acacia honey and petrichor

      Серый волк бесшумно ступает массивными лапами по сырой земле, принюхиваясь к сладкому запаху, который витает в утреннем воздухе. Внутренний зверь рычит, скалится, шумно дыша, узнавая природный аромат своей пары. Небольшие порывы ветра колышат кроны деревьев, треплют густую шерсть, подгоняют до чуткого слуха тихий, почти что не слышный скулёж из открытого настежь окна их домика. Уши встревоженного оборотня приподнимаются мгновенно, в глубине души не понимая, что происходит и почему его пара жалобно скулит, если поблизости нет никакой опасности.        Чонгук, находясь на заросшей развилке, несётся подобно молнии к дому, лапами грузно приминая высокую траву, солнечные одуванчики. Он с первыми лучами рассвета покинул их уютный уголок, чтобы принести омеге свежих ягод с поляны, порадовать свою отдушину вкусным завтраком. И не думал, что в его короткое, как казалось, отсутствие, что-то произойдёт, отчего Тэхён начнёт всхлипывать в подушку, слабо шепча имя альфы.        Чувство тревоги растëт, подкидывая сознанию новые ужасные сценарии, когда серый волк добегает до крыльца и вдыхает мокрым носом нотки акациевого мёда вместе с металлическим запахом крови. Оборотень грозно рычит, отчего птицы, спокойно сидевшие на ветках берёзы, улетают прочь. Альфа безжалостно перегрызёт глотку любому, кто посмел навредить самому дорогому и важному в его жизни, тому, чья улыбка сравнима с мириадами звёзд глубокой вселенной.        Мордой сильно толкнув дверь, обеспокоенный Чонгук влетает в дом, со сверкающим золотом в глазах рыская причину чужих надрывных слёз. Однако на первом этаже никого нет, потому ступает в обличье волка наверх, в их спальню, откуда доносится очередной скулёж, а до обонятельных рецепторов насыщенный аромат акациевого мёда, затуманивающего разум.       Густая волна природного запаха омеги чуть ли не сносит оборотня с лап, когда тот заходит в небольшую комнатку, превратившуюся за одно утро в непроходимую из-за валявшейся одежды на деревянном полу. С непониманием обводит взглядом раскрытый шкаф, возле которого выложена дорожка из вещей до широкой кровати, на которой калачиком лежит обнажённый и влажный от пота Тэхён, прижимающий к себе одежду альфы.        И когда присутствие остолбеневшего Чонгука замечают и на него вскидывают заплаканные глаза, то того оглушительно осеняет, что стало причиной такого шаткого поведения. У его зимнего мальчика началась течка, в то время как он гонялся по поляне в поисках сытного завтрака, который, к слову, оставил впопыхах рядом с брусничным кустарником.       — Солнце? — перевоплотившись в человека, медленно подходит к кровати с омежьим гнездом. Прикусывает щёку изнутри, потому что не верит собственным глазам. За пять лет брака ему не удавалось лицезреть гнездо, нуждающегося в нём, в альфе, Тэхёна. Присаживаясь на корточки и стараясь ничего не трогать без согласия, хоть руки так и чешутся, Чонгук вглядывается в карамельные глаза, пока омега привстаёт на локтях. — Ты как? Принести водички или влажное полотенце, м?        Тэхён хлопает длинными ресницами, облизывая искусанные до крови губы, однако мотает головой и морщит аккуратный нос, чувствуя спазм внизу живота от любимого аромата петрикора.        — Ты куда уходил? Я проснулся с дикой болью, а тебя не было рядом. Думал, что сойду с ума, — Тэхён пальцами перебирает кофту своего мужа, лежащую на его ногах, и судорожно вдыхает запах альфы, пока хрустальная слеза катится по румяной щеке. Чонгук готов завыть от умилительной картины и одновременно хорошенько отдубасить себя за то, что оставил омегу одного, подсознательно, как должен был, не догадываясь о его состоянии.        — Прости, я хотел принести на завтрак твои любимые ягоды, от которых тебя не оттащить, поэтому и не стал будить, когда уходил, — сжимая кулаки от вида сентиментального омеги, цепи внутри к которому рвутся с каждым чужим томным вздохом. — Малыш, ты впустишь меня в своё гнездо? Если нет, то я пойму и пойду на улицу, буду охранять дом, пока тебе не станет лучше.       Умерший папа досконально просвещал молодого на тот момент Чонгука про получение обязательного разрешения от омеги для того, чтобы альфа смог забраться в гнездо. Без него никак. Оно как доверие, такое же хрупкое и тонко-разрушаемое от одного только необдуманного поступка. Про то, чтобы насильно вытащить одежду, говорить даже не стоит, да и Чонгук бы ни за что не стал отбирать у Тэхёна свою одежду, являющуюся важной необходимостью для последнего. Такое жестокое действие раскрошит морально омегу в невыносимую течку.       Прежде чем ответить, Тэхён, не стесняясь своей наготы, подбирает ноги под себя, задумчиво закусив губу, удобнее складывает вихрь из чистой и грязной одежды, которую взял из корзины для белья, и легонько похлопывает по матрасу, взбудоражено смотря на Чонгука через упавшую каштановую чёлку. И это безмолвное приглашение, топящее сердце одного альфы от безграничной любви к самому нежному мальчику на планете.        Чонгук осторожно присаживается и с шумом вдыхает сладостный аромат мёда, который, кажется, просочился намертво в каждую клеточку тела. Тянет руку к омеге, прикасаясь к бархатной коже щеки, на что получает ответную ласку — Тэхён льнёт к нему, как настоящий котёнок, прикрыв веки. Сердце замирает и отказывается пропускать удары. Настолько, что альфа с нетерпением сокращает расстояние и припадает к нежным губам, зализывая недавно сделанные на них ранки, положив ладонь на горячую шею. Тэхён мычит от головокружения, цепляясь за широкие плечи, раскрывает рот и впускает язык, чувствуя, как по бёдрам стекает естественная смазка. Поцелуи со своим мужем — один из видов личного наркотика, от которого он не готов отказываться. Потому самостоятельно сминает поочерёдно то нижнюю, то верхнюю губу альфы, забывая дышать, когда тяжёлые ладони ложатся на его талию, придвигая ближе. С громким чмоком они отстраняются друг от друга, и Тэхён с поволокой в глазах смотрит в чернеющие глаза напротив, отчего внизу живота органы мигом закручиваются спиралью.        — Чонгук, быстрее, — хнычет несоображающий омега и сводит колени вместе, ощущая влагу под собой на простыне, отчего краснеет и утыкается лбом в плечо альфы. Течка заволакивает разум настолько, что показывает себя слишком уязвимым и открытым, хотя по натуре он не такой тактильный и просящийся. Больше бойкий и независимый от других, сам может вцепиться клыками в того, кто предвещает угрозу. Но в сию секунду желает расплавиться, как сливочное масло на пекле, от близости со своим мужем, откладывая непростой характер на другой момент.       Изголовье кровати зычно ударяется об стену, стоило Чонгуку повалить Тэхёна и нависнуть сверху, раздвинув коленом изящно длинные медовые ноги. В зрачках бесы голодно пляшут от течного омеги, готового с легкостью принять в себя альфу, но вопреки этому Чонгук с усилием усмиряет свой животный пыл, покрывая острые ключицы поцелуями и спускаясь мокрой цепочкой к внутренней стороне бедра. Член стонущего Тэхёна истекает смазкой, измазывая впалый живот, и Чонгук без брезгливости слизывает её, получая в ответ ломкий вздох сверху.       Возбуждённые запахи соединились воедино, как изысканные и ни с чем не сравнимые духи. Прохладный ветер с улицы нисколько не остужает разгорячённые тела, навалившиеся друг на друга, когда альфа, насытившись облизыванием, рывком поставил на четвереньки омегу, чьи стоны настоящая услада для Чонгука. Губы чертят вертикальную по выпуклому позвоночнику вниз, от загривка с зажившей меткой до впадины на пояснице, после чего ладони сжимают аппетитные полупопия, раздвигая их в стороны и открывая шикарный вид на розоватый сфинктер, сочащийся смазкой. Пальцами прикасается до мягкого колечка мышц, обводя мокрый контур, подавляя в себе несусветное желание поскорее войти в жаркую тесноту. Тэхён же извивается на кровати от нестерпимого зуда в заднем проходе, зарывшись лицом в подушку и комкая белоснежную простыню в руках. Его тело всё пылает, как от соприкосновения огонька спички с керосином, а из задницы вновь выталкивается новая порция прозрачной смазки, когда его неожиданно кусают за ягодицу и проталкивают палец на одну фалангу.        — Боже, — сбивчиво выкрикивает и округляет ошалевшие глаза, чувствуя в том самом месте не только длинный палец, но и язык, который толкается в него, тщательно разрабатывая и так подготовленный сфинктер.        С грудным рыком Чонгук шлёпает омегу по бедру и надавливает на поясницу, заставляя сильнее прогнуться, после чего с хлюпающим звуком вылизывает изнутри рельефные стенки, трахая уже двумя пальцами. По его подбородку стекает липкая смазка, капая на постель ниточками, собственный член изнывает и пульсирует, готовый взорваться в любую секунду. Но альфа продолжает погружаться языком в мокрое нутро, вылизывать края, слегка покусывая, и сминать до бледных следов задницу, слушая высокие стоны своего мальчика, который просит прекратить сладостную пытку.       — Чонгук, если ты мне сейчас не вставишь, то будешь спать на улице, — шипит разъярённой кошкой Тэхён, не в силах больше терпеть умелый римминг и достающие до простаты пальцы, ему нужно что-то более существенное, от которого бы срывал голос. Омега, слыша тихий смешок позади себя, поворачивает голову, вставая на локти, и гулко сглатывает слюну от божественного тела альфы. Вспотевшая накаченная грудь так и манит пройтись языком до лобковых волос, а от налитого кровью члена вырывается из гортани жалобное хныканье. Простыню вместе с матрасом можно выжимать, настолько обильно он течёт.       Истинный колкий характер вырвался наружу. Чонгуку так даже легче, потому что зефирный Тэхён для него всегда в новинку при наступлении течки. В последний раз толкнувшись пальцами и играючи надавив на комочек нервов, Чонгук под отборный мат скользит членом между половинок, изводя друг друга, приставляет крупную головку к заднему входу, крепко фиксирует омегу за талию и медленно входит в сфинктер. Глаза закатываются от ощущений обволакивающих стенок и от сдавленных стонов.        Гнездо разворошилось в пух и прах из-за их телодвижений, но Тэхён этого не замечает, лишь удовлетворённо постанывает, самостоятельно насаживаясь на распирающий его орган. Громко шлёпнувшись упругими ягодицами об крепкие бёдра, позвоночник простреливает словно разрядом тока, так глубоко вошёл в него альфа.        — Солнце, всё хорошо? — спрашивает Чонгук, который упирается одной рукой возле головы мужа, а пальцами другой заводит тому прядь взъерошенных волос за покрасневшее ухо.       — Да, можешь двигаться, — опьянённо выдыхает Тэхён, корпусом придавленный к матрасу. Тяжесть чужого тела щекочет нервы, а от аромата петрикора кружится голова, будто бы от алкоголя. Хотя омега давно уже не притрагивался к нему.        Плавные толчки меняются на размашистые, немного быстрые, отчего Тэхён высоко стонет, не боясь потревожить живность в лесу, и поджимает пальцы на ногах. Кровать ходит ходуном с каждой мощной фрикцией, которая сопровождается бесстыдно хлюпающими и чавкающими звуками между половинками. Не было бы течки, Тэхён засмущался бы, как волчонок перед первой брачной ночью, однако сейчас же блаженно выкрикивает имя альфы и выпячивает сильнее зад.        Схватив разомлевшего омегу за предплечье, Чонгук побуждает того встать на дрожащие колени и прислониться лопатками к его груди, после чего влажно, с отголосками жадности, целует шею, возобновляя размеренные толчки. Альфа потемневшим взглядом наблюдает, как шибко измазанный в естественной смазке член исчезает с хлюпом в растянутом сфинктере. Раскрытые в немом стоне губы слепо находят другие, сливаясь в пылком поцелуе, когда Тэхёна обхватывают поперёк напряжённого живота и поворачивают голову в бок. Он постанывает в поцелуй от безумного наслаждения, размякает подобно желе в сильных руках мужа, который тесно прижимает его, вбиваясь с новой силой и вышибая стоны из глотки.        Чонгук чувствует скорую разрядку, потому без слов толкает дрожащего всем телом Тэхёна и переворачивает того на спину, присаживаясь на пятки возле раздвинутых шикарных ног. Широкой ладонью обхватывает оба члена, начиная двигать запястьем в быстром темпе, с упоением смотря на заплаканное лицо омеги, впившегося короткими ногтями в его ляжки. Оглушительный оргазм настигает Тэхёна, громко вскрикнувшего в сгиб локтя, затем и Чонгука, который наваливается сверху с рычанием, чувствуя, как обессиленное тело под ним подрагивает и неровно дышит.         — Нам бы сходить искупаться до прихода папы, — прерывает умиротворённую тишину отошедший от сумасшедшего захода и первой волны течки Тэхён. Парень лежит звёздочкой на кровати, весь липкий и потный, но зато счастливый под боком мужа, чьё сердце быстро-быстро бьётся у него под ладонью. — Хотя нужно сказать ему, чтобы наших дьяволят у себя в поселении оставил на пару дней. Не думаю, что их детской психике понравится видеть меня в чуть ли не обморочном состоянии.        — Солнце, твой папа забрал наших волчат до выходных, а сегодня только среда, — напоминает Чонгук, улыбаясь на сморщенный нос. Не удерживается и прикасается губами к медовой щеке, оставляя нежный поцелуй. — Но, да, ты прав, нам нужно помыться. Отнести тебя на ручках к озеру?        — Ой, вот не надо этого, я сам могу, — и резво встаёт с кровати, будто бы это не он недавно изливался задницей фонтаном. Однако ноги его предательски подводят, отчего Тэхён грузно шлёпается на пол, шипя от простреливающей боли. — Блять, Чонгук, только не начинай…        Сдерживая заливистый смех, альфа помогает своей паре встать, не вовремя вспоминая, как давал клятву перед венчанием пять лет назад, стоя возле старинной высокой ивы и с восхищением смотря на белое одеяние омеги.  «И в богатстве, и в бедности я твой самый ярый тыл. Ты — самое ценное среди ценностей,  что я обрёл и полюбил». 

***