Если в ад, то перед тобой

      Полумрак большого зала Малфой Мэнора удушал своей показной таинственностью. Адам судорожно прикрыл глаза в попытках унять дрожь: три десятка волшебников в уродливых масках неистово кружили по комнате, разнося отвратительный аромат своих взмокших, пропитанных ненавистью тел.       Омерзительно.       Ему показалось, что он разучился сглатывать: горло парализовал животный страх, продвигаясь всё глубже и глубже, пока не остановился в районе груди, принимаясь с садистским упоением расцарапывать своими кривыми коготками изнутри его ослабшее тело. Слой за слоем, беспощадно разрывая нежное волокно в клочья. Фантомный металлический привкус крови на языке затуманил разум, и Адам решил, что он медленно сходит с ума, застигнутый врасплох в собственном аду.       Он знал — это расплата.       Кара за то, что покинул его. За то, что отрёкся от своего божества.       Скрипка становилась всё громче, срываясь на предсмертный визг в агонии, выламывающий барабанные перепонки, а дикий, жгучий танец покойников втягивал в смертельную схватку уже каждое живое существо на своём пути, имевшее невезение попасть на этот проклятый бал Сатаны. Адам сглотнул, шаря рукой в поиске бокала с огневиски: как жаль, что он не мог сейчас наглотаться яду — всюду глаза, спрятанные за пожирающей личину бутафорией: они знают, видят и ни за что не позволят ему проститься с жизнью раньше положенного.       Потому что Адам Розье не принадлежит им, он принадлежит их хозяину, словно щенок или любимая детская игрушка для истязаний. И от этого хотелось смеяться громко, заливисто, размазывая по щекам безутешные слёзы — кто бы мог подумать, что всесильная страсть способна обернуться лишь кошмаром. Кто бы мог подумать, что единственный любимый человек может пойти против тебя, принимая роль палача. Ведь так повелось, что нездоровая, безответная любовь к чудовищу всегда приводит к одному — к уничтожающей разум привязанности в тисках безволия.       И, честно говоря, он так выдохся, что был готов сейчас склонить шею для жаркого поцелуя с секирой, лишь бы оставить всё это в прошлом. Лишь бы больше ничего не чувствовать, заглядывая в мрачные, обрамлённые жестокостью глаза.       Потому что Адам Розье любил: искренне, всеобъемлюще, растворяясь в человеке без остатка, словно в ванне, наполненной кислотой. Любил жарко, безрассудно и до коликов в животе безнадёжно — они никогда не были в отношениях, никогда не были чем-то большим, чем просто друзья. Адам — не более, чем глупое развлечение или потеха, зато он всегда был для Адама абсолютно всем и даже больше.       Был целым миром, который хотелось поглотить.       Специфичный, но такой опьяняющий аромат парфюма въедался в нежную кожу, пропитывая одурманивающим ядом каждую клеточку тела. Он помечал, делал собственностью, не давая права на отступление. Адам всегда наслаждался этим, приникая сильнее к разгорячённому телу, желая впитать каждую каплю пота, терпкий, солоноватый вкус которого заставлял припухшие губы пощипывать. А потом он его целовал — ненасытно, плотоядно, теряя голову от полного контроля над чутким сердцем, сжатым в своих звериных лапах.       Адам любил его колкие глаза, смотревшие на него с вожделением, любил его горячее дыхание на своих бёдрах, любил его хриплые стоны, кричавшие об удовольствии.       Любит и сейчас, чего боится больше всего на свете, ведь стоит Адаму снова увидеть его, как ноги сами согнутся в коленях, с глухим ударом разбиваясь о каменный пол.       Невыносимо...       Нижняя губа от яростного прикуса лопнула, и он зажмурился, борясь с истерикой: воспоминания — такие сладкие, родные — причиняли сейчас лишь увечья, распарывая вены вдоль тупым лезвием отравленного проклятой любовью кинжала. Оно врезалось в плоть снова и снова, разнося заразу. Их близость была похожа на томную, извращённую сказку, написанную садистом, сюжет которой не подразумевал счастливый финал.       И Адам принял это. Он сбежал.       Но его вернули, заставив сидеть в ожидании Страшного Суда.       Воздуха в помещении становилось всё меньше, и он судорожно втянул через нос тщетные остатки кислорода, морщась от гнилостного смрада, исходящего от присутствующих на собрании. Адам ненавидел их, презирал точёные фигуры в роскошных мантиях, летавшие вокруг словно оголодавшие гарпии. Они хотели растерзать его за предательство, линчевать за побег. Уничтожить за каплю здравомыслия в этом адском котле. Сердце сжималось в ярости каждый раз, когда среди толпы безликих уродов появлялись знакомые глаза бывших друзей — пустые, озлобленные. Они пали под его чары, вкусили запретный плод, потеряв всё то, за что так боролись.       Безвольные куклы, марионетки с тугой бечёвкой на запястьях, готовые на всё ради своего хозяина. На всё ради мнимого благословления своего падшего Бога.       Осушив последний бокал огневиски, Адам помутневшим взглядом окинул фигуру Мальсибера, охранявшего вход, словно цепной пёс. Это он нашёл его. Пришёл к нему домой и кинулся с медвежьими объятиями и широкой улыбкой, неустанно лепеча о том, как же сильно он скучал.       Ложь. Гнусная, отвратительная ложь, и всё же её хватило, чтобы Адам повёлся. Потому что пяти лет мало, чтобы забыть всё; мало, чтобы оправиться от травм. Мало, чтобы перестать жить прошлым.       И не достаточно, чтобы не попробовать снова.       Надежда — непрекращающаяся мука, превращающая сильных людей в ходячих мертвецов.

Вера — подлая тварь, сжирающая здравомыслие.

Любовь — бокал, наполненный до краёв ядом.

Развилка, не дающая шанс на спасение.

      Не дающая шанс на искупление, но позволяющая совершить очередную ошибку.       На сей раз она оказалась фатальной — Адам понял это, когда потерял возможность дышать, заметив в распахнутых дверях большого зала высокую фигуру Тома Риддла, медленно приближавшуюся к нему.       Их глаза встретились: мертвенно холодный смерч напротив погибающей в шторме лагуны, и Адам, готовый принять поражение, заскулил, сгорая под безмолвным ликованием кровавого, изуродованного временем культа убийц, жаждущего лишь отмщения.       Секунда. Две. Три. Ледяные пальцы невесомо коснулись мокрого от слёз подбородка, поднимая голову до треска в позвонках. Сердце пропустило удар, замирая на мгновение: Том смотрел на него изучающе, испытующе, нежно очерчивая большим пальцем раненную, подрагивающую от истерики губу. Глухой, гортанный плач застрял в сомкнутом рту — Адам стиснул зубы с такой силой, что челюсть неизбежно свело.       Хотелось кричать.       Он чувствовал, как погибал, облучаясь совершенным безумием. Вот она, его немезида, излучающая великолепие. Всё такой же притягательный, дьявольски красивый, будто только что сошёл с окровавленных небес, и всё такой же неприступный, устрашающий своей невидимой силой — Адам плыл, проваливаясь всё глубже в бездну.       Он так долго бежал от этого, прятался, скрывался, что ноги снова привели его к неизбежному.       К их истории, которая должна заполучить свой конец.       Лёгким, небрежным движением руки Том приказал Адаму встать, и тот поддался, пытаясь удержать равновесие. Всё тело стало ватным, будто обескровленным, — сердце совершенно перестало качать нужную организму жидкость, призывая к осторожности своим бездействием.       Картина мира потемнела, причудливо рассыпаясь, в ушах закоротило. Перед глазами мелькнуло запястье — изящное, сильное, отливающее болезненным фиолетовым, и Адам практически потерял сознание, услышав приглушённый аромат такого знакомого, практически ненавистного парфюма.       Чёрт.. Он всё еще знал, как обезоружить его.       — Почему ты решил, что вправе уйти? — обманчиво непринуждённо. Том убрал взмокшую прядь с лица Адама, с удовольствием наблюдая за каждой подрагивающей мышцей от его прикосновений. Едва заметная ухмылка неприятно исказила уголок его рта — всё ещё его мальчик.       Адама повело и он прильнул щекой к прохладной ладони словно нежный котёнок, ищущий ласки. Он плакал, презирая себя за свою слабость.       — Я больше не хочу быть частью этого, — рваный шёпот, сопровождающийся всхлипами отчаяния. Адам зажмурился и с усилием вдохнул любимый запах некогда родного тела, что сейчас лишь обжигал слизистую носа. Он не хотел его видеть, не хотел его чувствовать, но не мог с собой совладать. — Я не убийца.       Пальцы вонзились в волосы, перемещаясь на затылок. Том тяжело задышал, ощущая покорность.       — Почему ты решил, что вправе уйти от меня? — почти нежно, почти с любовью, но всё это искусно созданная иллюзия, заслонявшая истину, чтобы не спугнуть, но запугать. — Смотри мне в глаза, когда отвечаешь.       — Ты.. — вопрос застал врасплох, и Адам судорожно вздохнул, с трудом поднимая полный ужаса, граничащей с безумием любви и разочарования взгляд. Тело покрыли мурашки. — Ты изменился.       И Том засмеялся так, что кровь застыла в жилах. Адам всё меньше его узнавал, отчего было ещё хуже — казалось, от прежнего него не осталось ни следа.       Это конец.       — Куда подевалось твоё красноречие? — свободная рука скользнула на талию, приближая к себе хрупкое тело. Адам взвыл. — Скажи мне правду.       Паршиво. Паршиво, паршиво, паршиво. Немые зрители ждали продолжения, застыв коллекцией мраморных статуй. Покорные псы. Адам чувствовал себя униженной, сломленной дичью, загнанной в угол.       Он знал, что терять уже нечего.       — Ты возомнил из себя Бога, Том, — жалкий вызов на смертном одре. Рука сжалась на талии до хруста суставов в пальцах. Он знал, что Тому не понравится обращение. Никому не позволено называть его так непочтительно. — Вершитель человеческих судеб! Я клялся быть рядом не с тобой, менять историю не с тобой, ты — жалкая, озлобленная тень прошлого себя. Жестокий, неприступный, хладнокровный убийца, нацепивший на голову багровый нимб.       Адама трясло так, что теперь в полной тишине его зубы отбивали оглушительную по своей громкости чечётку. Слёзы потоком обливали горящие щёки, обжигая и без того воспалённую кожу. Расстояние между ними уменьшилось, и дрожащие губы почувствовали пламенное дыхание, полное гнева.       — Богом? А разве не ты, мой дорогой Адам, молился мне, стирая колени в кровь? Не ты ли жадно вылизывал каждый сантиметр моего тела, пропитываясь благословением? — тоненькая венка на лбу пульсировала, выдавая ярость с потрохами. Размытый взгляд просеменил по лицу, остановившись на испуганных глазах, таких ярких, светлых, сияющих от горьких слёз. Губы тронула победная улыбка. — Ты сделал меня таким, Адам. Я порождение твоей любви.       С силой сжав волосы на затылке, Том притянул его ближе, вовлекая в требовательный, умопомрачительный поцелуй. Влажно, неистово — он будто высасывал из него все сомнения и неповиновение, вновь завоёвывая трепетное сердце своего мнимого создателя. Их языки переплелись в прощальном танце двух влюблённых, а руки блуждали по телу в поисках подтверждения: Адам искал снисхождение, трепетно поглаживая грудь, спускаясь ближе к сердцу; Том искал смирение, выуживая стоны из нещадно покусанных губ до крови.       Не сопротивляясь порыву, он подхватил податливое тело Адама и посадил на небольшой столик, принимаясь медленно расстёгивать рубашку, смакуя каждое движение. Поцелуй не прерывался, стоны становились всё громче, отражаясь эхом от стен большого помещения. Рука Адама сползла на пах, ощущая запредельное возбуждение. Грязно, омерзительно — они словно оголодавшие звери в цирке, на которых глазеет толпа живодёров.       Жадно, цепко — они неотрывно следили за непотребством, скрывая свирепые гримасы под серебряными масками. Они злорадствовали.       Потому что Адам Розье сломлен. Предатель пал.       И это вовсе не конец, а только начало.       — П-прошу, отпусти, — взмолился Адам, когда Том рьяно впился в его шею мокрыми поцелуями, спускаясь ниже. Он прикусывал нежную кожу, оставляя кровоподтёки. Оставляя частичку себя. — Я больше так не могу.       — Мы оба знаем, Адам, что даже если я тебя отпущу, ты не уйдёшь, — сбивчивый шёпот, выворачивающий душу наизнанку. Том опускался всё ниже и ниже, орудуя языком по взмокшему от страсти телу. Ловкие пальцы расстегнули ремень.       Адам запрокинул голову от резкого потока удовольствия вперемешку со стыдом: он лежал полностью обнажённый на столе в окружении тридцати ублюдков, главарь которых сидел у него между ног, с наслаждением вылизывая его член.       Ноги захватила судорога от крышесносных ощущений, а эйфория выгнула спину, когда чувствительный орган столкнулся с задней стенкой глотки. Глубоко, чувственно, влажно — Том не отрывал плотоядного взгляда от мечущегося в экстазе тела, продолжая маневрировать языком. Облизнув два пальца, он параллельно стал ласкать чувствительные соски, прекрасно помня про его эрогенные зоны. Том знал его как облупленного. Знал, как покорить, а как уничтожить.       Они поменялись ролями, и Адам понимал, что это всего лишь издёвка, показательная казнь. Насмешка над всеми его чувствами, но было уже всё равно.       Он умер минут пятнадцать назад.       — Но.. ты не отпустишь.       И снова поцелуй — агрессивный, поучительный. Адам уже не отвечал, полностью ослабев. Последнее, что он увидел перед тем, как впасть в кромешную мёрзлую мглу, был Том. Улыбающийся Том. Казалось, он упивается своим великолепием, отливающим алой кровью на изогнутых в ухмылке устах.       — Я не могу ещё раз потерять своего мальчика.       В конце хохот. Громкий, заливистый хохот со всех сторон, не предвещавший ничего хорошего.       И тьма как спасение. Надежда отбирает волю.

Вера награждает болью.

Любовь дарует смерть.