплясать под нежные звуки флейт. И вот однажды, в одну из таких ночей, к ним забрёл, заблудившись, Первый Человек. Феи поначалу сильно испугались, сторонились его и в ту ночь спрятались кто где: под камнями, в глубинах рек, в темноте. А Человек на всё смотрел с искренним интересом, осматривал местность и тогда нашёл одну флейту. Небольшую, из камня, но очень красивую, и заиграл тогда Человек. Феи заинтересованно высунулись из своих укрытий, чтобы посмотреть, кто играет, и удивились: не могли поверить своим глазам! Специально для Человека они станцевали, и станцевали так, как никогда не танцевали, от всей души и со всем своим жаром. На следующий день Феи поинтересовались у Человека: «Но почему ты такой? Люди злые, они ненавидят нас». В ответ он покачал головой и улыбнулся. Узнав от Человека, что есть такие же Люди, как и он, Феи сказали приводить и их. Тогда, под светом Луны, все эти Люди дали Клятву, и Клятву эту принял тот самый Первый Человек. Своей силой Феи связали души этих Людей и наделили сиянием Луны: волосы Человека вмиг отросли и стали цвета самого яркого лунного луча, тёмно-синего и по-настоящему красивого, настолько, что от одного их вида можно было ослепнуть. Феи нарекли Человека «Alberich», что значит «Albe Riаch», то есть все те Люди, которых связывает Клятва, будут Жить, и эта Жизнь означает не только нахождение в этом мире во плоти, но и плодородные урожаи, продолжение рода, радости и горести, любовь. И заплясали тогда Люди вместе с Феями в ту особо лунную ночь под звучание флейты, празднуя появление первого правителя Каэнри`ах.       Кэйа слушал рассказ, полностью скрыв своё лицо в ночном платье своей мамы. Могло даже показаться, что он уже уснул, но послышались жалобные всхлипы, и рукав платья стал мокрым. Мама взволнованно взглянула на сына, аккуратно взяла его за мягкую щёку и погладила её нежно, вглядываясь в мокрые глаза мальчишки.       — Папа… Он говорит, что я занимаюсь ерундой! А я… я… Хочу гулять! И играть! Почему он заставляет меня взрослеть? Я не хочу быть взрослым! Это скучно! И страшно! Не хочу! — Кэйа уткнулся маме в живот и обнял её так крепко, как только мог, не желая отпускать. Единственное, за что он может удержаться в своём шатком мире разрушающегося детства.       — Ну, ну. Не плачь, — гладила она его по волосам, — я с ним поговорю. Прямо завтра. Хочешь? И мы с тобой весь вечер будем гулять по оранжерее, — в ответ Кэйа немного успокоился и ослабил хватку, помотав головой вверх-вниз. — Вот и договорились. Давай, пора спать. Уже поздно. Чем быстрее уснёшь, тем быстрее наступит завтра, — и маленький принц уснул крепким-крепким сном, предвкушая завтрашнюю прогулку.       Следующим утром «Petite Lune» встал очень рано, настолько рано, что даже мама ещё спала. За окном, конечно, как и всегда было светло от множества магических фонарей, однако сейчас определённо было раннее утро. Кэйа быстро встал, быстро оделся и прошмыгнул мимо охраны на улицу, подальше от дворца, столь однотонного и порядком надоевшего. Маленький Принц, или, как его звали при дворе — Le Petit Prince —, так делал часто. Его ругали, вечно отчитывали за то, что покидает стены дворца, мол, за их пределами опасно, но почему именно — не говорили. Здесь люди все добрые! Прямо как из той маминой сказки. Все отзывчивые, всегда улыбаются, в любой момент готовы помочь. Кэйе нравилось общаться с ними. Ему не нравилось общаться с людьми во дворце. Они очень редко улыбались, угрюмо глядели на всё вокруг и помогали не из-за своего желания, а как по приказу: нехотя. Это чувствовалось.       Сегодня Кэйа решил сходить на местный рынок. Он взял с собой свою припасённую золотую монетку, накинул на себя красивый шёлковый плащ сапфирового цвета и, пробираясь среди лавок, нашёл ту самую, свою любимую, с самым-самым свежим и вкусным хлебом, который он когда-либо ел! Даже во дворце давали не такой, он был… более строгий? Даже хлеб! А этот, может, бесформенный, немного смешной, но такой горячий и вкусный! И весь он принадлежал Кэйе и только ему.       Лишь спустя несколько часов Принц собирался домой. Его там наверняка искали, но и что с того? Много они знают, эти взрослые, и много чего понимают, ещё бы! По обыкновению на пороге комнаты его встретил отец, сложив свои сильные руки на груди. В отличие от мамы, от вообще всегда был очень злой и жёсткий, никогда не позволял себе радоваться, одевался похоже своему характеру: в строгий королевский фрак. Волосы у него тоже были длинные и тоже синие, но собраны в аккуратный высокий хвост, чтобы ничего не мешало. Но выглядело это очень неудобно, а одежда эта — она такая скучная! Ну, зачем эти фраки? И все эти кружевные рукава, серебряные пуговицы…       — Снова по улицам шлялся?       — Я просто гулял, пап… — начал Кэйа со своей привычной отговорки. Она определённо раздражала отца, однако против неё обычно он не мог сказать ничего, кроме своих возмущений по поводу безалаберности сына.       — Ты пропустил утренние занятия. И фехтование, и этикет. Хочешь быть как… эти?       — Не говори о них так! Они хотя бы добрее, чем ты и эти дяденьки в доспехах!       — Стражники, Кэйа! Стра-жни-ки! И они защищают тебя от всего этого жалкого отребья, шатающегося по городским улицам! Среди них найдётся немало тех, кто захочет тобой воспользоваться. Ты не понимаешь этого?! Ты — будущий принц! Какого чёрта…       — Мне 7 лет! Я не хочу быть принцем! Почему ты вообще решил, что я стану королём?! Почему ты так хочешь сделать меня собой?!       Кэйа хотел ещё что-то сказать, крикнуть что-нибудь такое, что точно переубедило бы отца! Он бы точно смог! Но в воздухе повисло молчание. Ровно после того, как раздалась хлёсткая пощёчина по детскому лицу, оскорблённому и обиженному настолько, насколько зол был отец. Кэйа больше ничего не сказал. Он по-взрослому серьёзно взглянул на Короля, так пронзительно, что ему стало стыдно и он бы извинился, не будь здесь стражников и подоспевшей Королевы. Последнее, что тогда случилось — это грозный лязг золотого королевского клинка в ножнах Кэйи, резко развернувшегося и убежавшего прочь.

Его первая пощёчина. Первый плевок в душу.

      Весь оставшийся день мама и отец много разговаривали. Или, скорее, ругались. Но Его Высочество считало правильным такой подход к воспитанию своего «непутёвого сынка», ещё не доросшего до того, чтобы старшим дерзить. А Кэйа всё ещё испытывал обиду. Ноющую и режущую, которая больно отзывалась в каждой клетке тела и всё шептала ему: «это неправильно». Голос её двоился, троился, возводился в степень, и голоса эти шептали, хрипели и скрипели каждый на свой лад, но всё об одном. «Он не смел оскорбить тебя», «Достопочтенному Принцу следует сохранить свою честь», «Отрекись от него»,

«Накажи его.»

      Кэйа сначала не поддавался этому зову. Он считал, что и сам справится, однако понимал, что на его стороне нет никого. И люди эти «мерзкие», и дворцовая знать была не лучше. Даже собственные родители теперь были враждебны к Кэйе. Это был тот самый момент, когда Господин Альберих впервые прислушался ко своему «Голосу». Он решил, что Голос и правда поможет, начал доверять ему. И прямо там, под покровом ночи, впервые решился обнажить свой клинок не на осточертевшем ему занятии по фехтованию. Он впервые был ослеплён своей чёртовой идеей.       Ночью, когда обычно Кэйа приходил к маме, его не было. Она сильно заволновалась, решила сама прийти к нему в комнату и успокоить, поговорить по душам, рассказать ещё одну сказку, даже две, если попросит, спеть хоть десять колыбельных на разных языках мира, лишь бы её сын не чувствовал себя плохо. Ей было больно от осознания того факта, что её Petite Lune грустит. Ну, как же это так? «Луна никак не может грустить, помни это», — говорила она когда-то. Однако Кэйа… Он не луна. Он её Маленькая Луна. Слабенькая, хрупкая и обидчивая.       Его не оказалось в комнате. Ни в кровати, ни под ней, ни в шкафу, ни в уборной, ни даже на ночном балконе. Нигде. «Где же он?.. Что с ним?..» — набатом звучали мысли в голове, от которых лучше совсем не становилось. Тело словно ослабело, постарело и начало сыпаться из-за каждого даже самого аккуратного движения. Тревога? Она впервые испытывала что-то похожее. Неужели страх? Но сильнее его материнская любовь. Её Величество не может позволить вот так пропасть своему сыну. Она сразу же направилась в покои ко своему мужу, чтобы оповестить о пропаже, пусть и разбудить, но заставить поднять на ноги всех возможных стражников, которых только можно, отправить и в темнейшие уголки дворца, и в мерзотнейшие городские закоулки — но найти! Поворот направо, налево, теперь вперёд, дверь… Тяжёлая деревянная дверь отворилась на удивление легко. «Душа моя… Солнце моё!..» — звала она тёмный силуэт на кровати в комнате без света. И, лишь включив свет, замерла, совсем не моргая. Тело её мужа мирно лежало в постели, укрытое одеялом, а в грудь его вонзили клинок. Золотой королевский клинок.

***

      Кэйа сначала просто хотел рассказать о своих родителях. Тяготах и радостях жизни с ними, о некоторых ярких моментах, но в итоге… вспомнилась лишь эта трагичная цепочка событий. Было больно об этом рассказывать. А стоило ли? Ведь после такого любой в здравом уме прекратит общение, если вовсе не расскажет об этом кому-нибудь, однако… почему-то казалось, что с Альбедо так не будет. Он не предаст, а поддержит. Либо просто выслушает и поймёт, но уж точно не выругает и не скажет осуждающего слова. Только не от него.       Лишь мгновениями спустя Кэйа понял, что по его щекам бегут ручейки горячих слёз, а руки едва заметно трясутся. Он поднял взгляд на Альбедо, который набрал воздух в лёгкие, собравшись что-то сказать.       — Мир трудно устроен, Мой Принц, — выдавил он из себя. — И вы… — замолчал ненадолго, — ты. Ты поступил правильно, — Альбедо будто пронзило, его лицо исказилось от боли: не физической, но душевной, — но он нашёл в себе силы сделать неуверенный шаг навстречу Кэйе. Встал совсем рядом, вдвое ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, неуверенно поднёс ладонь к волосам Альбериха. Аккуратно вытянув одну прядку из хвоста, Альбедо слегка покрутил её в пальцах, а потом провёл от её основания до самого конца.        — Это мой тебе подарок, — грустно улыбнулся алхимик, заглянув в мокрые глаза Кэйи.       Тот сначала даже не понял, что случилось. Моргнул на Альбедо, отошёл немного в сторону и, случайно заглянув в зеркальце на стене, вдруг с трепетом прильнул к нему, разглядывая себя. Разглядывая выпущенную из волос прядку, ставшую белого цвета, точно такого, как была у его мамы. Заснеженная льдинка посреди океана.       — В том, что ты сделал, я думаю… нет ничего постыдного. Будь всё иначе, могло бы стать и хуже. Это то, как должен был поступить Monsieur prince, — Альбедо окончательно потух, произнося слова как бы через силу.       — Альбедо, ты… — слёзы вновь потекли по щекам Кэйи. Он одним движением сближается с ним и крепко обнимает. — Спасибо, — выдохнул Альберих в плечо алхимика, уткнувшись в него, заглушая свои рыдания. Лишь парой минут спустя от отпустил Альбедо, который, кажется, немного размяк: с его лица уже исчезло выражение боли.       И пусть весь оставшийся вечер Кэйа искрился радостью и благодарил едва ли не через каждую минуту, в его глазах было что-то ещё. Нечто чужое. Игривое и злое, но едва уловимое, настолько, что Альбедо этого совсем не заметил и практически заразился счастьем собеседника.

«Неужели я и правда… Не такой плохой Принц?»