Laetitia Sua

Тарелки в их квартире летают кометами. Возможно, в этом есть какая-то театральная драматичность, колко-эстетическая, как привкус перца на кончике языка, как копоть в углах печи. В этом есть что-то, и можно даже сказать, что им это нравится. — Да пошёл ты к чёрту! — Шидо смахивает со стола сахарницу, и та, словно какой-то сияющий космический корабль, взмывает в воздух, прежде чем с гулким звоном разбиться о кафель. Сахар рассыпается тропическим песком, и ноги Рина кровоточат из-за осколков, но он молчит, потому что это обыденность, потому что по-другому они просто не умеют. Его пальцы крепче сжимаются на рукояти кухонного ножа, брови опускаются ниже. Губы дрожат, но он привык, он давно привык ко всему. Шидо более подобен разъярённому тигру с его растрёпанными волосами и сияющим безумием взглядом. Он более подобен дьяволу, он и есть, верно, он и есть. И каким образом они пришли к этому? В конце концов, они оба давно слетели с катушек, оба погрязли в этом, оба смеются, утопая. — Клянусь богом, — Рин шипит сквозь зубы. — Клянусь богом, подойдёшь ближе, и я тебя убью. Я точно тебя убью. Шидо только смеётся, глядит на него с этим ироничным «правда что ли?», потому что нет, не убьёт, очевидно же. Только если и себя следом. Они ведь привыкли всё делить надвое. — Ну тогда давай, — он выпрямляется, весь из себя сияющая бравада, весь из себя золото и солнечная блажь. Падайте ниц, разбивайте лбы, пусть скарабеи заполнят ваш разум, как графин водой. Задыхайтесь. — Убей меня. Рин сглатывает. Неожиданно нож в его руке тяжелеет, тяжелеет настолько, что он почти разжимает пальцы. Это уже не нож, это — раскалённое добела предзнаменование конца света. И Шидо видит тень сомнения на его лице, и Шидо усмехается шире, и он знает, знает, знает, ох, да чего он только не знает? Потому что Рин действительно опускает руку, потому что нож действительно выскальзывает и, словно обезвоженный окунь, в агонии бьётся по полу. — Чего и стоило ожидать, — Шидо подходит ближе. Он двигается, и тени сгущаются за его спиной. Он двигается, и Рин напрягается, как дикая пантера, готовая к нападению. Они оба дикие, оба вне себя, оба на грани, за, далеко за. Шидо прижимается к нему грудью, носом ведёт по шее. Рину кажется, словно его обнимает сама тьма, та, первородная, которая поселилась на океаническом дне и питается обломками кораблей. Ему кажется, адские порождения менее коварны, ему кажется, Земля покинула свою орбиту и врезалась в Марс. Это бы объяснило, почему ему так дурно. Это бы объяснило, что с ним, чёрт возьми, не так. — Отойди, — он шепчет. Шидо только по-собачьи трётся своей щекой о его. Едва не лижет. — Отойди от меня. Шидо слегка отодвигается, чтобы заглянуть ему в лицо. Его глаза отливают красным, пламенным, гипнотизирующим, как чёрно-белая спираль, как алые шторы. Что он сделал, чтобы заслужить это? Что он, господи боже, сделал? — Не отойду, — напевает Шидо. А Рин его не оттолкнёт. Только они этого вслух не произносят, и так ведь понятно, и так ведь кристально очевидно. Рин видит алую кривую его ухмылки, видит смазанный прищур, видит контраст их кожи, но одновременно он не здесь, одновременно он далеко. Его разум оплетает морской бриз, мысли озаряют лучи закатного солнца. Рука брата держит его за плечо, и они долго наблюдают за змеями тёмных волн. Что могло быть лучше? Когда это прекратилось? — Я ненавижу тебя, — говорит Рин. В его голосе нет клокочущего гнева, нет солёной печали. В его голосе вообще ничего нет. Шидо удивлённо склоняет голову на бок. — Да, — отвечает он. Зрачки его глаз сжимаются до игольных отпечатков. — В этом и смысл. Рин думает о том, что может произойти в эту секунду. Они могут оказаться похоронены в руинах неожиданного землетрясения. Могут быть испепелены жаром внезапно упавшего метеорита. Могут сплестись виноградными лозами и заняться сексом на кухонном столе. Но есть ли смысл в чём-либо из этого? Они разбивают посуду и задыхаются криками, они обсуждают, куда сходить поужинать, они расходятся и сходятся, будто неумолимо связанная двойная звёздная система. Никуда не денешься, но разве ты хочешь? Но разве ты хочешь чего-то? Поэтому Рин закрывает глаза и вцепляется в волосы на затылке Шидо, поэтому целует его. Поэтому они прижимаются друг к другу, поэтому оставляют синяки и луны ногтей на коже, поэтому остаются вместе. Это не имеет смысла, настолько не имеет, что минус обращается плюсом, и вот они — снова здесь, снова и всегда. Шидо раздирает его плечо, и в отместку Рин прокусывает его губу. Жар крови озаряет их языки, и это до бесконечности восхитительно, до водоворота перед глазами, до щекочущей жажды в желудке. Они цепляются, толкаются, боль перетекает в удовольствие и обратно. Их разумы раскалены, как угли, а тела теряют конец своего и начало чужого. Они почти одно целое, почти, но никогда полностью. Потому что «ненавижу» контурным карандашом разделяет глубины их сердец. Потому что в этом и смысл. Шидо клыкасто усмехается, и Рин зло бьёт его по щеке, а затем втягивает в новый поцелуй. Отчаяние душит его с особенной лаской — незримые ладони сжимают шею, и Рину это почти нравится. Больно, больно, чертовски больно, но лучше пусть будет так, чем он потеряет веру в силу своего «ненавижу». Пусть это остаётся напоминанием. Рин улыбается. По крайней мере, он находит эту определённость утешающей.