Сорочий бог

День Ламмаса прошёл в хлопотах: мы работали с утра и до самого вечера, руки наши покрылись золой, а запах костра от волос слышно было, наверное, и по ту сторону большой воды. Луну в этот день я видел только мельком — она едва выглянула из-за деревьев и сразу же укатилась куда-то на север. Мне было совсем не до неё. Распалённое долгожданными осенними кострами сердце моё билось наконец горячо и ровно, как всегда и было. Устав к вечеру, я проводил мою любовь на эту ночь в её собственный храм; Соне, как я полагал тогда, не мешало бы иногда от меня отдыхать, а помощь мне сегодня была не нужна. Конечно, ничто не стало вдруг лучше с наступлением осени: старший брат спал беспробудным сном, а лунное око точно появлялось не в последний раз. Но, решил я, поднимаясь по трём белоснежным ступеням дома у воды, сегодня ничто из этого не имело надо мной силы. Ох, как было бы славно, если бы ничто из этого не имело надо мной силы! Уснул легко и быстро, как в детстве на коленях у старшего брата. Ни одного сна не увидел за короткую ночь, а потому проснулся так, будто нырнул в ледяную воду — открыл глаза и задохнулся, встретив лицом к лицу волну тревоги, разбившуюся о меня, как о скалы. Сердце забилось так же сильно, как колотилось вчера, вот только теперь причиной этому не были ни радость, ни предвкушение. Стало почти больно, и первое, о чём я подумал, была моя любовь. Мы с ней часто чувствовали одинаково, и тогда самым важным сейчас было обнять её, чтобы она не боялась. Это я и решил сделать: натянул кое-как рубашку и босиком сбежал вниз по трём ступеням. Дорогу к ней я знал и помнил в точности, вплоть до количества шагов от дерева к дереву. Ветер стих, и только тишина сопровождала меня весь этот путь, казавшийся сегодня дольше раза в три. Тревога колотилась в виски, и думать о чем-то было просто невозможно. Дверь я открыл, не заботясь о том, чтобы постучать. Сона не запирала никогда дверей, да и мало охотников было вызывать на себя её гнев; рискнуть сегодня не показалось мне плохим выбором. Врываться оказалось бесполезно. Постель её была пуста, и любимые книги разбросаны были по полу так небрежно, как никогда не поступил бы кто-то добрый, и створка окна слабо поскрипывала на полусорванных петлях. Вид этот оказался последней каплей для меня. Я сел на пол, закрыв глаза, и море зашумело, и птичьи крики слышно мне было даже отсюда. Сороки не привыкли бояться воды, так как она всегда была зеркально спокойна, и теперь кружили над берегом, негодующе перекликаясь. В другой день я посчитал бы это важным, но прямо сейчас сердце моё было разорвано в клочья. — Это ты сделала? — крикнул я луне, которая смотрела на меня через сломанное окно. — Это всё ты сделала, дикая тварь, и я пойму, как и зачем. А после того заарканю тебя верёвкой и сброшу в море! Конечно, луна ничего не ответила мне. Её бледный силуэт, казалось, издевается надо мной, и я ударил кулаком по гранитной плитке, поскольку был бессилен сделать что-то ещё. Ах, если бы только я не решил оставить её одну! Это было именно то, чего я боялся: Ламмас в этом году не принёс ничего, кроме горя, и совсем некому мне было теперь о том рассказать.