Волчье слово

      Человек может приспособиться к любым условиям. Где бы он не находился: всегда сможет либо привыкнуть и наладить свой быт, занимаясь повседневными делами даже под градом вражеских мечей и стрел, либо умереть от них, став удобрением для почвы, не прерывая естественного хода вещей.       Чан Гэн понял эту истину рано. Пожалуй даже слишком рано, ещё когда мать выносила его - трехлетнего маленького мальчика - в тонкой льняной рубашке на улицу в морозную зимнюю ночью, в надежде что Чан Гэн наконец-то сдохнет где-нибудь в уголке заднего двора, как мышь: никем не замеченный, никому ненужный, но ужасно надоедливый. Она бы, конечно, как самая достопочтенная женщина в Яньхуэй, примерная жена мэра и мать, на следующее утро пообливалась бы лживыми, как и вся её жизнь, слезами о том, что она потеряла единственного ребёнка, а после, быть может, родила ещё.       Чан Гэн в такие дни правда надеялся умереть. Почему бы нет? Ему мёртвому будет легче, не говоря уже о матери, которая видела его смерть в самых сладких и заманчивых снах. И вот когда он уже не цеплялся за жизнь, а смиренно сворачивался в крошечный забитый и жалкий комочек в самом заснеженном и продуваемом всеми ветрами углу, то что-то злое, слишком яростное для души трёхлетнего ребёнка, потревоженной змеей взвивалось в нём, и он отчего-то отказывался умирать на радость матери.       Чан Гэн хотел жить, он был жив. Это осознание билось, крепло с каждым стуком сердца. Тогда Чан Гэн старался попасться старой служанке на глаза, либо не спал всю ночь до последнего уговаривая себя, что утром придет отчим, увидит полусонного Чан Гэна, схватит в охапку, закутает в складки грубого теплого ханьфу и занесёт домой, как можно ближе к жаркой печке, попутно отчитывая жену и служанку за то, что недоглядели за сыном.       Отчим Чан Гэна был хорошим человеком. Даже слишком. Он никогда ни словом, ни делом не обижал мальчика и относился к нему так, как мог бы относится родной отец, но вся беда была в том, что гораздо сильнее сына жены, он любил только свою жену и почти никогда не бывал дома, отдавая почти все силы благоустройству умирающего бедного городка, поэтому молодая ведьма беспрепятственно заправляла всем в хозяйстве и делала только то, что хотела или считала нужным. Отчим и старая служанка никогда не говорили и слова против: служанка потому что боялась лишиться работы, отчим, потому что боялся навлечь на себя недобрый женовий взгляд.       При мысли об отчиме Чан Гэн закусил губу и постарался сосредоточиться на тесте: правильно замешанное белое и мягкое, как только что взбитая пуховая перина, оно послушно мялось в сильных руках Чан Гэна, а столик мерно покачивался от резких движений рук, возмущенно стуча об пол старыми деревянными ножками.       Тук-тук-тук.       Отчим очень любил мать.       Тук-тук-тук.       Что с ним сталось, когда в комнате Чан Гэна он нашел эту ведьму лежащую с неестественным поворотом шеи за кроватью?       Тук-тук-тук.       Повалился ли отчим замертво вместе с ней?       Тук-тук-тук.       Искал ли Чан Гэна? Отправил ли погоню? Клялся ли отомстить? Кричал ли? Винил ли старую служанку, что недоглядела? Уволил её или убил в приступ гнева и горя?       Тук-тук-тук.       Чан Гэну не хотелось думать об этом, но навязчивые мысли - народ вольный. Они не отпускали его. Они крепко держали его сознание в своих корявых острых пальцах, вырезая где-то на корке сознания кровавые буквы слов «убийца», «предатель», «разочарование». Они клеймили его, мешали ровно дышать по ночам, сжимали горло холодными руками ведьмы-матери, постепенно сводили с ума.       Тук-тук-тук.       «Будь ты проклят. Умри, не увидев никакого счастья». — так радостно обычно желают своему ребёнку здоровья и долгих лет жизни, а не проклинают.       Тук-тук-тук.       Но жизнь Чан Гэна была сплошным проклятие ещё в чреве.       Тук-тук-тук.       Мука белыми всполохами летит в разные стороны, тонким слоем оседая на поверхность стола. Тесто мягкое, мнется хорошо. Из него можно испечь хлеб или сварить цзяоцзы. Тесто не имеет формы, с тестом можно сделать что угодно, даже брось его пыльный угол кухни оно медленно расползается, тоже станет пыльным и послужит кормом для букашек или же мышей, а может просто сгниет…       Тук-тук-тук.       Чан Гэн ощущал себя примерно также. Он, словно тесто в его руках: всю жизнь изменял свою форму и начинку, чтобы соответствовать окружающим людям и параллельно старался не умереть. Вот сейчас ему опять, опять нужно переделать себя, растечься под форму того угла, в который принесли его собственные ноги. Снова один. Снова подделка.       Тук-тук-тук.       Сморщенная, почти коричневая, старческая ладонь, ложится поверх бледной и молодой. Рука мягко похлопывает кожу, мол "всё в порядке". Чан Гэн сглатывает и прокатывает по стенками горла липкий ком страха, потерянности и обиды. Ничего не в порядке. Даже несмотря на то, что Чан Гэн жив.       — Ну-ну, что же ты так разошёлся, сынок? — вздрагивает будто от удара. — Ты же тесто месишь, а не вражьи шеи.       Чан Гэн похолодел.       Рот старины Вэя изгибается в тёплой улыбке, а вокруг чёрных глаз с зеленым отливом расходятся лучики-морщинки. Чан Гэн где-то слышал, что это признак доброго, веселого человека. Старину Вэя действительно можно было назвать добрым, но его взгляд… Он смотрит на Чан Гэна так внимательно и так глубоко, что там где-то испуганным ребёнком хнычет душа.       — Извините… — тихо, но чётко, не отводя взгляда.       — Ох! Нет-нет, — старик мотает седой головой. — Это неплохо, но если ты будешь делать какое-либо блюдо с гневом и обидой в душе, то и само блюдо будет иметь горечь этих чувств. Думаю нам нужно будет добавить побольше воды, чтобы это вымыть.       Чан Гэн вздрагивает, как от удара.       — С чего вы взяли?..       Старик снова улыбается и ласково глядит на Чан Гэна, так как может смотреть дед на несмышленого внука и кивает каким-то своим мыслям.       — Что волки, что людские юноши: молодые, кровь горячая, кипит кровь по молодости, покоя не даёт, в голову бьёт, мыслей много прибивает. Вы молодые эти мысли от нас - стариков - таите, думаете: "Вот бедные мы, бедные! Никто нас не поймёт. Прятать, прятать свои мысли надо". Вы мысли прячете, думаете всех вокруг пальца провели.Ан, нет. Мы старики тоже молодыми были, тоже кровь кипела, тоже мысли разные приносила, — старческие глаза мутнеют и взгляд их устремляется куда-то поверх кучерявой макушки Чан Гэна. — И я думал, что особенный, всех умнее, а теперь вот.. — разводит руки. — понимаю, что если бы душу от старших не таил, глядишь столького избежал бы... Жизнь она быстрая, как ручьи по весне: за неделю всякой всячины наслучается, а за столько лет, сколько я живу… — смеётся, — всего уж не упомнишь. Ты не смотри, что мы веками в одном и том же месте живём, опыта у нас у старых волков много и я вижу, как грызет твою душу что-то чёрное, нехорошее. Не нужно в себе этого держать, сынок, не нужно. Лучше расскажи всё этому старику Вэю. Я тебя послушаю, научу. А не хочешь мне говорит - расскажи своему альфе. Не знаю как у вас людей-то заведено, а вот у нас волков все от всех можно скрывать, кроме своей пары и вожака. Мы их плохо не воспитываем, это я тебе как отец двоих альф говорю.       Чан Гэн уж было хотел сказать, что у них, людей, вообще не принято считать своей парой человека одного с тобой пола и что называется это "обрезанный рукав", но вовремя остановил себя, до боли сжав краешек стола. Рассказать, что его гложет старику Вэю, а тем более Гу Юню? Держите карман шире. Он итак почти физически ощущает иероглифы у себя на лбу, говорящие о том, что он убийца, но до тех пор, пока только он о них знает, Чан Гэн не собирается никому о них говорить. Тем более Гу Юню.       — Я что-то чувствую себя нехорошо, — наглая ложь. — Если вы не против, господин Вэй, я бы чуть-чуть отдохнул.       Старик ещё раз внимательно его оглядел:       — Ну да, говори-не говори… Иди, конечно, но только не называй, пожалуйста, господином. У нас в стае господ нет.       Чан Гэн благодарно склонил голову и поспешил удалиться в спальню под пристальным взглядом чёрных глаз.       — Бедный человечек, — старик Вэй неодобрительно покачал головой и посмотрел на тесто.       Он знал этот взгляд слишком хорошо: также когда-то смотрел и сам Гу Юнь на окружающих, когда был ещё совсем волчонком. Затравленно и одиноко.

***

      Старик Вэй - волк-омега, который, как говорили некоторые волчата, застал войну за дом - жил в этом лесу столько, сколько себя помнил, а помнил он себя очень давно. Здесь он родился, вырос, нашел пару, родил детей. У него больше чем у всех здесь живущих волков, имелись с людьми собственные счёты, поэтому когда он узнал, что Гу Юнь приволок в стаю человека и, мало, что приволок, так ещё и пометил его, он шёл в дом вожака с твёрдым намерением поставить его мозги на место, раз даже Шэнь И на это не отважился.       Всё намерение рассеялось стоило ему переступить порог и увидеть усталый взгляд огромного чёрного волка, поджавшего уши, который лежал в ногах у бессознательного юноши и внимательно смотрел на осунувшегося больное лицо, выглядывающее из вороха шкур.       — Я знаю зачем пришёл, Вэй — даже не повернув головы в сторону вошедшего омеги, сказал Гу Юнь. — Оставь это. Хотя бы сейчас.       — Хотел бы, — прорычал старый волк и раздражённо махнул хвостом. — Что с этим человеком?       — Чэнь Цинсюй говорит, что это переутомление и простуда вместе с небольшой кровопотерей дали такие плоды. Он будет спать долго.       Старик Вэй кивнул мохнатой мордой и ворчливо заметил:       — У этих людишек вечно какая-нибудь простуда перерастает в чуму…       В этот раз Гу Юнь повернул голову. В глазах читал я вежливый интерес.       — С каких пор бесстрашный Вэй боится смерти? Мне ты всегда твердишь, что прожил достаточно и больше ничего, кроме неё не ждёшь.       — Вообще-то я ждал рождения нового вожака, — парировал старик. — Но нынешней лишил меня этой мечты.       — Жизнь полна разочарований. Если это всё, то ступай.       Омега так и планировал сделать: гордо задрав голову он хотел уйти, но обернувшись в последний раз, что-то в его душе виновато шевельнулось.       — У тебя хоть есть чего съестного?       — Мм, я поймал двух кроликов и вепря.       — Люди не едет сырого мяса.       — Знаю, я что-нибудь приготовлю.       Старик закатил глаза:       — Как же, приготовишь. Только человечка отравишь.       — Не настолько уж я плох в хозяйстве, чтобы травить собственную пару.       Вэй рыкнул и не оборачиваясь бросил:       — Как оклемается - кликни меня. Я что-нибудь приготовлю вам.       — И не лень тебе?       — Когда вас молодых волновало, что мне лень, а что не лень? Не развалюсь. Растрясу кости.       Гу Юнь кивнул, мол как хочет.       Вэй снова решительно пошёл к двери, но на этот раз не оборачиваясь произнёс:       — Стая не примет его, Гу Юнь. И ты и я это прекрасно знаем. С ним сможет смириться Шэнь И, с ним смириться Чэнь Цинсюй, с ним смирюсь возможно даже я, из уважения к тебе, но не остальные. Его не примут здесь: не будут приглашать на охоту, собиратели не пригласят на сбор урожая. Он проживёт здесь совсем один, неприкаянный и я помолюсь за то, чтобы не пережил тебя, иначе одни небожители знают, что ждёт этого бедного мальчишку. В конце концов ты либо загрызешь, когда он постарается сбежать, либо сам умрёт от одиночества. Люди по волчьи выть не умеют. Не знаю зачем тебе он, но лучше брось.       Гу Юнь осклабил белоснежные клыки, переводя взгляд на поморщившегося во сне Чан Гэна.       — Твоя память уже не то, что раньше, Вэй. Сколько раз вам всем нужно повторять? Этот человек - не просто человек. Это пара вашего вожака. Это теперь мой человек и только я решу может он по волчьи выть или нет.