За пыльным роялем

You seem so lonely (Are you lonely?) I'll be the only dream you seek So if you're lonely, no need to show me, If you're lonely come be lonely with me [1.1]. “This Side of Paradise”, Coyote Theory.

– Мадам, мы закрываемся. Передо мной стоял такой... крайне интересный мужчина, что я даже не отреагировала на эту устаревшую, или старящую, "мадам". На вид ему можно было дать чуть больше сорока, но я решила, что впалые щеки, круги под глазами и линии морщинок на лбу прибавляют ему возраста. Мужчину нельзя было назвать красивым или хотя бы приятным, как это иногда говорят. Слово "загадочный" подошло бы ему больше. Даже, может, "запоминающийся". Несмотря на то, что таких бедно одетых и угрюмых людей я в Маленькой Италии [1] встречала немало. – Но на улице дождь, – заметила я. Ливень остужал практически закипевшие от недельного зноя городские улицы. Еще утром солнце нещадно пекло голову, а к вечеру набежали темные грозовые тучи. Как будто руки в перчатках закрывают глаза. Дождь вместе с пылью и грязью вымывал из Лост-Хэвена все грехи и пороки, которыми он успел заразиться. Мужчина, оценив мои прилипшие волосы и мокрое платье, все же отошел в сторону. Я переступила порог бара "Санджовезе" [2]. По всей видимости, "Санджовезе" – это бывший спикизи [3] бар, причем, довольно роскошный, несмотря на небольшие размеры. Слева от входа располагалась барная стойка с рядами высоких стульев с круглыми сидениями, обитыми красным бархатом. Я обратила внимание, что на некоторых обивка выглядела потертой и староватой. Скользнув взглядом направо, я увидела чуть больше десятка квадратных и прямоугольных столиков. Низкие кресла и резные стулья также были обиты бархатом. Встретивший меня мужчина вел меня к центру, к диванчикам у сцены. – Вы можете расположиться здесь, – мужчина указал рукой на длинный диван с роскошной резной спинкой, покрытой позолотой. Кое-где она уже облупилась. – Благодарю, – я без церемоний уселась на предложенное место и вытянула ноги. – Вы сегодня закрываете бар? Мужчина сел в низкое кресло напротив меня. – Я всегда закрываю бар. – Почему? – Потому что я здесь живу, – в глубоком голосе я уловила раздражение. Я решила, что тема его проживания в баре довольно неприятна моему собеседнику, поэтому не стала продолжать. – Найдется что-нибудь выпить? – спросила я. – Кальвадос или виски? – Кальвадос. Мужчина тут же встал и направился к барной стойке. – Кальвадос же пьют из тюльпановидных бокалов, – отметила я, увидев, что кальвадос наливается в бокалы тамблер [4]. – Вдруг вы решите выпить виски, – пожал плечами мужчина. Я мягко рассмеялась не слишком смешной, но забавной шутке. – Как вас зовут? – вдруг решила спросить я. Мужчина поднял на меня черные глаза. Мне показалось, что он пытался прочитать мои мысли, понять, можно ли мне доверять. Как будто его имя – это что-то тайное, чего не следует сообщать посторонним людям. – Я живу под именем Сальваторе Инганнаморте [5], – наконец, отозвался он, беря в руки бокалы и направляясь ко мне. Эта странная, нетипичная для представления формулировка убедила меня в моих размышлениях. Мне не доверяли, но почему-то пытались довериться. – О, – я широко взмахнула рукой, прежде чем взять предложенный бокал. – Не переживайте, мое имя тоже ненастоящее. Я Гаспар. Мужчина вскинул бровь. Я отметила этот жест очень интригующим и даже сексуальным. Сделай он это чуть медленнее, я, не раздумывая, сняла бы трусики. – Но на самом деле, меня зовут Гермиона. – Северус, – честно представились мне в ответ. – Ваше выдуманное имя звучит очень по-мужски. – Делаю вид, что я сильная женщина, – я отпила немного кальвадоса. Северус ухмыльнулся. – Это место, – держа бокал в правой руке, я обвела ею обстановку, – раньше это был спикизи? – Да. Раньше я бы вас просто так сюда не впустил. Хотя, многие спикизи продолжили свою, так скажем, тайную политику, наш владелец предпочел сделать заведение более открытым. Возможно, это было не слишком верно. – Если бы "Санджовезе" остался спикизи, вы бы все равно впустили меня, – уверенно заявила я. – И чью рекомендацию вы бы плюнули мне в лицо? – Дона Сальери [6]. Северус рассмеялся таким приятным бархатистым смехом, что красная обивка мебели могла бы рыдать от собственной ничтожности. – Тогда вас застрелили бы на месте, – откинув со лба волосы, пояснил Северус. – "Санджовезе" владеет дон Морелло. Я подавилась кальвадосом. – Вы удивлены, – констатировал Северус. – Если вы принадлежите семье Сальери, вы должны были бы знать о таких вещах. – Мой муж не посвящает меня во все семейные тайны и нюансы разборок с Морелло. – Ваш муж? – Северус подался вперед. – Дон Сальери. Я подняла левую руку, чтобы заправить прядь выбившихся из прически волос за ухо, и, как назло, обручальное кольцо ярко отразило теплый свет настенных ламп. Этот краткий отблеск заполнил собой все пространство бара, и я очень удивилась, что мы с Северусом не ослепли от него. В какой-то момент мне даже стало стыдно. Золотой обруч с широкой шинкой [7] обжигал безымянный палец. – Что ж..., – в глазах Северуса я читала разочарование. Он был неудовлетворен своей откровенностью и моим замужеством одновременно. Честно говоря, правда, чуть позже, я тоже пожалела, что вышла замуж. – Не берите в голову! – поспешила прервать его я. – Мое знание о баре и о вас никоим образом не изменит ход войны. Сальери, безусловно, в курсе о "Санджовезе", и, если он до сих пор не разнес его, вряд ли бар представляет какой-то интерес или имеет важность в исходе противостояния. – Согласен, – уже спокойнее ответил Северус. – Расскажите что-нибудь о себе, – я положила ногу на ногу и поежилась. – Вам холодно? – довольно участливо спросил Северус. Рука его при этом моментально оказалась на пуговице пиджака. – Немного, – призналась я. – Платье ещё не высохло. – К сожалению, я не могу предложить вам ничего, во что можно было бы переодеться, – пальцы расстегивали пуговицы парой ловких движений. – Поэтому... Только так. Северус встал, снимая пиджак. Я немного подвинулась, чтобы ему было удобнее набросить его мне на плечи. Ветхий пиджачок. Ткань была довольно неплохой, но уже протерлась на локтях, а одна пуговица грозилась вот-вот оторваться. Ни в какое сравнение этот пиджачок не шел с роскошными пиджаками моего мужа, сшитыми на заказ и пахнущими дорогим одеколоном. Этот пах лишь... пылью, временем и печалью. – Спасибо, – моя благодарность звучала искренне. – Так вы расскажете что-нибудь о себе? – А что вам рассказать? Ничего, что могло бы вас заинтересовать, – ответил Северус. Его взгляд опустился на стол, где стояли наши почти осушенные бокалы. Он снова отошел к барной стойке, на этот раз захватив бутылку виски. – У вас есть история. Что может быть интереснее людских историй? – парировала я, кутаясь в пиджак. – Тогда, может, расскажете вашу? – Мою? – я даже как-то удивилась. – Моя история ничем не отличается от множества историй здешних женщин. Родители искали в Америке лучшей жизни. И, на самом деле, первое время все шло довольно неплохо. Мы жили на другой стороне острова, почти сразу за мостом Джулиано. Пока они не стали жертвой разборок гангстеров. Северус уже наполнил наши бокалы снова, поэтому я, совершенно не стесняясь, осушила свой одним махом. Поймав взгляд собеседника, я увидела в нем грусть. За меня. Обычно меня раздражала жалость по отношению ко мне на лицах людей. Но сейчас... мне стало даже в какой-то степени приятно. Я пока плохо понимала, чем вызваны такие эмоции, однако я решила не задумываться над этим и продолжить. – У вас не будет сигареты? – спросила я. – Конечно. В кармане, – Северус кивнул на пиджак. Я нащупала там пачку. Вынув оттуда одну сигарету, я бросила прямоугольную коробочку на стол. Следом моя рука нырнула в карман за зажигалкой. Прикурив, я передала ее Северусу. – Спасибо. – Хотите продолжить? Боже мой, сколько в этом мужчине сострадания! Я была поражена его легкими, почти неощутимыми эмоциями. На первый взгляд, невозможно было определить, о чем он думает. Но мне, кажется, удавалось читать малейшие изменения на его лице или в тоне голоса. – Я так и не узнала, из чьего Томпсона [8] было выпущено тридцать пуль, убивших моих родителей: Сальери или Морелло. Можно было бы с уверенностью заявить, что семья Сальери виновата в этом, так как именно она, по распоряжению дона, взяла меня под протекцию. Эннио Сальери был тогда еще молод, ну, помоложе, и его задела история девочки, ставшей сиротой из-за бандитских разборок. Но и Морелло может быть непосредственно причастен. Потому что для Сальери протекция надо мной принесла дополнительные, так сказать, баллы к авторитету и уважению в городе. Так что, может, он просто принял выгодное решение. Назло Морелло. Я приподняла руку с сигаретой, изящно согнув пальцы, и слегка наклонила голову, будто ожидая реакции собеседника. Лицо мое при этом ничего не выражало. Словно я не о своей жизни рассказывала, а о рецепте классической кростаты [9] с клубникой. Северус отвечал мне долгим взглядом. Сидя в низком кожаном кресте закинув ногу на ногу, он выглядел так сексуально. Длинные широкие брюки наполовину закрывали ботинок ноги, стоявшей на полу. Белая рубашка собиралась крупными складками. Пока я разглядывала его, Северус оперся одной рукой о подлокотник, приставив пальцы к губам. Я заметила, что его кисти покрыты набухшими объемными венами, и мне оставалось только догадываться, как эстетично выглядели его предплечья, скрытые рукавами рубашки. В какой-то момент по спине пробежали мурашки. Северус по-прежнему пытается залезть мне в голову. И он, я уверена, понимает, что именно я чувствую. Не изменяя себе, я продолжила еще более безразличным тоном: – Дон поручил меня своему консильери [10] – Фрэнку Коллетти. А тот перепоручил своей жене. Но Мардж... Она занималась воспитанием своей дочери, Элис. С ней мы не нашли общий язык. Я отлично училась в школе, но после шла не домой за уроки, а шаталась по улицам, выманивая у прохожих деньги на книги. А когда их не хватало, я воровала. Я любила читать. Мечтательно запрокинув голову, я вспомнила шелест страниц глубокой ночью. Лежа под одеялом с фонариком, я листала учебники или художественную литературу и погружалась в миры, полные взаимной любви, счастья, успеха и жажды жизни. – Какая ваша любимая книга? – спросил Северус, сминая в пальцах окурок сигареты. Мне стало неудобно отвечать на этот вопрос. Что-то слишком личное лежало в искреннем ответе. Мне очень хотелось довериться Северусу. Его угрюмый вид и, местами, жестковатый тон совсем не располагали к этому. Но необъяснимая тяга... к нему, к разговору, не давала мне покоя. Видимо, тонкое чувство его эмоций, которые мне удавалось прочесть, настойчиво упрашивало меня открыться. – Позвольте мне ответить чуть позже, – с улыбкой, которую я считала максимально настоящей, попросила я. Северус лишь сделал жест рукой, как бы говорящий: "Ваше право". – Итак, вы убегали из дома и хорошо учились, – напомнил мне он. – Да. Мардж жаловалась на мои побеги и чтение в ночи, – я закурила снова. – Однажды один из капо [11] Сальери в прямом смысле поймал меня за руку в книжном магазине, когда я пыталась украсть "Женщину в белом" [12]. Я тогда очень удивилась. Я не думала, что Сэм Трапани умеет читать. Северус мягко и коротко рассмеялся. – На самом деле, они крышевали тот магазин, не так ли? – предположил он. – В точку, – я ткнула в его сторону сигаретой. – И я попалась в день сбора дани. Сэм сразу же отвел меня к Сальери. Дон был недоволен. К моему счастью... В горле застрял ком, и я вынуждена была откашляться, делая вид, что подавилась дымом от сигареты. – К моему счастью, тогда мне уже было... Лет шестнадцать, наверное. И Сальери смог разглядеть во мне не просто несносную девчонку, а свою будущую жену. Северус напрягся и, осушив бокал виски, потянулся за зажигалкой. – Он что... Он... – Нет-нет, – поспешила пояснить я. – Сальери – человек чести. Он никогда не принуждал меня. Ни к чему. Он спокойно ходил в бордель к элитным женщинам и удовлетворял там свои потребности. Как делают все богатые мужчины. Он никогда не говорил, что, если я за него не выйду, он прострелит мне голову. Просто... Просто он ясно давал мне понять, что заинтересован, что я нравлюсь ему. Мне исполнилось, наверное, двадцать, когда я начала отвечать ему взаимностью. – Полюбили? – Не знаю, – я пригладила волосы сзади, опустив голову. Не хотелось, чтобы Северус прочел горечь в глазах. – Сальери заботился обо мне, ухаживал, дарил подарки. Даже перестал ходить по борделям. Я усмехнулась. Услышав похожий звук, я подняла глаза на Северуса. Несмотря на легкую улыбку, его лицо оставалось бесстрастным. – И вот я здесь, – я провела левой рукой перед своим лицом, перебирая пальцами, будто сама хотела убедиться в том, что золото до сих пор противно блестит на прежнем месте. – Ну... А вы? Северус поджал губы и, прищурившись, посмотрел в сторону. Он обдумывал целесообразность откровений. Его большой точеный нос так резко выделялся на фоне темных гардин сцены, что я не смогла оторвать взгляда. Что же это за игра воображения или обман зрения? Никогда еще мужчина не выглядел для меня столь привлекательно, хотя я всегда вращалась в кругах, где было много красивых, богатых и уверенных в себе мужчин, готовых бросить к ногам женщины целый мир, правда, обагренный кровью. Гангстеры!.. – Я, как и вы, иммигрант, – все так же смотря в сторону, начал Северус к моей радости. – Только мои родители спились здесь. В лучшей стране мира. Сарказм наполнял комнату, как виски – тамблер. – Я учился в школе, где не видел ничего кроме учебников, наглых сверстников и пыльного пианино. Задерживаясь в школе подольше, я перебирал клавиши, сворачивая в трубочку уши учителей, которые тоже оставались допоздна. Я с удовольствием слушала этот бархатный баритон, еще сильнее кутаясь в пиджак, представляя, что меня обнимает не ткань, а этот голос. – Мне повезло, что один из самых нормальных учителей, мистер Робертсон, видимо, уставший слушать мои бесплодные попытки, в некоторой степени оформил надо мной патронаж. Каждый вечер он по-прежнему оставался в школе, обучая меня игре на стареньком пианино. Он научил читать ноты, настраивать инструмент, чувствовать музыку. Пожалуй, только ему я могу быть благодарен за то, что хоть как-то живу сейчас. Утром и днем я подвергался нападкам одноклассников, а вечером отдавал остатки сил клавишам и нотам. Тон Северуса сделался чуть мягче, когда он рассказывал о мистере Робертсоне, но к последнему предложению почти сразу же снова стал жестче. Мы говорили, наверное, меньше часа, а может, и больше, я потеряла счет времени, но эта манера речи, мимика и скудные жесты стали для меня уже в некоторой степени... родными? Ну, привычными, во всяком случае. – И вы стали пианистом? – прямо спросила я. – Ха, это громко сказано, – Северус опустил голову, разглядывая сцепленные на колене руки. – Чтобы быть успешным музыкантом, нужны, как вы понимаете, связи и деньги. Ни того, ни другого у меня не было никогда. Я шлялся по самым злачным местам Лост-Хэвена в поисках работы за пару долларов. И мне очень повезло попасть сюда. До двадцать первой поправки [13] "Санджовезе", как и большинство заведений, где подавали хоть какое-то пойло, пользовался популярностью. Пьяные богачи и мафиози часто не скупились на чаевые. На них, собственно, я и смог купить себе этот костюм и сюртук для выступлений. Я машинально погладила ткань пиджака в районе плеча. Ему, наверное, уже сто лет. – Сейчас сюда ходит не так много народу, – я уловила оттенок печали не только в голосе, но и в поднятых на меня черных глазах. С грустью я поджала губы в ответ. – Всему в конечном итоге приходится умирать. И умирать печально, – прокомментировала я. – В этом я убеждаюсь с каждым годом. – Зачем вы вышли за Сальери? – вдруг спросил Северус. Я задумалась на секунду, но не над ответом. Скорее, над причиной вопроса. – Из-за денег. Прикурите мне сигарету, пожалуйста. Северус, к которому пачка лежала ближе, достал пару сигарет, поднес одну к губам, чиркнул зажигалкой и сделал короткую затяжку. Следом он передал ее мне. – Grazie [14], – поблагодарила я. – То есть вы, получается, меркантильная сука? – с саркастической ухмылкой произнес Северус. – Ну да, – без зазрения совести ответила я. – Просто... А что вы хотели услышать? Я много лет в его семье, прекрасно понимаю, что к чему, как работает мафия. Знаю, что выйти мне уже не удастся, а, если вдруг Сальери меня отпустит, я стану портовой шлюхой или, в лучшем случае, элитной проституткой клуба для джентльменов. Если меня не убьют в подворотне за сережки с бриллиантами, оставшиеся от прошлой роскошной жизни. Для меня был один путь – в постель к Сальери. И я прыгнула туда, как будто всю жизнь об этом мечтала. Я занесла кисть, чтобы затянуться, и с беспокойством увидела, что рука дрожит. Быстро переведя взгляд на Северуса, я попыталась убедить его, что не придаю этому значения. Мол, мне просто до сих пор холодно. – Я не могу сказать, что видела всякое дерьмо, – я сосредоточилась на собственном голосе, чтобы и он не задрожал. – Я не была бедной никогда. Но каждый раз, когда я сажусь в еще не пропахнувший куревом салон "Линкольна" Сальери, или иду с подругами на бранч, или в роскошном платье от Эльзы Скиапарелли сопровождаю супруга на ужин, сопряженный с решением бизнес-вопросов, где мне приходится беседовать с глуповатой женой его партнёра, или когда я просто выхожу за покупками... Каждый чертов раз я вижу эту бедность, нищету, грязь и порочность! Я все же не смогла проконтролировать голос. Северус разбудил во мне гнев, подпитываемый страхом. Я почти кричала на него, произнося эту речь. – Женщины с маленькими чумазыми детьми на руках, лица которых не выражают и толики надежды на лучшее. Пьяные мужчины в рваных робах, шаткой походкой идущие домой или в другой бар, где нальют подешевле. Попрошайки у трамвайных путей, нередко попадающие под трамваи. Шлюхи на тротуарах, обнажающие чулки почти до середины бедер. Я просто не готова стать одной из них. И если для этого надо трахаться с доном мафиозной семьи... Разве это высокая цена за жизнь на солнечной стороне? Я выпалила все это и почувствовала облегчение. Никогда и никому я не говорила о своих настоящих чувствах. О том, что мне страшно, что мне не хочется быть той, кто я есть. Но быть другой мне просто даже не было позволено. Я обнажала свои раны, как солнце своим светом обнажает людские пороки [15].И я не жалела об этом. – А что вы сделали, чтобы вылезти из нищеты? – довольно грубо бросила я, провоцируя собеседника. – Ничего, – Северус просто пожал плечами. Я усмехнулась. – Значит, вы всем довольны. Где ваши амбиции? В конце концов, вы музыкант, а в Эпоху Джаза вполне можно было бы найти достойную работу, – я горячо осуждала оппонента. И прекрасно понимала, что этим лишь пыталась прикрыть свою порочность. – Тогда, может, вы и не такой виртуозный музыкант? Лицо Северуса посерело. Я отметила, как углубились уголки губ. Передо мной сидел змей, готовый в любой момент ужалить в самое больное место. – Вы очень смело заявляете о вещах, в которых ни черта не смыслите, глупая девчонка! – сквозь зубы выдавил Северус. – В вашем мире все так просто. Деньги, власть, связи. Но вы сами сказали, что отлично видите бедность вокруг себя. Почему вы не задаетесь вопросом, откуда она взялась и как ее побороть тем, кто не хочет связывать жизнь с криминалом? Черный вторник [16] все еще висит над головами каждого из нас, и я, если честно, рад, что вас он коснулся не так, как, например, фабричных рабочих. Северус потянулся к бокалу и сделал жест рукой, требующий его не прерывать. – Музыкант Эпохи Джаза... Где я, по-вашему, должен играть? На дне рождения Рузвельта? Столько текста, и всего полслова о себе. Я была восхищена его нежеланием жаловаться на свою жизнь. – Никогда не хотели стать гангстером? – почему-то именно этот вопрос мне захотелось задать. Я представила Северуса в шляпе и Томпсоном или Кольтом в руках. И длинном пальто. – Почему вы уверены, что я не гангстер? Я нахмурилась. И вдруг меня прошиб холодный пот. Ухмылка на лице Северуса лишь подтвердила мои опасения. – Вы работаете на Морелло, – на выдохе сказала я, подвигаясь к краю дивана. Пиджак слетел с плеч. – Это худшее решение в моей жизни. – Что? – я судорожно прокручивала в голове все свои слова, ища прокол, но эта фраза прервала мои поиски. – Расслабьтесь, – как хозяин ситуации, сказал Северус. – Вы не сказали мне ничего нового, это раз. А два, я не собираюсь сдавать вас Морелло. Хотя это могло бы закончить войну. – Что-то имеете против него? – Да, работу на Сальери. Мой мозг взорвался. Силясь взять себя в руки, я сама наполнила свой тамблер до краев. Однако у меня получилось осушить его только на четверть. – Ничего не понимаю. Вы двойной агент? – потирая виски, спросила я. – Именно так, – кивнул Северус, находя мою реакцию забавной. – Вы работаете на Сальери и не в курсе, кто его жена? – в голову закралось подозрение. – На моем лбу, кроме мишени, есть еще и надпись "консильери" или "капо"? – ледяным голосом ответили мне.– У Морелло я обычный пианист. Он платит мне ровно столько, сколько я заслуживаю этой работой. Самого Сальери я видел лишь однажды, когда его капо встретили меня в переулке и приволокли в "Линкольн". Деньги мне почтальон приносит, а я приношу лишь информацию, которую подмечаю здесь. – Нашли способ справиться с бедностью? – я откинулась на спинку дивана и подняла подбородок чуть вверх. – Ответ не очевиден? – Северус разговаривал со мной как с глупой школьницей, не разбирающейся в элементарной теории. – Пока война не закончится, причем, в пользу Сальери, я не смогу распоряжаться теми суммами, что получил от него. – Морелло должен видеть, что вы бедны, – продолжила я. – Да. Поэтому я живу в этом баре, играю на пыльном рояле и ношу разваливающийся пиджак. – Какое ваше самое сокровенное желание? – я, наверное, догадывалась, каким будет ответ, но мне все равно очень хотелось услышать его. – Свобода, – выдохнул Северус. Мне стало так жаль его. Мечущаяся меж двух огней раненая душа, не способная противостоять тому, что ее окружает. Не в силах найти выход, она бьется о стены клетки реальности, терзаниями своими сбивая крылья в кровь. Совсем как я. – Вы ведь тоже именно этого хотите? – вдруг спросил Северус. Я не могла ответить. Мои глаза выражали больше, чем слова. – Запертая в золотой клетке, которую не выбирали. Как породистое, но с дефектами животное, поэтому и купленное по дешевке, или даже даром, вы сидите меж этих решеток, противно отсвечивающих желтым, и с тоской смотрите на небо. Желая хоть раз увидеть его без золотой крыши над головой. Как точно и тонко сказано!.. – Мы так похожи, не правда ли? – спросила я. – Мы совсем разные, – отрезал Северус. Я усмехнулась, отпив виски. – Никогда не думали... не знаю, ну, застрелиться? – потянувшись к пачке сигарет, я вглядывалась в лицо собеседника, словно была уверена, что он солжет. – Для этого мне никогда не хватало силы. – Или слабости, – заметила я. Северус прикурил первым, а затем бесцеремонно кинул зажигалку мне. Разлив остатки виски, он спросил: – Что мы здесь делаем? – Вы хотите сказать, что делают здесь два одиночества, обреченных влачить существование, которое не выбирали и изменить не могут? Одиночества, смерть для которых – единственный выход, но решится на это просто невозможно? Одиночества, что вечно будут скитаться по Маленькой Италии и Центральному Острову, чувствуя отчужденность от всего и ненужность этому миру? Мне удивительно, что вы задаете вопрос "что мы здесь делаем?". Лучше спросить "зачем мы здесь?" Ответ прост. Чтобы найти друг друга. Северус оценивающе смотрел на меня, вертя в одной руке тамблер, а другой стряхивая пепел с сигареты. Я чувствовала себя обнаженной под его пристальным взглядом, и мне чертовски нравилось это ощущение. Я понимала, что открылась ему, показав все свои шрамы и кровоточащие раны. И он в свою очередь сделал то же самое. Момент был прекрасен тем, что у нас появился шанс остановить это кровотечение. – Любили когда-нибудь? – спросил Северус, поднося к губам сигарету. – Нет. Даже мужа я не люблю, а исключительно уважаю, – я не успела выдохнуть дым до ответа, поэтому он выходил изо рта вместе со словами, делая голос глубоким и гулким. – Но теперь я убеждена в том, что умею любить. Просто некого было раньше. – Больно? Я затянулась и выдохнула, прежде чем ответить. Мне захотелось броситься к Северусу на грудь и зарыдать во весь голос, выпуская всю эту боль, как тучи выпускают ливень на городские улицы. Сейчас мне стало еще больнее, потому что я нашла то, чем хотела бы обладать. И это все равно недоступно. Я, имея деньги, связи и уважение, не смогу любить этого человека. Как и он, не имея ничего, кроме дыры в пиджаке, не сможет полюбить меня. Мы разные. Но мы единое. – Недостаточно сильно, – с улыбкой ответила я. – Вы так и не сказали, какая у вас любимая книга, – Северус оставался предельно спокойным, но я знала, что он буквально кожей ощущает все то, что чувствую я. – "Север и юг" [17]. – А-а, ну теперь все ясно, – усмехнулся Северус. – Хочу заметить, имя Гаспар вам очень подходит. Ваша сила совсем не так призрачна, как вы думаете. – Вы что, читаете меня? Или мои мысли? – искусственно рассмеялась я. – И то, и другое, – на контрасте серьезно ответил Северус. – А у вас очень говорящая фамилия. – Мы обмениваемся любезностями? – Может быть, – проведя пальцем по бокалу, ответила я. – Постойте, мы здесь уже так много времени... А вы пианист... Северус нахмурился. Я снова откинулась на спинку дивана, положила ногу на ногу и, взмахнув рукой, торжественно произнесла: – Маэстро! Сыграйте что-нибудь печальное! Я так до конца и не поняла, любил ли Северус свою работу или нет, но то, что он был влюблен в музыку, было однозначным. Он медленно поднялся, будто его зовут на сцену Милтонского городского театра [18], и направился к роялю. На банкетке лежала какая-то ткань, на которую до этого я не обратила внимания. Когда Северус набросил ткань на себя, я поняла, что это парадный сюртук. Он, как и его хозяин, только притворялся бедным. Ткань явно была дорогая, но без излишеств: только две блестящие пуговицы на ремешке сзади. Рукава были достаточно короткими, я сначала даже удивилась. Но потом я предположила, что это намеренное допущение, созданное для того, чтобы манжеты рубашки выглядели еще длиннее. Откинув полы сюртука назад, Северус опустился на банкентку и поставил ногу в поношенных, но начищенных до тускловатого блеска туфлях на педаль. – За пыльным роялем..., – тихо сказал он. Я не успела вникнуть в эту фразу, как Северус уже нажал на какую-то клавишу. Четыре низковатых звука с почти одинаковыми промежутками достигли моих ушей. И тут же Северус подключил вторую руку. Левая почти не двигалась, ее пальцы будто плясали на одном месте, а правая совершала движения, похожие на круговые. При этом пальцы работали так быстро, что я едва успевала уследить, какие клавиши нажимаются. Хотя, я все равно ничего в этом не понимаю. Я не могла упустить возможности полюбоваться на моего маэстро в самой привычной для него стихии, а потому, принеся стул с бархатной обивкой, я села справа от рояля. Так, чтобы мне хорошо было видно и руки, и лицо Северуса. К тому моменту, когда я это сделала, он уже несколько раз повторил прежние действия, приближаясь и приближаясь к самым высоким нотам. Когда я опустилась на красный бархат, он резко ударил сразу по всей октаве. Я даже немного испугалась. Северус метнул на меня быстрый взгляд, заполняя паузу. А потом его пальцы запрыгали где-то в середине рояля, выдавая то очень короткие звуки, то чуть длиннее. Музыка была похожа на танец, но при этом она не была грустной. В ней сквозила какая-то тревожная живость. Даже, может, смертельная живость. Как будто что-то ужасное надвигается на ничего не подозревающую танцующую толпу. Я внимательнее пригляделась к Северусу. Я видела пианистов, распевающих песни под собственный аккомпанемент. Видела тех, кто играл будто из-под палки, не вкладывая в звук ни капли души. Слушала тех, кто переигрывал, наоборот, пытаясь вложить как можно больше себя в музыку. Но Северус... Он совершенно не был похож на них. Он играл очень сосредоточено, не делая лишних движений. Кто-то критически отметил бы, что это безэмоциональная игра. Но, если приглядеться, можно заметить углубившуюся складку между бровей. Легкость и прыткость рук контрастировала на фоне сжатых губ, которые Северус иногда поджимал сильнее, отчего на подбородке появлялись ямочки. Представление о внешнем его спокойствии вдребезги разбивалось в тот момент, когда зритель заглядывал ему в глаза. Огонь, уничтоживший пол-Чикаго в прошлом веке [19], не шел ни в какое сравнение с пламенем, которое я видела перед собой. Ни виски, ни разваливающийся пиджак, ни даже секс не смогли бы согреть меня так, как грел этот огонь. Я боялась, что, если дотронусь до него, он уничтожит меня, обратив в мельчайший, прозрачный пепел. Не знаю, как выглядело мое лицо, но, когда Северус несколько раз подряд поднял на меня глаза, он решил кое-что уточнить. Я очень надеялась, что ничего, кроме интереса и искреннего восхищения, он не видел. – "Пляска смерти", – пояснил Северус, не отрываясь от игры. Его руки блуждали то в левую сторону клавиш, то в правую, выдавая невероятный звук. – Камиль Сен-Санс. Музыка смерти, а заставляет жить... – Бесподобно, – восторженно выдохнула я. Музыка немного изменилась и стала похожа на вальс. Северус играл теперь скрещенными руками. От удивления я качала головой из стороны в сторону. – Я рад, что вы попросили сыграть, – через некоторое время сказал Северус. – Почему? Перед ответом последовала пауза, во время которой руки Северуса переместились ближе к высоким нотам. – Мало кто сейчас просит играть классику. Я заворожено продолжала наблюдать за легкостью игры, не понимая, как Северус может так быстро, но точно нажимать клавиши. Я не успевала замечать, что они проваливаются, но при этом отчетливо слышала, что звук идет. Для меня это было большей загадкой, чем криминальный бизнес мужа. – Все всё ещё просят Ирвинга Берлина, – ответы Северуса были очень быстрыми и достаточно короткими. После еще одной паузы он добавил: – Скучают по "ревущим двадцатым" [20]. – Я обожаю "Риц" [21] Берлина, – в некоторой степени я сказала это назло. Реакция Северуса была такой, какую я хотела получить: грозный взгляд исподлобья. Я не знаю, сколько прошло времени, но, когда Северус последний раз ударил по клавишам, и музыка кончилась, я расстроилась. Слишком быстро. – "Пляска смерти", – протянула я в задумчивости. – Да, – Северус, едва касаясь клавиш, провел по ним рукой. – Символизирует бренность человеческого существования. Неважно, богач ты или бедняк, богема или отребье. Рано или поздно Смерть-скрипач позовет тебя своей музыкой. И ты пойдешь, танцуя под ее скрипку. Крышка рояля резко захлопнулась. – У Маргарет и Джона из «Севера и Юга» все получилось в итоге, – я не знаю, что побудило меня сказать это. – Да, но... Северус не успел договорить. За шумом все еще продолжавшегося дождя мы, конечно, не услышали звук подъезжающих машин. Зато свет фар, ударивший в окна, был достаточно красноречив. Невозможно было увидеть, что за машины подъехали к бару, но я нутром чувствовала, что это "Шевроле" клана Сальери. Не медля, я схватила Северуса за руку. – Это наш шанс, – я не паниковала. Я отлично понимала, что сейчас будет. И Северус, кажется, тоже понимал. – Нам достанет силы, – утвердительно сказал он. – Или слабости. Это было, конечно, невозможно, но я как будто услышала щелкающие затворы Томпсонов 1911 с круглыми барабанами. – Обещайте, что найдете меня в другой жизни! – крикнула я, прежде чем пули разорвали невидимую пелену стекол. Северус успел обнять меня, подставляя спину этим пулям, но мы оба понимали, что это бесполезно. Не знаю, после которой из них наши сердца перестали биться, мне было все равно. Главное, что они уже не бились. *** Я не сразу его узнала. Вернее, что-то внутри меня отозвалось на его облик, но тогда я была ещё слишком мала, чтобы что-то понять. Шесть лет подряд я видела его почти каждый день. И только на пятом курсе мое сознание, видимо, обретшее некоторую крепость, начало порционно выдавать мне информацию, ибо раньше мой мозг, наверное, взорвался бы. Снейп просто как обычно полоснул по мне своим холодным металлическим взглядом, а я выронила ножик для нарезки ингредиентов. Голова резко заболела. Я подумала, что примерно так же горит шрам Гарри. – Грейнджер! – ребята говорили, что Снейп орал, но я слышала его голос так, будто он находился в соседней комнате. – Растяпа, соберитесь! Снейп подскочил ко мне, поднимая с пола ножик, когда мне в ноздри ударил еле ощутимый запах табачного дыма. Никто из моего окружения никогда не курил, но этот запах показался мне очень знакомым. Снейп сверлил меня взглядом, глядя сверху вниз, а мои глаза бегали от одного его зрачка к другому. Он что-то говорил, но я не слышала. Кто он? – Грейнджер! – от звука его голоса могли разбиться колбы с нашими зельями. Но разбилось только мое оцепенение. – Простите, сэр, – я поспешно отвернулась. Снейп занимался с Гарри легиллименцией, он легко мог прочесть мои мысли, хотя они настолько спутались, что для меня самой оставались загадкой. Чуть позже я бежала в Подземелья, чтобы сдать профессору отработку в виде эссе о способах применения алкоголя, в частности виски, в зельеварении. Тема показалась мне странноватой, но я не задумывалась об этом. Постучав в дверь комнат Снейпа, я почти сразу получила приглашение войти. – Добрый вечер, сэр, я... На самом деле я хотела быстро зайти, бросить в Снейпа свиток и выбежать со скоростью пробки из бутылки шампанского. Вместо этого я замерла, увидев профессора. Он сидел в кожаном кресле, положив ногу на ногу. Плотная струящаяся ткань домашних брюк прикрывала часть ботинка. В правой руке у него дымилась сигарета. Как только Снейп увидел меня в дверном проеме, он поднес левую руку к лицу. И в этот момент меня пробила волна какого-то электричества. Я дернулась, но смогла устоять на ногах, держась за дверную ручку. На лице Снейпа отразились смешанные эмоции, мне показалось, что он оценивает мою реакцию. – Вы принесли эссе? – спросил профессор глубоким голосом. – Да, эссе, – собралась я. – Эссе. Левая рука Снейпа указала мне на стол. Пока я шла, пыталась понять, с чем связаны мои странные эмоции. В голове появилась мысль, что где-то я уже что-то подобное видела. Мой взгляд скользнул по лаковой поверхности крышки пианино, покрытой пылью. Пыльное пианино. Почему-то сочетание этих слов мне не очень понравилось. – Вы играете на пианино? – вдруг спросила я, удивившись своей же смелости. Снейп долго смотрел на меня, снова вернув руку к лицу. Сделав затяжку, он вдохнул и приоткрыл губы, какое-то время удерживая дым во рту. Это смотрелось дьявольски красиво. Затем он выпустил белую витиеватую полоску, извивающуюся словно змея, и молча кивнул мне на выход. Летом перед шестым курсом мы с мамой ходили в театр. Я не знала название спектакля, потому что согласилась пойти с ней без вопросов. Афиша на входе вызвала у меня мурашки. "Моцарт и Сальери". – Мам, фамилия Сальери, – медленно начала я, когда мы уже стояли в вестибюле. – Ты знаешь кого-то, кроме композитора? С такой фамилией. – Нет, а что? – вопрос показался ей странным. – Просто. – Спроси у отца. Папа сказал, что в Америке в 30-е годы был один Сальери. Дон мафиозного клана. Пожалуй, впервые вместо библиотеки я побежала в компьютерный клуб, чтобы посмотреть интересующую меня информацию в недавно появившемся у нас интернете. Папа оказался прав. Об Эннио Сальери было написано, что он был доном семьи Сальери, воевал с кланом Морелло, занимался бутлегерством и убил собственную жену. И был, кстати, довольно привлекательным мужчиной. Я нашла много фотографий самого Сальери, но вот изображений его жены Гаспар нигде не было. Лишь одно фото "Сальери с женой на праздновании его 51-го дня рождения". На картинке Сальери спускается по ступенькам какого-то здания, его пиджак развевается на ветру, а взгляд направлен в сторону, будто ищет угрозу. Он держит за руку жену, которая, по всей видимости, от него отстает, потому что в кадре видно только ее изящную кисть и часть предплечья. На запястье можно было разглядеть тонкий браслет. Личность Гаспар оставалась загадкой. О ней было написано лишь то, что она была почти вдвое моложе Сальери, и что погибла она в 1935 году в результате обстрела бара "Санджовезе", принадлежащего дону Морелло. Вместе с ней погиб неизвестный мужчина. Как писали, скорее всего, это был бармен или другой сотрудник. Гаспар Сальери... Интересное имя для женщины. Я попросила распечатать мне фото, пусть там и смотреть кроме ее руки нечего. После исследования о Сальери я впала в странное состояние легкой депрессии. Мне снился сам Сальери, снилась Гаспар, причем, крупным планом всегда были ее руки и роскошные платья, наверное, именитых дизайнеров. Мое сознание нарисовало даже вывеску "Санджовезе" и почему-то всегда мокрые улицы Лост-Хэвена (хотя я не уверена, что это он, поскольку никогда не видела этого города), в котором орудовали два мафиозных клана. И при всем этом изредка во снах мелькало лицо Снейпа. Меня тянуло к нему. Мне казалось, я давно его знаю. Или знала когда-то давно. Не выдержав, я написала ему письмо с просьбой о дополнительных занятиях по зельям, я тогда еще не знала, что вести их будет Слизнорт. В ответ мне пришел пергамент с лаконичным, а, может, и грубым ответом: "Среда, семь вечера". Я была преисполнена счастья. На первом же занятии я училась применять алкоголь в зельеварении в соответствии со способами, описанными мной в прошлогоднем эссе. Снейп велел начать с кальвадоса. – Многие исследователи считают, что емкость, с помощью которой вы добавляете алкоголь в зелья, не имеет значения, – говорил Снейп, открывая шкафчик. – Я противоположного мнения. С этими словами он протянул мне бокал тамблер. – Это бокал для виски! – мое изумление вылетело до того, как я успела сообразить, что я говорю. Откуда я вообще знаю, для чего этот бокал? Откуда я знаю, что он – тамблер? – Кальвадос же пьют из тюльпановидных бокалов. В глазах Снейпа мелькнуло что-то теплое. Вроде одобрения. Я же была в полнейшем шоке от своих неизвестно откуда взявшихся познаний. – Вдруг вы захотите экспериментировать с виски? – только и ответил Снейп. Я полностью доверяла Снейпу. Не помню, с чего это началось, но за год, проведенный в его лаборатории на дополнительных занятиях, мне стало казаться, что я знаю его целую вечность. Чувства, которые я испытывала, находясь рядом с ним, не поддавались никакому описанию, кроме одного: я в него влюбилась. И любовь эта была не похожа на мое увлечение Роном или Виктором. Это было огромное многогранное чувство, не покидавшее меня ни на минуту, чувство, о котором хотелось молчать, ибо оно было сокровенным даже для профессора. Мне казалось, я должна просто наслаждаться этой любовью, как будто кто-то когда-то давно ее отнял. Даже когда Гарри сказал, что именно Снейп убил Дамблдора на Астрономической Башне, я не дрогнула в своей всепоглощающей любви к нему, а лишь утонула еще больше. Почти целый год я провела вдали от Хогвартса. Вдали от него. Я ощущала... такую пустоту внутри. Она вызывала ощущение дежавю, будто и раньше я теряла его. Мне продолжали сниться странные сны, но теперь там были не только Гаспар и Сальери. Мне снились баталии на просторах Северной Америки [22], где умирали сотни людей в красной военной форме. Я видела глухие деревни и женщин в оборванных платьях, которые выхаживали раненых. Я видела старое, даже древнее кладбище и два надгробия, подле которых мужчина с длинными волосами, стоя на коленях, молился, возводя мокрые от слез глаза в небо. Я видела слепящий от яркости свечей бал и пары, танцующие какие-то уже забытые классические танцы. На самом деле, все это были нечеткие, разбросанные по сновидениям картинки, то и дело сменяющие друг друга. О многих из них я могла только догадываться. Но неизменно каждый раз в конце любого сна мне являлось лицо Снейпа, пытливо смотрящего на меня, будто ожидая чего-то. Иногда эти ночные видения мелькали у меня перед глазами и днем. Когда это случилось впервые, я чуть не упала в обморок. Теперь я понимала, что чувствовал Гарри, когда Волан-де-Морт связывался с ним. Когда Гарри сказал, что последний крестраж в Хогвартсе, я воспрянула духом. Я все еще знала, что ничего не нужно говорить Снейпу, но мне хотелось его просто увидеть. Пока Гарри описывал диадему Когтевран Полумне, Невиллу и остальным, я сбежала в Подземелья под мантией-невидимкой. Я знала, что он там, а не в кабинете директора. Еще только в коридоре до моих ушей донеслись знакомые ноты. Это была "Пляска смерти". Я остановилась как вкопанная. Мне не нужно было подходить ближе, мне не нужно было видеть, как пальцы ударяют по клавишам. Я знала, как это выглядит, потому что все вспомнила. Я вспомнила, как он играл мне за пыльным роялем в бывшем спикизи с вывеской "Санджовезе" и как очередь из автомата Томпсона убила нас в тот же вечер. И теперь я знала, что должна сделать в этой жизни: ни за что его не упустить. Я подошла к двери и почему-то без удивления обнаружила, что она открыта. В его комнате я тут же скинула мантию. – Это вы, – заявила я с порога. Снейп продолжал играть, даже не обернувшись. Конечно, он знал, что я за спиной. Когда прозвучали последние ноты, а его пальцы соскользнули с клавиш, он сказал: – Вы были женой мафиози по имени Гаспар, а я двойным агентом, шпионом с фамилией Инганнаморте. Я начала медленное движение вперед. – Вы были бедной американкой, а я раненым солдатом французской армии, воюющим за вас. Вас звали Люсьен, а моя фамилия была Ленуар [23]. Я сглотнула, подойдя почти вплотную к Снейпу. – Вы были великой княгиней с именем Александра, а я женатым дворянином Бессмертным, увлекшимся вами на старости лет. Я упала на колени, смотря на профиль мужчины всех моих жизней. – Вы были нищей крестьянкой, и я таким же нищим, приютившим вас Швартсом [24], ибо вы, Герта или, если сказать полное имя, Гертрауд, носили ребенка от вашего же насильника. Наконец, Снейп повернулся ко мне. В его глазах я видела то, что он еще не сказал: в каждой из этих жизней мы умирали, так и не познав настоящего чувства, объединяющего и возрождающего нас. – И так десятки раз. Столько жизней, что и запомнить трудно. Я протянула руку и дотронулась до щеки Северуса в надежде убедиться, что он настоящий, а не призрак одной из историй прошлого. – А теперь вы моя ученица, а я ваш учитель, – он легонько коснулся пальцами моей ладони. – Злая шутка судьбы, – ответила я. Северус перевернул мою ладонь и поцеловал ее. – Очередная злая шутка. В комнату влетела черная сфера, похожая на патронус. Мы с Северусом моментально повернули головы в ее сторону. – Директор, Гарри Поттера заметили в Хогсмиде, – сказала сфера. Видимо, Пожиратели общались так друг с другом. Я посмотрела на Северуса. Подступающие слезы размывали его лицо, и в груди моей зародился страх, что я снова его забуду. – На этот раз я вас не отпущу. Снейп провел рукой по моему лицу от лба до высохших губ, очерчивая линии. Будто он тоже хотел запомнить меня. – Да будет так. Я не знаю, что ждет нас сегодняшним вечером. Будет битва, это ясно. Выживем ли мы? Никому неизвестно. Мы прожили уже не меньше дюжины жизней, и ни в одной из них нам не удалось познать счастье быть вместе. Может, в этот раз судьба сжалилась над нами, сделав волшебниками? Может, мы сможем победить этот замкнутый цикл потерь и приобретений? Понятия не имею. Несомненно лишь то, что кем бы мы ни были и какую бы жизнь ни жили, мы всегда оказывались рядом друг с другом. Неизвестно, что ждет нас дальше, закончится ли эта наша жизнь, и мы начнем новую, или нет, но одно я знаю точно. Теперь я найду его в любой из них. _____________________ 1.1 Ты выглядишь такой одинокой. (Ты одинока?) Я буду единственным сном, который ты ищешь, поэтому, если ты одинока, не нужно мне ничего показывать. Если тебе одиноко, будь одинока со мной 1 Маленькая Италия – район, населенный итальянцами, подобный китайским кварталам. Существуют такие районы во многих американских городах, например, в Нью-Йорке и Чикаго. 2 Санджовезе – сорт итальянского винограда, из которого делают сухое вино, например, кьянти. 3 Спикизи – нарицательное название бара, в котором во время Сухого Закона продавали алкоголь из-под полы. В большинстве случаев они находились под контролем мафиозных группировок. Особенностью заведения, обусловленной безопасностью, являлась система пропусков. «Вход только для членов клуба» - прекрасное описание. Попасть в спикизи можно было только по знакомству с хозяином или его хорошим другом. 4 Тамблер (Tumbler) – специальный бокал для виски с толстым дном и, как правило, стенками без узоров и рифлений, хотя при этом стенки могут иметь выпуклости и наклоны, главной особенностью которого является его устойчивость. 5 Инганнаморте - с итальянского «победивший, обманувший смерть» 6 Лост-Хэвен был поделен между двумя криминальными семьями – Сальери и Морелло, доны которых раньше были друзьями и служили другой семье – Пеппоне. В 30-е годы вражда между ними усилилась, а после покушения, организованного Морелло, на Сальери в 1935 году противостояние переросло в настоящую войну банд. 7 Шинка – обруч кольца. 8 Пистолет-пулемёт Томпсона – излюбленное оружие гангстеров. 9 Кростата – традиционный итальянский десерт: пирог из песочного теста с заварным кремом. Как правило, украшается сверху клубникой. 10 Консильери – правая рука дона, советчик. Традиционно им избирали самого старого члена мафиозной семьи, поскольку считалось, что у него больше ценного жизненного опыта. 11 Капо (капореджиме) – приближенные дона, «генералы», командующие «солдатами» (низшим звеном) семьи. 12 Роман Уилки Коллинза, опубликованный в 1860 году. 13 Двадцать первая поправка в Конституцию США отменяла Сухой Закон в 1933 году. 14 Grazie - Спасибо (ит.) 15 Строчка из песни “Tornaacasa” группы Måneskin. 16 Название биржевого краха 1929 года, повлекшего за собой Великую Депрессию, несмотря на то, что обвал произошел в четверг. 17 Роман английской писательницы Элизабет Гаскелл, написанный в 1855 году. 18 Главный театр Лост-Хэвена, располагающийся на Центральном Острове. 19 Великий чикагский пожар 1871 года. 20 Эпохи 1920-х годов в США, Великобритании, Франции и Германии. Эпоха связана с динамичным развитием искусства, музыки, моды, науки и т.п. 21 Знаменитая песня И. Берлина “Puttin’ on the Ritz”, ставшая популярной в 1930 году. 22 Речь идет о войне за независимость США. 23 Lenoir(фр.) – чернота, черный цвет. 24 Черный, темный (нем.)