Сорочий бог

Был разбит на части — и притом всё равно остался почему-то жив, и смог даже уйти: поразмыслив, вернулся домой и снова уснул, даже слезы не успели высохнуть на щеках. Сны не принесли мне утешения: их было не меньше сотни, коротких и рваных, и в каждом из них в прозрачной воде, у самого берега, мягким светом горело золото. Не надо было становиться толкователем снов, чтобы ясно понять, о чём именно мне хотели рассказать. Проснулся поздно, болела голова и ужасно хотелось пить. Тишина была такая, что сперва решил: оглох. Затем позвал сорок коротким свистом, и услышал его, и немного расслабился; шум крыльев и вовсе зазвучал музыкой, так как я успел уже испугаться, что луна отобрала у меня и моих птиц. К счастью, все они были здесь, кроме Шанти, охранявшей теперь покой старшего брата. — Мне нужна помощь, — сказал я им, и голос мой был хриплым, будто после долгих лет молчания. — Мне нужно найти луну, где бы она ни была, потому что, я думаю, она забрала мою любовь. Или, может быть, стоит искать именно её, так как луна может и вас тоже забрать себе — она всё отнимает у меня, что только может. Будьте осторожны. Не знаю, мог ли я просить сорок о таком, но они переглянулись и защёлкали клювами: надо думать, это было «да». Затем мои друзья улетели, оставив после себя пустые окна и разноцветные перья на полу; по старой привычке я бережно собрал каждое и положил в шкатулку, откуда Сона брала их затем, чтобы плести ловцы снов. Мысль об этом снова наполнила меня отчаянием: может случиться и так, что больше она никогда не коснётся шкатулки, и кто знает, могу ли я это изменить. Если бы только мог я снять с неба старую луну, и разбить её на тысячи осколков, и больше никогда её наверх не пускать… Я вскочил и бросился вон из дома, окрылённый, и вовсе не к добру, короткой мыслью: старшая сестра обещала мне вышить новую луну, и у меня не было причин ей не доверять. Выходит, что-то случилось, и то, как поздно я это понял, совсем не делало мне чести. Я бежал, перепрыгивая по дороге всё, что могло помешать; споткнулся о корягу, напугал в темноте какое-то животное. Это всё было сейчас неважно, настолько, что я не остановился ни разу. Как хотел бы я сам стать сорокой, чтобы легко и быстро взлететь на вершину горы! Но пришлось карабкаться ногами, сбивая колени и локти о каменные уступы, и наверху я оказался уже почти без сил. Двери храма сестры были открыты настежь — недобрый знак, и тяжелая тишина, уже знакомая мне внизу, успела добраться и сюда. Я остановился под полукруглым резным сводом и замер. — Здравствуй, сорочий друг, — сказали мне так тихо, так слабо, что за грохотом собственного сердца едва услышал; обернулся тогда на звук и вздрогнул. Не встречал бы уже сестру раньше — и ни за что в жизни не узнал бы её теперь: кожа её стала серой, а похожие на весеннее небо глаза почернели. Не в силах вынести это, я сел прямо на холодные каменные плиты. Казалось, что свет уходил из каждого уголка моего мира.