Ангелы Бернини

      «Да в смысле, это не автовокзал? А что это тогда? Ну вот же на карте! А как же Макдональдс? А сколько до него? В смысле в семь закрывается? Макдональдс? Закрывается? Вы тут совсем с ума посходили? Ну хоть что-нибудь! И что теперь?» – мысленно паниковал Чимин, переводя взгляд с электронной карты на бумажную и обратно. Ни одна из карт не радовала. Обе карты предвещали ему провести следующие пять часов на асфальтовом острове посреди ледяного черного моря, прогуливаясь взад-вперед между наглухо закрытым длинным кирпичным зданием и причалом, о который бьются разномастные суда.       Вся привычная логика существования человеческой цивилизации летела в тартарары. По этой логике положено, что если автобус приезжает на станцию, то это автовокзал. Здание. С крышей, со стенами. В нем не дует ветер и не льет дождь. В нем есть какие-никакие сидения, какая-никакая еда и какой-никакой туалет. Да. Бывало разное. Все могло быть настолько никакое, что и волки бы побоялись делать свои волчьи дела, но чтобы вот так! Чтоб никакого совсем!       «Ну вот же, на карте», – доказывал он сам себе, поднимая глаза и сверяя действительность с её цифровой моделью, и понимая, что все так и есть, а все его ожидания — это его личные проблемы.        Так. Ладно. Вон вроде бы человеческие знаки. Парковка. Там, где парковка, там, может, и туалет. Это ты в обычной жизни весь такой вальяжный и эпатажный, но, когда жидкость доходит до ватерлинии….       «Страшно то, как, господи! Не так я себе представлял знакомство с «жемчужиной Адриатики», ой не так», — жаловался он сам себе, только чтобы не клацать зубами. Не клацать удавалось с трудом. Шутка ли. И холодно, и страшно. Темные задворки, полтора фонаря и ни души. С моря тянет гнилыми водорослями и московским метро.       «Это просто парковка! Ничего страшного! Люди приезжают сюда ставить машины. Все хорошо. Ну подумаешь, закрыто все. Просто вечер. Ноябрь же. Темнеет рано. Смотри, какой ты молодец! Надел этот страшненький, но теплый жилет под пальто! Ну молодец же! И перчатки взял и шарф теплый! А представляешь, как бы тебе сейчас без жилета было! Вооооот! Молодец! Ну и подумаешь, что перед красивым интересным альфой сидел ненакрашенный, с грязной головой и в колхозном жилете. Ты его больше не увидишь. Вот и забей. Что тебе эта парковка! Ты вон какой сильный и умный. Это всё-таки Европа, цивилизация! Ну какие грабители? Кому ты сдался тебя грабить! Что с тебя взять то?» — уговаривал он себя, пока огибал этот длинный дом и шел к путеводному бело-голубому знаку, бледно светящемуся в тумане.        Все бы ничего, если бы не чемодан. В окружающей мрачной тишине его обычно незаметное тарахтение раздавалось так звучно и гулко, что пришлось взять его за ручку и нести, только чтобы не терзать свои бедные нервы этими звуками.       Из всех благ цивилизации на парковке оказался только туалет, автомат с шоколадками, и будка с охранниками. Все остальные удобства на большой земле. А до этой большой земли большой мост… автомобильный …       В принципе, можно было постоять пять часов в виде почетного караула у собственного чемодана, но охранники как-то недовольно поглядывали. Английским они явно владели не очень.        Да и не хотелось несколько часов подряд дышать выхлопными газами и разглядывать восхитительное сочетание промышленно-желтого с бетонно-серым.       Что же было делать?       Для начала – прогуляться и подумать. Холодный морской воздух. Движение. Стимуляция нейронов. Должно сработать.       Единственным местом для прогулок был тротуар вдоль того самого недовокзала. Развлечений предполагалась масса! Ходить туда-сюда, тарахтеть чемоданом по плитке, рассматривать корабли и лодки и придумывать поэтичные метафоры для звуков, с которыми волны шлепались о борта этих самых лодок.       К третьему проходу Чимин дошел до «звуков, раздающихся из спальни молодоженов» и мысли, что жизнь проходит мимо, а он в этом лимбе застрял навечно. Не грешник, не праведник, а так, зависшая транзакция.       К четвертому проходу случилось странное. Тишину разорвал удивительно знакомый звук. Дизель. Откуда в Лимбе дизель? Звук этот, а также дым и соответствующий запах, производил маленький баркас. Посудина эта явно была одного роду-племени с теми автобусами, в которых омега когда-то ездил на работу. То есть, являлась той разновидностью транспорта, чья способность к перемещению держится на волшебном слове мастера Михалыча, а структурная целостность — на многолетних слоях краски. По этим слоям археологи будущего будут вычислять возраст этой самой техники.       Баркас лихо подрулил к какой-то будке на берегу, из него высыпали люди и ушли в сторону стоянки. Тут то головоломка и сошлась. Вот куда деваются жители и гости города-героя Венеции, оставляющие машины на парковке.       Сверившись с картой и осознав, что данный баркас не просто похож на общественный транспорт, а собственно, он и есть, Чимин купил билет. Благо, автомат тоже имелся.       Сто раз проверив номер, маршрут и направление, он шагнул на пляшущие под ногами сходни.       Баркасик дрогнул и отчалил, устремившись куда-то вслед за гигантским ярко светящимся паромом. Это был не автобус и даже не метро. Это была пыхтящая, чадящая, дребезжащая консервная банка посреди открытого космоса.       Шаткая палуба, железные поручни, ледяной ветер. Налево - закрытая корма, направо - открытый нос.       Лезть внутрь, в тепло, к свету и людям? Да ну, бред какой-то. Лучше уж устроиться на носу, на жестком пластиковом креслице и вцепиться одной рукой в шляпу, а другой - в чемодан. На поручень руки уже не хватило, и вообще, поручни для слабаков.       Вместе с привычной реальностью куда-то исчезли страх и растерянность. Осталось только волнующее чувство предвкушения и надежда, что его не смоет в это простылое черное море, и что Гугл карты не врут и он в целости и сохранности, со всеми своими перчатками, шляпой и чемоданом, выгрузится куда-то в район Сан-Марко, а потом в такой же целости - обратно.       Краешком сознания Чимин понимал, что надо бы бояться, что одна приличная волна и он окажется в этом космосе на пару с чемоданом, и вряд ли выплывет. Его, как человека, даже дорогу переходящего всегда на зеленый, должно было трясти от ужаса, а трясло от восторга и только самую чуточку от холода. Весь страх просто выдуло ледяным ветром, вместе с последними остатками тепла. Вот они - дедушкины гены. Всю жизнь тот любил море. Всю жизнь ему не было покоя на одном месте. Всю жизнь его звала куда-то дальняя дорога. Вот и Чимина позвала.       К счастью, Гугл-карты оказались правы. Баркасик, попетляв туда-сюда между берегами и церквями, вошел в Гранд Канал и через несколько минут причалил ко вполне себе приличному, людному и освещенному берегу.       На будке было написано “Сан-Марко”.       Вот оно, то самое, место, где Казанова, Марко Поло, палаццо, дожи, шелка, жемчуга, куртизанки, карнавал, гондолы, чума. Как же хорошо, что тогда не удалась папская борьба с роскошью.       Можно сколько угодно смотреть на этот город на экранах и полотнах, но там почему-то не показывают Венецию ночную, ноябрьскую. Без туристов. Величественную и спокойную. Прекрасную даму под черной кружевной вуалью.       Вода в каналах оказалась какой-то невероятно зеленой. Чимин все силился вспомнить название камня. Дедушка привозил. Непрозрачный. Именно такого странного оттенка молочно-зеленого.       — Хризолит? Халцедон? Точно не малахит, — перебирал он в голове, переходя очередной мостик.       Стены, вырастающие из этой зеленой воды, покрывала осыпающаяся штукатурка и соляные разводы, создавая на каждой уникальный узор. Каждый дом походил на старичка в морщинах, по которым сразу видно, что за человек перед тобой. Был ли он добр и весел всю жизнь, или только и делал, что ворчал на домочадцев.       Достославный Риальто изнутри был точной копией подземных переходов у метро. Тех, в которых лепятся друг к другу пластиковые белые магазинчики с дешевым, но абсолютно незаменимым барахлом. С той лишь разницей, что тут к барахлу добавлялись безумно дорогие шляпы гондольеров.       Венеция разрушала представления о городе. Плевала она на то, куда там хотел попасть незадачливый турист. Она резко, как неприятный разговор, обрывала набережную, как бы говоря: «Ну, дальше на лодке. В смысле, у тебя нет лодки? Твои проблемы. Иди в обход, дурак безлодочный. Нормальные у меня улицы, ну подумаешь узкие и темные. Иди-иди, не возмущайся. Вон смотри, котик сидит». И правда, от вида уличного кота под тусклой одинокой лампой, становилось как-то полегче.       Немного отогреться удалось только в крохотном ресторанчике, с удивительными резными деревянными окнами и обжигающей карбонарой.       В очередной раз Чимин поразился тому, как удается итальянцам превратить обычные макароны в симфонию, и как они могут хитро выкроить место под туалет в доме, построенном раньше, чем Колумб открыл Америку.       Из ресторана его попросили в семь. Очень извинялись, но были непреклонны. Дали хлебных палочек и закрыли за спиной дверь на ключ.       Вся прогулка оставляла стойкое ощущение, что он пришел в гости незваным, ради него не зажигали люстры, не расстилали ковры, не доставали из сервантов бабушкин фарфор. Его впустили, но от безысходности. Его покормили, но без радушия.       Магазины были закрыты, улицы темны.       Чимин в который раз в своей жизни задумался о парадоксе времени. Почему оно так по-разному течет в компании симпатичного альфы и в одиночестве среди неприветливых каменных домов. Или цифры на часах отказывались меняться, или он слишком часто на них смотрел.       Обратно баркас шел мимо темных дворцов. На одном омега даже умудрился разглядеть динозавров и прочитать, что это музей естественной истории. Удивительно. Музей в музее. Там, наверное, скелеты динозавров стоят на фоне библейских сюжетов, под потолками, расписанными любовными сценами между Юпитером и его очередной великой любовью, и никто никому не противоречит.       Этот дворец гляделся в черную воду, как нарцисс. Любовался безупречными рядами тонких невесомых колонн и круглыми розетками. Чимин всегда думал, что в таких украшенных ажурными розетками дворцах должны были жить исключительные красавицы. Те самые прославленные венецианки, которые мочили волосы уксусом и раскладывали их на полях огромных шляп. Интересно, их тени ходят ночами по залам и смотрят, каких диковинок им тут понаставили неугомонные потомки?       

***

      – Ну как добрался? Как там мама? Как брат? — закидывал вопросами Намджуна его друг Юнги – изящного сложения альфа с очаровательной улыбкой до дёсен.       Они ехали через тот самый мост, который в данный момент рассматривал на карте Чимин.       – О! У них все прекрасно. Мне даже подарили большой рисунок с коалой и пластилиновую рыбу. А ещё ты не поверишь! Мне так повезло с попутчиком, — мечтательно улыбнулся альфа.       – Судя по твоему лицу, это, по меньшей мере, любовь всей твоей жизни, – в шутку заметил друг.       – Мы разговаривали три часа… и это были хорошие три часа…       – Ничего себе! Ты же никогда…       – Знаю!       – Так что случилось?       – Не знаю.       Юнги выразительно посмотрел на друга, пытаясь понять, как вообще реагировать на его слова.       — Красивый? — сообразил спросить он.       — Сначала кажется обычный, а потом уже не кажется.       Ещё один изумленный взгляд на друга. Кажется, если разговор продолжится в том же ключе, то Юнги просто забудет про дорогу и во все глаза примется таращиться на Намджуна.       – Как же ты его оставил?       – Ну я предложил его подвезти, но у него автобус до Рима. Он сказал, что там вокзал, и ему надо просто подождать пересадку, пожал плечами пассажир.       – Ну ты и балда! Там же нет вокзала. И ты оставил красивого омегу одного неизвестно где? Как ты мог? — в шутку заругался Юнги, стараясь хоть на этот раз не отрывать глаз от дороги.       – Ну как ты себе это представляешь? Мне что, нужно было закинуть его себе на плечо, как козу, и утащить к тебе в машину? — возмутился Намджун.       — Ну да! Мы б его отогрели, накормили. Лючия сделала лазанью, достала лимончеллу, разрешила мне вытащить из запасов вискарик, который её папа дарил, – расхохотался водитель.       — Отличный план! Надёжный, как швейцарские часы! Он бы после этого поехал в Рим, а мы с тобой — в полицию. У Лючии там, случайно родственников нет? — пытался вразумить его Намджун.       — Хм… надо бы поинтересоваться. Не удивлюсь если это будет троюродный дядюшка с дочкой которого она ходила в музыкальную школу. Её послушать, так у неё половина города – родственники, а со второй половиной она ходила в музыкальную школу и на рисование! Эх! А хорошее раньше было время! Приглянулся тебе омега, ты его на плечо закинул и в пещеру потащил, – мечтательно закатил глаза Юнги.       — И никакой полиции! Да! Теперь так уже не сделаешь, – поддержал мечтательный тон Намджун, и друзья расхохотались на всю машину.       — А если серьёзно, — немного успокоившись, продолжил Юнги, — Я тебя давно таким не видел. Чем тебя так зацепило? Тебя ж милым личиком не возьмешь.       — Да сам не знаю, – потер уже начавший колоться подбородок, Намджун, – обо мне за три часа позаботились больше, чем за последние три года. Ни с того, ни с сего. Подлечили, накормили. Вот! Смотри! – он поднял палец, чтобы в бегущем свете фонарей показать пластырь.       — Дааааааа уж, – задумчиво протянул Юнги, косясь на этот палец одним глазом, как конь. — Продался за пластырь. Друг мой, да тебя же склеили! — захохотал он.       Отсмеявшись, Намджун попытался оправдаться.       — Я так дешево не продаюсь! — возмущенно потрясал он тем самым пальцем. — Были ещё пельмени!       — О боже, – почти застонал от смеха водитель. Если бы я знал, что тебя так легко сманить, давно бы уже предложил тебе трехразовое пельменное питание моей студии.       — А вы пельмени подаете с закатом на море?       — О! Друг мой! Для тебя и с закатом, и с рассветом, и в свете луны!       За этими веселыми перепалками они свернули с шоссе и въехали на узкую каменную улочку.       Водитель уверенно крутил руль, а пассажир, даже будучи атеистом, принялся мысленно молиться всем богам, проживавшим в данном регионе в каждый момент времени. По его представлениям о трехмерном пространстве, машина должна была застрять уже на первом метре этого лабиринта, но водитель даже зеркалом нигде не чиркнул.       Завернув в какой-то особенно неприметный закуток, спрятанный за огромным горшком с пальмой, они встали у высокой крутой лестницы.       С верхушки лестницы, упираясь круглым животом в ажурную калиточку, стояла омега с роскошными кудрявыми волосами и огромными лучистыми глазами.       — Ну что же ты стоишь на ветру, кариссима миа! —всплеснул руками уже выскочивший на улицу Юнги, выволакивая из багажника чемодан. На что Кариссима только махнула рукой и дождавшись, пока гость поравняется с ней, бросилась ему на шею.       Намджун нежно погладил Лючию по волосам, и, косясь на Юнги, пыхтящего с чемоданом по лестнице, приобнял её за плечи и повел внутрь.       Ничего нет приятнее, чем с промозглого холода, после долгой дороги, зайти в дом, где пахнет лазаньей, печеньем, старым дубом и свежим постельным бельем. В дом, где блестят медные кастрюли и в камине потрескивают поленья. В дом, где тебя накормят, напоят, надарят подарков и отругают, что редко приезжаешь. А как часто приезжать, когда сплошная работа и не вырваться никак.       — Я могу чем-то помочь? – спросил Намджун, проходя в кухню, вслед за хозяйкой.       — Да, сыр нужно порезать. Осторожнее в пармезаном. Его надо аккуратненько. Вот, — ответила Лючия, вкладывая в руку гостя нож, и не видя, как сползает с лица улыбка её мужа. Этот муж медленно, по-кошачьи обошел кухню и аккуратно вынул нож из руки гостя.       — Голубка моя, этот человек может покалечиться, заваривая себе рамен. Давай не будем давать ему нож? «Я не готов есть сыр с кровью», —объяснял он жене свое поведение. Гость же с виноватым лицом спрятал за спину свои огромные руки. Он даже не спорил, прекрасно зная, что Юнги прав.       — Кариссима миа, представляешь, что учудил этот гений? – продолжил топить Намджуна Юнги, — Он в автобусе познакомился с чудесным омегой и оставил его на остановке, на той стоянке на острове, которая около пересадочной стоянки.       — Да ладно, — всплеснула руками кариссима. — Да как же ты мог?       — Ну не мог же я его насильно тащить, — принялся оправдываться гость, — я вон Инстаграм его взял, — закончил он, совершенно по-детски оттопыривая нижнюю губу.       — Показывай! — в один голос воскликнули хозяева.       — Я и сам ещё не смотрел.       Со смутным волнением он открывал приложение.       Все сгрудились вокруг маленького телефончика, разглядывая чужую жизнь. Жизнь оказалась совершенно обычной. Смешные коты, цветы, закаты, улицы, двери, пара селфи и какое-то рукоделие.       — И что? «Ни одной фотографии в купальнике?» —разочарованно протянул Юнги, за что тут же получил тычок в плечо, а Намджун почему-то обрадовался. Конечно, не тому, что бьют его друга, а тому, что такого чудесного омегу не облизывают взглядами все, кому ни лень.       — Всё, всё, хватит таращиться, идемте за стол, сейчас сыр застынет и будет невкусно! — первая оторвалась от созерцания котограмма Лючия.       — Дорогая, твоя лазанья останется вкусной, даже если её охладить до абсолютного нуля! Представляешь, она тогда будет ещё и сверхпроводимой! — со смехом отозвался Юнги.       — Если она так прекрасна, то напиши в её честь песню, — расплываясь в довольной улыбке парировала та.       — Отличная идея! Как раз ищу идеи для следующего альбома, — поддержал её муж.       В таких веселых перепалках прошел ужин. Разговор перескакивал с политики на научные открытия, и с гендерного неравенства на ужасы бюрократии, но на каждом блюде обмен шутками и новостями сменялся довольным мычанием и громкими комплиментами.       Когда гостей и хозяев, наконец, накрыла блаженная сытость и ощущение, что все дневные дела сделаны, они перекочевали в глубокие кресла у камина. Юнги долго подкладывал подушечки под бока тяжело сопящей жены, укрывал ей ножки и бегал три раза за ромашковым чаем, а гость задумчиво листал фотографии нового знакомого.       — Как там, интересно, твой омега? Вроде бы дождь начинается? —шевеля кочергой угли в камине, спросил Юнги, а Намджун не знал, что ответить. Ему вдруг стало так странно стыдно, вот он тут, в тепле и уюте, а его маленький попутчик там один, под дождем. В голову непрошено полезли все образы мокрых одиноких щенков из всех фильмов.       Юнги долго смотрел на потерянного друга, переглянулся с женой и с тяжелым выдохом вставая на ноги:       — Поехали, отвезу тебя, хоть Рим посмотришь, но свой чемодан ты сам вниз прешь!

***

      Выработанная годами предусмотрительность и осторожность оставили Чимину полтора часа до автобуса. И это время уже не получалось скоротать, гуляя вдоль лодок. Если просто ветер ещё можно было как-то терпеть, то ветер в комплекте с дождем совсем не оставлял шансов сохранить хоть чуточку тепла. Можно было выбрать что-то одно — или чтоб не дуло, или чтоб не капало, потому что единственной крышей была арка, с поразительной аэродинамикой внутри. Пришлось терпеть ветер. В бумажной карте Чимин уже протер дырку, в миллионный раз проверяя, в правильном ли месте стоит. Обычно, такие вещи можно было ещё понять по толпе народа, но тех пятерых несчастных, которые, как и он, жались к стенам арки, трудно было причислить к лику путешественников до Рима.       Время потянулось ещё медленнее, хотя, казалось бы, куда ещё? Ожидающие скучились в этой арке, напоминая жмущихся друг к другу пингвинов. Гордость гордостью, ковид ковидом, а ночь, ещё с палеолита, темна и полна ужасов.       Как бы медленно ни шло время, но оно все равно идет. Вот уже и нужные цифры появились на часах, да только автобус не появился. В мокрой непроглядной дали не мелькало даже намека на огонечки. Книжка про драконов и рыцарей вообще не помогала.       Когда, наконец, из темноты и дождя выплыла зеленая туша автобуса, толпу охватило ликование. Чимин готов был поклясться, что это ликование было почти таким же сильным, как радость моряков Магеллана, когда они пересекли Тихий океан и впервые увидели сушу. Поклявшись больше никогда в жизни не экономить на таких дальних поездках, омега нырнул в теплое уютное нутро. Устраиваясь на ночлег, он отыскал розетку, достал походную подушку и уютненько укрылся пальто.       Люди заходили один за другим, протискивались между рядами, с хэканьем закидывали наверх тяжелые сумки, и с наслаждением бухались на сиденья.       Дверь уже почти закрылась, когда из головы автобуса раздался какой-то шум. Кто-то очень громко разговаривал с водителем и кондуктором. До слуха Чимина долетела сумбурная речь, в которой перемешивались английский и итальянский. Дойдя до верхней точки, дискуссия оборвалась на слове “Деньги”, и в салон протиснулся Намджун.

***