Полюби меня снова

— Ты чего такой грустный? — Я проходил шесть часов по торговому центру и ничего не купил. Сам как думаешь?       Ранее никогда так трудно не давался выбор в чём либо. Все организационные процессы, банальный выбор ужина и шоппинг заканчивались быстрее, чем начинались, много времени на это не нужно было уделять, но сейчас Хосок свернул с дорожки уверенности и не мог определиться даже со вкусом мороженого. Чимин, вызвавшийся составить компанию для сегодняшнего выхода в центр города, крайне удивлён такими переменами в худшую сторону. — Так давай что-нибудь купим. Ты хотел присмотреть подарок для Юнги и Вонён, до закрытия ещё есть время, можем пройтись разок по этажам. — Нет… Тут всё не то. Я не знаю. Мне ничего не нравится. — С каких пор ты стал таким неуверенным?       Когда-то Хосок самолично признался Юнги о неуверенности в себе. Возможно, уже тогда были звоночки и стоило обратить на это внимание, но были они весьма тихими, а Юнги сразу же опроверг причину. Чонин больше не был инициатором ревности. Но легче от того не стало. Процесс уже запущен, самооценка медленно возвращалась вниз, к тому уровню, на котором её оставили родители, откуда её поднимал Юнги на протяжении нескольких лет.       Хосок молчит, смотря на Чимина немигающим взглядом, в попытках найти ответ на его вопрос, что с каждой секундой становится риторическим. С сочувствующим выражением друг покачивает головой и, хватая под руку, ведёт наугад в рандомный отдел торгового центра.       После выходки Чонина Хосок стал более напряжённо относиться к работе мужа, а точнее, труднее провожать его по утрам. Подскакивал с постели по первому будильнику, обязательно готовил завтрак (если Юнги не голоден — пообедает на студии), предлагал поехать с ним и даже готов был договориться с кем-то там из главных шишек (так и не запомнил, с кем именно), чтобы и Вонён на студию с собой взять. Всё это было лишним. Юнги отнекивался и старался успокоить пыл супруга, но видел на пороге только тоскливый взгляд и крепко обнимающие собственные предплечья руки. Пусть с того момента всё изменилось, как казалось, в лучшую сторону, пропало волнение от простых касаний и исчез страх быть отвергнутым при банальном разделении чувств — в Хосоке явно что-то защемило, поломалось. Юнги искал причину поломки, но так и не смог её найти. Только предполагал, где она могла находиться. И видел это предположение каждый рабочий день в стыдливо опущенных глазах Чонина, скрывающегося за углом коридора.       О том дне они не говорили. Юнги счёл это ненужным, лишними проблемами, лишней тратой времени и нервов — выяснять несуществующие отношения с коллегой по работе. Его устраивала такая позиция, когда Чонин не мешает творческому процессу и не возникает за спиной с очередным «а помнишь?». По мнению Юнги, помнил он достаточно. Этого хватило бы для спокойной семейной жизни и, кажется, даже Хосока всё устраивает. Они разве что секундно поджимают губы, когда Юнги осекается в имени, желая позвать супруга. Как именно его называть — Юнги всё ещё не догадывался. Но ощущал, как ходит вокруг, как это «имя» лежит на поверхности, а он, не замечая простого, ныряет в непроглядную глубину, пытаясь выискать нужное в абсолютной пустоте. И Хосок молчит, не намекает, только отмахиваясь и отпуская ситуацию. Причина непонятна даже ему. Но создавалось ощущение, что Юнги должен сам дойти до этого, сам найти нужное обращение, сам вспомнить то, с чего всё началось. — Если не знаешь, что выбрать, бери всё. — Взять всё? Шутишь? — Дают — бери, не дают — отбери. Если есть возможность купить и то, и другое, почему бы и нет?       Чимин так легко относился к моментам, которые для Хосока становились проблемой вселенского масштаба. А они всего лишь выбирали рубашку. — Возьми белую и чёрную. Как грится, и в пир, и в мир, и на похороны. — Такими темпами мы будем хоронить мою нервную систему. — Это просто рубашка, Хо. Чего ты?       Хосок переживал, что у него на фоне отсутствия способности самостоятельного выбора разовьётся какое-нибудь психическое расстройство. Но решиться пойти к специалисту он, опять же, не мог. — Так, ладно. Я возьму обе и поехали домой. — Слава Сатане.       Чимин, честно говоря, устал, но, видя состояние друга, молчал, дабы не усугубить и так неприятную ситуацию, творящуюся у него в голове. Если опираться на теорию о существовании маленьких человечков внутри черепной коробки, которые отвечают за эмоции, скорее всего, в главном штабе кудрявого творилась полная анархия, дисфория и отсутствие пошаговой системы планирования. На Хосока совсем не похоже. Кажется, ещё немного и купленные рубашки окажутся в роли платка для слёз.       Одно было стабильно — настроение дочери. Единственное, что могло в минуту привести в состояние покоя и отогнать всякую тревожность. Потому дорога до дома стала лучшим моментом за прошедший день. Только вот, выходя из такси, Хосок замирает на месте, наблюдая за двумя скачущими по лужам фигурами. Чимин сдержанно усмехается в ладонь, замечая закутанную в весеннюю куртку девочку и такого же Юнги. Комичности добавляли капюшоны, затянутые на завязки так, что видны стали только глаза и носы. — Юнги-и, — на очередном прыжке в лужу, от которого брызги по сторонам разлетелись фейерверком, Хосок протяжно зовёт мужа, аккуратно подходя ближе. — Что происходит? — Вонён захотела, я не смог ей отказать, — вылезая из капюшона, мужчина улыбается с раскрасневшимися от прохлады щеками, приглаживая растрепавшиеся волосы, бесполезно, те всё равно остались взлохмаченными. — Тебя так долго не было. Нам стало скучно дома.       Хосок оглядывает супруга скептически, с чётко читаемым недоверием, вспоминая, как Юнги никогда не был сторонником подобного рода веселья. Мокро, грязно и простудиться можно, а болезнь дочери всегда звучала устрашающе. А теперь эти двое, все грязные и шмыгающие носами, довольно улыбаются во все тридцать два у Юнги и двадцать у Вонён.       Оценивая размах грязи на одежде, Хосок неоднозначно вздыхает и проходит в дом, отмахиваясь рукой, когда Юнги зовёт его по имени. Вонён со второй попытки снимает капюшон, озадаченно поднимая взгляд на отца и Чимина, остановившегося рядом всё с теми же попытками не засмеяться в голос. — Папа злится? — Он просто устал, Вонён. Сейчас поедим и его настроение снова поднимется, — вместо Юнги отвечает Чимин, без брезгливости поднимая девочку на руки. — Кто голодный? Лично я — да.       В доме Юнги рассматривает скудный набор покупок. Всего один пакет, даже смешно с того, сколько времени было на это потрачено. Хотя Юнги отдал свою карту без лимита на сумму для мужа. Но говорить об этом не стал, замечая, как усердно Хосок натирает одну тарелку на протяжении трёх минут для подачи ужина. — Хэй, ты в порядке?       Пока Вонён занята переодеваниями с Чимином и выбором лучшего домашнего наряда для ужина, Юнги, закончив с этим нехитрым делом раньше, подходит к кудрявому со спины, окольцовывая руками за торс. Хосок изначально вздрагивает, но спустя уже секунду прижимается спиной к груди супруга, расслабленно опуская руки. — Да. В полном. — Тебя что-то тревожит?       Юнги мурчит над ухом, осторожно убирая посуду из рук кудрявого для того, чтобы взять его ладони в свои и уделить время ласковым поглаживаниям пальцами по венам. Работает это исправно — Хосок изворачивается лицом к лицу, чтобы утонуть в объятиях и уткнуться лбом в плечо. Отрицательно мычит, но Юнги этому не доверяет, слабо улыбается с глубоким вздохом, опуская ладонь на кудрявую макушку. — Ты можешь мне рассказать всё, что тебя волнует. Хочешь обсудить?       Со стороны лестницы слышится топот и детский смех. Хосок заторможенно отстраняется от удобного плеча, натягивает недостоверную улыбку, чтобы привычно зачесать волосы мужа назад ладонями. — Позже. Поможешь на стол накрыть?       Каждый друг или компания друзей всегда были желанными гостями в доме. Чимина даже не пришлось уговаривать остаться на ужин, своевольно он присел за стол рядом с ребёнком, эмоционально настроившись на одну волну с девочкой так, что Хосоку пришлось обоих просить не смеяться во время еды, чтобы не подавились случайно. Но звучало это не как нравоучение и строгость, дочерью воспринялось спокойно и даже позитивно, с довольной своей шалостью улыбкой, она лукаво косится на такого же хитрого Чимина и возвращается к спокойному ужину с периодическим рассуждением будущих дел. В них, к слову, Вонён не вступала, едва ли улавливала суть разговора, поднимая глаза только на словах «выходные» и «все вместе». — Ты чего?       В какой-то момент Юнги замолчал и групповое обсуждение превратилось в диалог между Чимином и Хосоком, что последний не мог не заметить. И вопрос его повис в воздухе, заинтересовав даже Вонён, что перестала жевать, устремив взгляд вместе за всеми в сторону отца, что молча наблюдал за профилем кудрявого с приподнятыми уголками губ. — Ничего. Красивый ты. — Ёб твою мать…       Хосок в диссонансе смущения и вспыльчивости переводит взгляд с мужа на друга, что тут же тихо извиняется за нецензурное выражение при ребёнке, а после скрывает улыбку в стакане газировки, пока сама девочка демонстрирует молочные зубы, поглядывая на родителей. — Ешь давай, — скомкано бормочет Хосок, знатно смутившись от прямолинейности супруга. А тот в свою очередь, на зависть спокойный, ковыряется палочками в рисе, продолжая тянуть уголки губ в разные стороны.       Юнги помнил, как впервые заметил, насколько Хосок красив. Нереально красив, по мнению только поступившего в консерваторию студента. Лицо его настолько сосредоточено, глаза быстро бегают по тексту учебника, провода от наушников тянутся к ушам, отгораживая полностью от внешнего мира, уводя в свой. Юнги был уверен, тот мир, в котором находился Хосок, не выдуманный, а самый настоящий. Там было идеально всё, не было войн и голода, люди жили в мире и гармонии друг с другом, нуждающихся и бедняков не было из-за отсутствия валюты и все работали на благо общества, на благо друг друга. Хосок явно был из того мира. Вечно встревающий в конфликты, в которых пытались выудить у младших деньги на обед, постоянно смотрящий косым взглядом на каждого, кто скажет недоброе слово и сурово поджимающий губы, когда наушники его выдёргивали чужие руки из ушных раковин за провода. Хосок явно был не из этого мира. Он не создан для него, и приходилось в нём не жить, а выживать.       Юнги на собственной шкуре ощутил, что такое «несправедливость» и запоздало понял, как переключился на режим выживания, когда Хосок уехал. Нет, когда Хосока отобрали. Наглым образом, не спросив его мнения, оторвали, как часть тела, которая по природе своей не должна находиться отдельно от Юнги. Он был готов уверовать в Бога, в чёртового Сатану, лишь бы открыть глаза на утро и вновь увидеть родные черты лица рядом на подушке. Но видел только пустоту. Нет, не пустоту… Несправедливость. Самую настоящую несправедливость.       Юнги считает, что по праву заслужил видеть Хосока рядом с собой по утрам. Считает, что по праву заслужил быть его мужем и воспитывать дочь. Юнги заслужил и теперь думает только об одном — оставить его означало равноценно покинуть этот мир навсегда. Думает во всякий удобный случай. На совместном с другом ужине, в нагретой постели, на студии и дома. За рулём машины. За рулём собственной машины, проезжая по главной улице города с намерениями свернуть на встречную полосу.       Всё началось так быстро и внезапно, что Хосок, борясь со своей тревожностью из-за частого отсутствия Юнги дома, начал беспокоиться ещё больше, когда тот начал проводить практически всё своё время с ним рядом. Впервые Юнги взял работу на дом, обустроив свободную комнату после двери в спальню дочери. Изначально, уход с работы на дом планировался с целью проведения больше времени с семьёй, первое время так и было. Днём Юнги отдавал всего себя мужу и дочери, а под вечер, порой на всю ночь и до утра, скрывался на студии. План с треском начал проваливаться, когда Юнги ощутил полное отсутствие желания выходить из студии. Хотелось только назваться домашней плесенью и дальше пускать корни по компьютерному стулу, даже на обед не спускаться. Заметив это, Хосок начал приносить еду в комнату отдельно для Юнги.       Ничего плохого не происходило. Но и ничего хорошего. Не происходило вообще ничего — Юнги находился по одну сторону двери, Хосок по другую, периодически шкрябая пальцами по твёрдой поверхности в немом запрете для себя переступать порог комнаты. Хосок не мог не заметить, как в один момент его муж горел и искрился, а сейчас, кажется, догорал и потухал. И все попытки возобновить его активность, будь то физическая или эмоциональная, если честно, были бесполезны. Эмоциональный фон Юнги можно было сравнить с морской ракушкой, а подвижность тем более. И ведь в этот момент даже скандалов и истерик не закатить, они будут полностью проигнорированы, слова выкинуты в воздух и силы потрачены зря. Хосок решил не портить настроение ни себе, ни мужу, и подойти к решению проблемы кардинально. — Солли, привет. Ты не занята сейчас? У меня к тебе дело есть. — Какие люди меня вспомнили. Что, за Вонён присмотреть? Только если привезёшь её в ближайший час, пока Виен ещё спать не легла.       На самом деле, Хосок и позабыл уже, когда в крайний раз видел старшую сестру Юнги, а её дочь и подавно. Виен, в принципе, росла на удивление тихим и незаметным ребёнком, как бы странно это ни звучало. Следя за ней, можно было заснуть от комфортной и спокойной обстановке, проснуться в испуге потерянного ребёнка, но обнаружить, что сидит она на том же месте с теми же игрушками. В кооперативе с Вонён девочки стали бы идеальной командой захвата — Виен создавала идею, а Вонён осуществляла её. — Нет, не в этом потребность, — Хосок сдержанно усмехается, поглядывая на занятую рисунком дочь. — Мне нужно поговорить о Юнги. Узнать кое что у тебя о нём. — У меня о Юнги? — голос Солли стал протяжным, а интонация задумчивой, словно она уже ищет ответы на все интересующие вопросы. — Мне казалось, что ты уже вдоль и поперёк о нём всё узнал. — Кажется, нет…       Не телефонный разговор было принято назначить на сегодняшний вечер, времени ждать более у Хосока не было. Да и терпения не много. Вонён осталась с Юнги дома, а Хосок, солгав во благо о встрече с Ёнсу, рассказывал Солли всё, что его тревожит.       Солли была отличным слушателем. Из тех, кто мог зафиксироваться в одной позе и смотреть в глаза до конца монолога, визуализируя в мыслях всё, что слышит. Визуализировать приходилось много, в моменты и брови хмурились, и губы поджимались, и глаза слезились. Как оказалось, Хосок переживал насчёт всего, буквально всего. Рис подгорел — что-то сделал не так, в итоге тревога. Вонён не улыбнулась с утра — чем-то обидел, опять тревога. Юнги опять не пришёл ночевать в спальню — он отстраняется, снова тревога. Снова и снова, как по выученному мотиву, одна и та же тревога с дрожащими руками, холодным потом и неприятным ощущением тошноты. — У нас, вроде, всё хорошо было. Я, может, что-то не так сделал? Он же уже вспомнил меня, достаточно хорошо, но всё равно холодный.       Кудрявый морщится, словно за шиворот закинули кубик льда и тот покатился по позвоночнику, как масло по раскалённой сковороде. Солли задумчиво потёрла над бровью, впервые отводя взгляд от лица мужчины в сторону. — Я не думаю, что тут есть твоя вина. Раньше бывали моменты, когда Юнги мог неделю, а то и больше, ни с кем не разговаривать из семьи. Раза с третьего все привыкли и нашли способ, как с этим бороться. — И как?       Глаза Хосока загорелись в ожидании вот-вот сейчас услышать ответ на самый интересующий, будто не его одного, а весь мир, вопрос. Солли загадочно выдержала паузу, хмыкнув так просто, насколько это возможно, что секундно возмутило кудрявого. — Подождать. — Хочешь сказать, само пройдёт? — Именно это и хочу сказать. — Солли, это как-то неправильно. — Это Юнги.       В целом, если так подумать, любое абсурдное и девиантное поведение мужа можно было оправдать одним лишь «это же Юнги». Мол, такой вот он, со справкой от психотерапевта, со своими сюрпризами, чего вы ожидаете. Но это одна сторона монеты, а с другой — абсолютное желание разобраться в ситуации и довести до справедливой концовки. — И что… Мне просто ждать, пока он сам подойдёт? — Да. Намолчится, сколько ему надо, и вернётся. Нашёл повод для нервов, тоже мне. Скорее всего, он просто устал.       Может, Солли и права. Может, Хосок слишком начал себя накручивать после ситуации с Чонином. Всё-таки, ничего страшного не произошло и вряд ли произойдёт. Теперь его задача обеспечить мужу тишину и спокойствие, чтобы поскорее его социальная батарейка заполнилась вновь.       Вонён было в новинку слышать из-за стены звуки нот и до безумия интересно протиснуться в щёлку, через которую едва ли видно, что происходит внутри. Отец в импровизированной студии стал настоящей загадкой для девочки, начался настоящий караул и практически дошло до истерики, когда Хосок попытался отвести дочь из коридора на ужин. — Вонён, пора поесть… Ты целый день сидишь здесь, спускайся вниз, я позову папу и мы все вместе поужинаем. — Нет! Я знаю, что он не выйдет до ночи! Значит, и я отсюда не уйду!       В протесте девочка садится на пол, скрещивая руки на поясе с надутыми уткой губами. Хосок терпеливо вздыхает, такие слова-козыри, как «все вместе» не сработали. — Вонён, послушай меня, — мужчина опускается на корточки напротив, протягивая открытые ладони, что остаются пустыми, маленькие ручки в них не оказываются. — Папе нужно работать. Он работает из дома, но это не значит, что у него больше свободного времени, понимаешь? Как только он освободится, покажет тебе и комнату, и разрешит поиграть, и всё, что только ты захочешь. — Не правда! — подскочив на ноги, Вонён хмуро смотрит на отца, крепко сжимая пальцы в ладонях в кулак. — Ты мне врёшь… Ты мне всегда врёшь! — Что… Что ты говоришь такое?       Ошарашенный Хосок отстраняется корпусом, выпрямляя плечи. Руки его опускаются, будто в бессилии держать контроль над эмоциями ещё дольше, а брови стремятся друг к другу, образуя вертикальную морщинку между собой. Вонён упорно стоит на своём, считая в один миг отца врагом своего детского народа. — Ты всё время говоришь, что папа занят. Но сам заходишь к нему… Приносишь ему ужин… — глаза Вонён опускаются, смаргивая влажную пелену. Подбородок дрожит, сдерживая поток назревших чувств. — Вонён… — Почему тебе можно, а мне нельзя? — Вонён, прекрати. — Почему ты не пускаешь меня к папе?! — Прекрати, я сказал!       Звон голоса Хосока диссонирует со звоном от пощёчины. Морщины на лбу разглаживаются, ладонь закрывает рот, взор падает на капли, что разбиваются о пол, стекая по румяным щекам. — Вонён…       Руки тянутся к детским плечам. Со всей силой, что была в ладонях, девочка отталкивает отца и бежит в свою комнату, с шумом захлопывая за собой дверь.       Хосок не сидит, а расплывается, врастает в пол в попытках стать с ним одним целым, провести вечность в самокопании, раз за разом виня себя и только себя в случившемся. Пусть пощёчина была не сильной, лишь выплеском, сорвавшим плотину, но заалевшая щека дочери отпечаталась словно не в памяти, а на обратной стороне век. Дверь импровизированной студии открывается со скрипом. Юнги, сняв наушники, удивлённо вглядывается в осевшего на полу мужа, замечая его потерянный взгляд с дрожащими руками. — Я слышал шум. Что случилось? — Я…       Хосок низко опускает голову, упираясь взглядом в пол. Он сам не знает, что случилось, не верит и не хочет верить в то, что сделал. Всю жизнь он рос с мыслью, что в будущем не станет похожим на своего родителя, клялся всем всевышним и самому себе, что его ребёнок не будет знать, что такое физическое наказание и боль от рук отца. Будь напротив него не супруг, а зеркало, Хосок бы точно увидел своего собственного родителя в отражении. — Я ударил Вонён.       Причина, по которой Юнги перешёл на работу из дома в какой-то момент перестала существовать. Сначала оправданием было проведение времени с родными, а затем… Юнги спал. Много и постоянно, просто сливаясь с музыкой, утопая в одной композиции и выныривая в другой. Текста не шли. Мысли терялись друг в друге. Написанные ноты казались несовместимым набором звуков и раздражали уши, а сроки, которые Юнги самостоятельно поставил для выполнения плана, медленно сгорали. День проходил за днём, а дело всё не сходило с одной мёртвой точки. Хотя здесь, в доме, кажется, атмосфера куда более вдохновляющая, рядом любимый супруг и дочка, что может создать одним своим смехом целую композицию. Но всё не то, всё что-то не так. Этот застой раздражал, бесил, а после вводил в бессильную апатию. Из неё бы выбраться, выйти за дверь и обнять дочь, поцеловать мужа хотя бы в щёку, но конечности тяжелели с каждым часом, а причин подниматься с места не находилось. Пока не послышался шум. — Ты что…? — Я… Я не знаю, Юнги. Она не хотела спускаться на ужин, начала говорить, что хочет к тебе, что я вру и не пускаю её к тебе, а потом…       Хотелось бы сказать, что дальше было, как в тумане. Но Хосок слишком чётко помнил своё действие. Вгрызаясь зубами в нижнюю губу, Хосок бросается лицом в собственные ладони, крепко зажимая глаза в надежде стереть отвратительный момент из памяти. Юнги тяжело вздыхает, потирая пальцами переносицу. — Спускайся на ужин. Я приведу Вонён.       Наушники остаются на рабочем столе. Медленные шаги ватных ног мужчины слышатся со стороны лестницы, Юнги дожидается, пока те стихнут и только после стучится в дверь детской спальни, входя сразу же, не дожидаясь разрешения. — Уйди! — в сторону прохода летит подушка с кровати. — Милая, тише, — Юнги уворачивается, растягивая губы в лёгкой улыбке, пока доходит до постели. Вонён прижимает колени к груди, обнимая их руками, отворачивается в сторону. — Так… Давай поговорим, ладно? — Я не хочу разговаривать.       В такие моменты Вонён напоминает ни то Хосока в студенчестве, ни то самого Юнги в те же года. Упорность и ход мыслей не по годам, порой дочь пугала тем, насколько рассудительно могла вести себя в стрессовых для ребёнка ситуациях. И даже сейчас Юнги видел, как крепко девочка сдерживает слёзы, смотря в угол комнаты. — Вонён, почему ты не захотела спускаться на ужин с папой? — Он плохой. — Почему он плохой? — Он не пускал меня к тебе. — Вонён, — Юнги вздыхает, устало, словно не просидел без дела весь день, а пахал на заводе полную смену. — Папа не плохой. Просто он знает, что во время работы я не смогу с тобой поиграть, поэтому не хочет, чтобы ты расстраивалась. — Ты не работал.       Приподняв голову, Юнги не сдерживает усмешку. Конечно, он не был занят работой, но и с детских уст такое слышать вполне нормально, ведь о том, что такое работа и как проходит рабочий процесс, Вонён ещё не осведомлена. — Я слышала, как ты играл в первые дни и как играл папа. Слышала, как ты щёлкаешь мышкой и печатаешь, как вы разговариваете тоже слышала, — на момент Юнги замер, вспоминая, не делали ли они с Хосоком того, что слышать детским ушам ещё рано. — Сегодня я не слышала ничего. Ты не работал.       Укор строгим голосом дочери звучит ещё хуже, чем от преподавателя в консерватории или начальника со студии. Юнги на миг стыдится, потирает кончик носа большим пальцем, но вновь тянет улыбку, расслабленно выдыхая. — Слушай, давай спустимся и поедим. Я уверен, что папа очень грустит и хочет извиниться. Мы ведь не хотим, чтобы он грустил? — Он грустит, когда ты грустишь. Вы постоянно грустите… Но ничего с этим не делаете.       Очередной выплеск не детских мыслей вводит в ступор. Юнги заинтересованно смотрит на профиль дочери, словно пытается распознать в ней знакомые черты, клона, что мог встать на её место, украв настоящую Вонён, пока та спала. Девочка неторопливо поворачивает голову, крепко поджимая губы, сильнее стискивая колени в объятиях. — Папа говорил мне, что не нужно бояться грустить и это нормально для каждого. Грусть пройдёт, но ты постоянно грустишь, пока работаешь. Я слышу это… — Вонён, я не грущу. — Вы учите меня радоваться жизни и видеть во всём что-то хорошее, а сами так не делаете!       Уперевшись руками в постель, девочка крепко сжимает на инерции простынь. Юнги бросает взгляд на побелевшие костяшки, отдёргивая себя самого от того же действия. Молчание нагнетает на ряду с немигающими большими глазами. Сказать нечего. Юнги потерял нить разговора, та оборвалась, не выдержав напора. Поднявшись с места, в молчании он покинул комнату, возвращаясь в свою студию. В тот вечер на ужин не спустился никто. — Слушай, Вонён собаку хотела, как думаешь, может, подарить ей щенка? — Если ты собираешься завалить её подарками из-за своего проступка, то это плохая идея.       Семейные ужины стали некомфортными, теперь Вонён спускалась позже, вместе с Юнги, только в моменты, когда Хосока не было в кухне. Само собой, извинения перед дочерью не заставили себя ждать. Но имели ли они вес? — Я не знаю, что делать в такой ситуации… Отец никогда не извинялся передо мной. Да даже если бы и извинился, я бы его не простил, — начищая прозрачную чашку для кофе, из которой кофе то никто не пил, Хосок временно теряется в реальности. — Вонён меня не простит. И теперь отстранится. Так? — Полагаю, — спокойствие Юнги раздражало, но Хосок понимал, лучше правды может быть только перемотка времени. — Только не манипулируй своим уходом или чрезмерной заботой. Ещё хуже сделаешь.       Оставляя начищенную до блеска посуду на кухонном гарнитуре, Хосок разворачивается лицом к мужу, ощутив выброс холода с его стороны между своих лопаток. Юнги даже глаз от телефона не оторвал, продолжая листать ленту социальной сети. — Мой отец тоже на нас руку поднимал. — Твой-то? Он же одуванчик божий. — Даже таких детские вопли из себя выводят, — оставляя сотовый в кармане, Юнги скрещивает руки на поясе, со вздохом поднимая взгляд на задумчивое лицо напротив. — Слушай, то, что ты сделал, конечно, неправильно. Но, раз уж так вышло, то барахтаться поздно. Если начнёшь бегать вокруг неё и заваливать подарками — привыкнет и на шею сядет. Она и так разбалованная.       Хосок слабо щурится, ведёт плечами, словно пытаясь скинуть с себя осознание своей вины и косяков в воспитании ребёнка. Юнги непоколебимо продолжает смотреть, настаивая на своей правде. — Ты сейчас о своей дочери говоришь, в курсе? — мужчина секундно вздрагивает, опуская веки. — Да… Да, я в курсе, — поднимаясь из-за стола, ноги сами ведут к лестнице. — Просто убеди её, что ты — это всё ещё ты, а не подкроватный монстр, который любимого папочку заменил.       Хосок на минуту засомневался, не вылез ли из-под стола Юнги такой же монстр, восседая на его роли, пока тот спал в домашней студии. Может, настоящий Юнги всё ещё находится за прочной дверью на втором этаже, пока его заместитель раздаёт советы по воспитанию и выглядит, как психолог, который очень устал от своей работы.       Мысль с собакой Хосок, всё же, оставил в голове. Вонён и правда много мечтала о пушистом друге, с которым можно бегать по весенним лужам на заднем дворе, пока родители заняты дома. Даже рисунки на холодильнике демонстрировали детские сны с участием «большой белой собаки», до которой самой Вонён ещё расти и расти. Естественно, ответственность за питомца легла бы, в основном, на отца, но, чем бы дитя не тешилось, лишь бы на ужин спускалось.       На переднем сиденье автомобиля точно останется белая шерсть. Одно ухо щенка самоедской лайки забавно подогнулось, второе локатором следило за каждым шумом вокруг, а чёрные глаза-бусинки с подозрением периодически касались лица Юнги за рулём. Хосок не прогибался под ребёнка, нет, всё же, не стал оставлять круглую сумму в детских магазинах, но может, и сам когда-то хотел собаку, а теперь выдался удачный случай закрыть гештальт. Юнги не против. Если его не будут трогать в эти моменты.       Странно, как гиперактивная забота и проявление ласки к близкому человеку переросло в полное отсутствие демонстрации хоть какой-нибудь заинтересованности. Юнги ссылался на работу. А Хосок теперь был занят Вонён и возвращением её доверия к себе. Кажется, уже на следующий день отец с дочерью спокойно рисовали за общим столом очередной сон по рассказу девочки, а в глазах кудрявого читалась победа, но создавалось ощущение, что радоваться ещё рано. Да и радоваться не хотелось. В приоритете только желание снова закрыться в комнате, оборудованной под студию, и отгородиться от внешнего мира, попытаться попасть в другой. Может, даже в тот, в котором был Хосок.       Пальцы крепко сжимают руль. Юнги не обращает внимания на скулёж со стороны пассажирского сиденья, взгляд сосредоточен на каплях дождя, что затуманивает зону видимости на лобовом стекле. Стрелка спидометра всё стремится к числу повыше, с той же скоростью, с которой нарастает пульс в венах. Где был тот мир, в котором всё хорошо и спокойно? Юнги бы всё отдал, чтобы попасть туда. Кажется, карт к нему не существует, дорога никому не известна, а транспорта и подавно не создавали. Юнги должен добраться до него сам, своим ходом, остаётся только понять, каким именно.       Чем быстрее будет ехать, тем быстрее попадёт в него. Плевать, что дорога скользкая из-за дождя, а щенок рядом начинает поджимать хвост под лапы, оглядываясь на каждый промелькнувший мимо окон светофор. Нужно ещё быстрее, насколько это возможно.       Гул раздаётся в ушах от сигнала автомобиля напротив. Свет в глаза, крепкая хватка за руль, секунда до конца и на этом всё закончится.       Такое уже было. Кажется, что это тот же самый свет и тот же самый звук, ставшие последними, что слышал Юнги перед тем, как попасть в больницу. Кажется, в те времена Хосок просил его не гнать так сильно, а после вовсе боялся пускать за руль. Кисти выворачиваются в сторону. Юнги избегает аварии, врезаясь в фонарный столб. Тупая боль расплывается по лбу, перед глазами слабо плывёт, но руки всё ещё продолжают держать руль. На бёдрах оказывается что-то тяжёлое, тёплое и пушистое. Опуская голову, Юнги сталкивается взглядами с напуганным щенком, заскочившим к одному из будущих хозяинов ни то для защиты себя, ни то его самого.       Юнги усмехается, осматривая ущерб с улицы. Его машина напоминает автомобиль отца Хосока после удачного ночного рейда на него. Должно быть иронично, но сути Юнги не уловил, голова раскалывалась, а одежда под дождём мокла всё больше. Пряча щенка под куртку, насколько это возможно, Юнги по памяти находит дорогу до дома. — Шмаль господня, что случилось? — взволнованный Хосок отскакивает от лужи в коридоре, что натекла с одежды вернувшегося мужа. — Машина сломалась. А там дождь. Но я добыл, — гордо Юнги демонстрирует не менее мокрого щенка, опуская того на лапы. Дрожащий питомец не спешит обнюхивать дом. — Почему ты не вызвал такси? — Как-то не подумал об этом…       Мысли о такси даже не возникло в голове, полной других вопросов. О чём он только думал, вдавливая газ в пол, почему не вспомнил о муже и дочери, смотря на свет перед глазами, почему не догадался, какими будут последствия. Почему не вспомнил, как называл Хосока. Почему не вспомнил, как любил его. Ведь шёл к этому все месяца реабилитации. — Иди в душ. И этого с собой забери, я отвлеку пока Вонён, надо его помыть…       Дочка была рада. Пусть шерсть мокрая и щенок не сильно активный после нервной поездки, но, кажется, мечта её и Хосока воплотилась в жизнь в полной мере. И теперь всё должно быть так, как и нужно было. Большой дом и задний двор, на котором можно прятаться в тени дерева, читая книгу, пока ребёнок резвится с большой белой собакой по газону. Это должны быть прекрасные дни будущего.       «Спасибо за те прекрасные дни, что ты мне подарил» — Юнги чётко помнил, на каком моменте письма он остановился в крайний раз. С того момента прошло много времени, не раз мужчина хотел вернуться и дочитать в блеклой надежде, что что-то изменится в конце, но каждый раз осекался, грустно угасая с мыслью, что изменений ему уже не видать.       «За то, что показал, как любить и перетерпел все этапы отрицания и моих к тебе чувств» — Хосок казался вовсе скупым на проявление чувств. Чимин и Тэхён могли захлёбываться в комплиментах друг к другу, Минхо и Ёнсу не отлипать часами и даже в дороге держаться за руки, а Юнги так быстро перегорел и ощутил то же самое от Хосока. Нет, они точно не разлюбили и не угасли, может… Просто устали и нужен небольшой отдых?       «Они были по-настоящему искренние, хотя бы потому, что подобное я испытывал впервые» — Юнги было лестно быть первой и, судя по всему, последней любовью кудрявого. Это своеобразная победа, которую невозможно переплюнуть и сделать что-то более значимое. Разве что, полюбить ещё сильнее.       «Спасибо ещё раз. И ещё раз прости. Не забрасывай гитару! А когда мы встретимся вновь…» — Юнги не дочитывает. Слышит лай, сразу же бросая взгляд на дверь, за которой звучит топот. — Пап, Дракон умеет в догоняшки играть! Пойдём с нами!       Вонён шустро оказывается на кровати и за руку тянет к выходу. На первом этаже Хосок уже играется с щенком, преграждая ему путь руками, а затем прячась за мебелью, когда тот переходит к тактике с нападением. Юнги оборачивается на дверь спальни, спускаясь с дочерью по лестнице, поджимает губы с еле слышным вздохом.       Дождь за окном всё ещё не закончился, барабанит по стёклам окон в намерениях навеять тоску, но ту даже на порог дома не пустил детский смех. Юнги играть не хотел. Но наблюдал со стороны, подперев плечом стену, как холодный весенний вечер становится теплее. Хотя пару часов назад Юнги готов был замёрзнуть насмерть от льда внутри себя. Шум в доме и за его пределами стихает к ночи. Вонён уложена спать, щенок, названный гордо Драконом, пристроен в общей комнате на первом этаже. В руке тлеет сигарета, отпуская дым со ступенек уличной лестницы в тёмное небо. Табак смешивается с запахом мокрой земли, Хосок морщится, кутаясь сильнее в плед. — Опять куришь. — По-моему, я уже не маленький, чтобы меня отчитывать.       Юнги беззлобно хмыкает, оборачиваясь через плечо на приближающегося супруга, пока тот выглядывает наиболее сухое место, чтобы приземлиться рядом. В итоге садится на подстеленный плед. — Всё равно, это вредно. — Что с сигаретами, что без них, всё равно ведь рано или поздно помру.       Хосок ощутимо вздрагивает, Юнги это плечом чувствует. Реагирует быстро, затушив сигарету и убрав оставшийся фильтр обратно в пачку, чтобы не мусорить на территории. — Прости. Некрасиво звучит, да? — Очень.       Роняя голову на плечо супруга, кудрявый отгоняет ладонью оставшийся дым перед собой. У каждого должны быть периодически такие вечера, в которых не можно, а нужно просто молчать рядом друг с другом, выискивая сквозь затянутое тучами небо звёзды. Юнги ищет в моменте тему для разговора, может, про то, с какой силой бил дождь или про количество видимых звёзд и сияние полумесяца за тучей. Про Вонён или их нового члена семьи. Хосок ничего не ищет, прикрывая глаза так, словно хочет погрузиться в сон прямо здесь. — Ты хотел поговорить. — М? — секундно Юнги подозревает Хосока в чтении мыслей. — О том, что меня тревожит. Это было, когда Чимин остался у нас на ужин. — Точно… Мы так и не поговорили. — Как думаешь, стоит сейчас поднимать эту тему?       Некоторые неначатые разговоры лучше оставить в прошлом, на том же старте, с которого они никогда не сдвинутся. Юнги мнётся, закусывая щёку изнутри. От тревоги Хосока хотелось сбежать, а не разобраться в ней. Юнги и от себя бы сбежал. — На самом деле… Я уже спокоен. Не знаю, насколько, но мне гораздо легче. Даже несмотря на ту ситуацию с Вонён.       Выбираясь из-под пледа, Хосок обвивает руками плечо Юнги, прокрадываясь пальцами к ладони, щекоча кожу на запястье. Юнги не находит правильных слов, чтобы описать то, что чувствует. Тепло от Хосока давно знакомое, потерянное и найденное снова, родное, тёплое, приносящее за собой то спокойствие, о котором рассказывает. — Но с тобой как будто что-то не так. Ты устал? — Есть такое. Знаешь, ощущение, как будто мне ничего не хочется. Совсем ничего.       В подтверждение своих слов Юнги не сжимает ладонь ответно, оставляя инициативу у Хосока. Тот слабо приподнимает брови, осматривая вены, лежащие на тыльной стороне кисти, как инородное тело. Солли была права. — Я могу тебе чем-то помочь? — Я так не думаю…       Юнги не знает, но в том же состоянии он находился до аварии, до потери памяти. Разве что работу на дом не забирал. Но так же проглатывал грусть, с натянутой улыбкой зарываясь в заученную ложь о том, как у него всё в порядке. Не просил и не принимал помощь, повторяя о самостоятельности и личных обязанностях. Мог уйти на сутки, двое, неделю. Закрыться не только в комнате, но и в себе, переходя на сухие односложные ответы и скупясь на эмоции даже для близких. Хосок запоздало узнал это состояние. И теперь не допустит ошибки, зная, как нужно поступить. — Отдыхай, Юнги. Я буду ждать, а если понадоблюсь, ты знаешь — я всегда рядом. — Ты сказал бы это, даже если бы ушёл с Вонён к матери?       Усмешка кажется легче, чем есть на самом деле, Хосок слабо щипает за кожу на руке, с читаемым укором глянув на слабую улыбку в профиле мужа. — Это ты сейчас меня так за тот момент, когда я уйти от тебя хотел? — А ты прям уйти хотел? — Не паясничай. Я вспылил. — Я заметил, что ты бываешь вспыльчивым.       Всеми путями Хосок пытался отмести от аварии с Юнги свою вину. Если бы он не вспылил тогда и не начал глупо угрожать уходом, возможно, ничего бы и не произошло. Опуская голову обратно на острое плечо, указательным пальцем кудрявый обводит объёмную вену. — Я бы не ушёл… Просто хотел запугать тебя тем, что можешь меня потерять. Но я бы не ушёл тогда. — Я знал это. Но всё равно боялся тебя потерять. Тебя и Вонён. — За последние полгода мы покатались на эмоциональных качелях чаще, чем на американских горках. — Не то слово.       Возможно, так и должно быть. И Юнги и Хосок мечтали о спокойной семейной жизни, но поздно догадались, что это невозможно. Есть взлёты и падения, ссоры и примирения, угрозы и просьбы, яркие солнечные дни, когда хочется покорить весь мир и положить его к ногам возлюбленного, и пасмурные холодные ночи, когда хочется сесть в одиночную капсулу и покинуть эту планету. Хосок запоздало это понял. Юнги ещё позже. — Как Вонён? Она больше не считает тебя плохим? — Я искренне извинился перед ней и предложил ударить меня в ответ. Она расплакалась и обняла меня тогда.       От представления этой картины уголки губ дрогнули вниз, а пальцы сжались, заключая ладонь кудрявого в замок. Хосок рефлекторно напрягся, не подозревая, мимолётно это касание или продлится чуточку дольше, позволяя напитаться моментом. — Она сказала, что я грущу, — вспоминая выплеск эмоций дочери, Юнги считает важным поделиться этим. — Постоянно грущу и она это слышит. Планирую забрать её в комнату, чтобы грустить вместе.       Усмешка воспринимается с лёгкостью, Хосок даже расценивает эту абстрактную идею за хорошую, может, дочь заскучает, просидев пару часов вместе с Юнги в тишине, а потом желание прорваться сквозь дверь наконец-то пропадёт. И всем станет легче. — Слушай, я там твоё старое письмо не дочитал… Может, пойдём, дочитаем?       Давно Юнги не использовал множественное число, обозначая не его одного, а их с Хосоком вместе. Да и вообще, если честно, крепко недолюбливал, когда так делают, считая слишком приторно сладким, будто кофе с большим количеством сиропов и сахаром в добавок. Юнги любитель американо с одной каплей сиропа, так, для запаха. — Давай посидим ещё немного вот так. Такие моменты помогают мне. — Помогают в чём? — Влюбляться в тебя снова. Снова и снова.       Поджимая губы, Юнги опускает дрожащие ресницы, упираясь взглядом на сцепленные пальцы. Сдерживает улыбку, как школьник при первом флирте, тихо прыскает в свободную ладонь, тут же ловя хмурый взгляд мужа. — Чего смеёшься, придурошный? — по затылку летит лёгкий шлепок, а после кудрявый прижимается с новой силой, намереваясь практически оставить синяки от своих рук. — Больше не буду тебе признаваться. — Мне и не нужно. Я и так всё знаю. — Ой, да чего ты там знаешь…       Юнги знает, что Хосок был не тем, кто украл первый поцелуй, не тем, кто показал, что такое отношения и любовь, но стал тем, кто показал, каково это, быть любимым. Пусть порой через слёзы и страдания, но Юнги был таким — любимым. Может, в американо всё же и можно добавить чуточку больше сладости.       Как ни странно, но, даже когда сильно похолодало, уходить с лестницы не хотелось. Отпускать руку Хосока и возвращаться в дом не хотелось, но всё же пришлось, а уже там, в тепле и уюте, смотря на брошенное на кровати письмо, Юнги принимает решение убрать его и упасть на живот, чтобы уложить голову на грудь уже подготовившегося ко сну мужа. Хосок опешил, подозревая, что и сегодня Юнги останется ночевать в другой комнате, но, не сопротивляясь, погрузил пальцы в волосы на затылке, оставляя на лбу скромный поцелуй. А нужно было всего то поговорить.       Просыпаться от собачьего лая в новинку и игнорировать долго не получится. Первая мысль окрасилась в раздражительно красный от посторонних шумов в раннее утро, а Хосок удачно перегнал цветовую гамму в успокаивающий зелёный, прижимаясь переносицей к шее Юнги в попытках удержать сон. — Хэй, просыпайся. Нельзя так долго оставлять щенков одних, он там стрессует, наверное. — Так иди избавь его от стресса… — Я серьёзно, поднимайся. Я в воспитании собак разбираюсь так же, как в современном искусстве. — Вонён воспитал и собаку сможешь…       Выпутавшись из объятий, Юнги обходит стороной кровать, чтобы просунуть руки под колени и кудрявый затылок. В следующую минуту Хосок удивлённо пялится в потолок, пока его несут на руках, ака принцессу, только вместо замка — спальня, а дракон, от которого нужно было спасти, накидывается сам на ноги, задорно высовывая язык. — С ума сошёл? — проснувшись окончательно, Хосок оглядывает пол, чтобы спуститься с рук мужа наиболее безопасным способом. — Кинь меня уже куда-нибудь. — Как скажешь, — лукавость пробегается по лицу, пока Юнги идёт до дивана, на который сбрасывает с рук груз в виде супруга. — Ну не так же! — восклицание Хосока выводит на смех, который Юнги с силой подавляет. Нависает сверху, упираясь руками по обе стороны от головы, от чего не замечает в момент расслабленное лицо. — Юнги, погоди… Вдруг Вонён проснётся? — И что будет? Увидит, как родители, наконец-то, перестали ходить с кислыми рожами? — Но не здесь же… — Хосок краснеет, ощутив поцелуй на кончике носа, поджимает губы, ни то от смущения, ни то предотвращая поцелуй и в них. — Зато ты проснулся, — запуская пальцы в волосы по вискам, Юнги протягивает их по всей длине прядей, садясь рядом на край дивана. Хосок смешно куксится, перехватывая запястья. — Я приготовлю завтрак. А ты займись Драконом.       Услышав кличку, щенок заинтересованно наклонил голову, запомнив, как вторила это слово вчера забавная девочка, бегая с ним весь вечер по дому. Хосок жалобно простонал, но согласился на такой компромисс. Статьи и видео-уроки по воспитанию детей сменились на воспитание собак.       Юнги напоминал себя в период запоздалого пубертата. Шустро носился по кухне, даже музыку включил, под которую когда-то двое танцевали в новой квартире сразу же после переезда. Спасая подгоревший омлет с упёртым «я сам», Юнги подпевает тихим мычанием словам в песне. Вонён спускается по причине громких звуков, а может и запаха завтрака от папы, что готовит раз в столетие по великой просьбе. От подгоревшего пересолённого омлета, над которым воодушевлённо крутился Юнги, не остаётся и кусочка. Потом Вонён выпивает много воды, но с хорошим настроением благодарит за завтрак, сразу же убегая в логово к Дракону. — Правда вкусно? — Юнги не голоден, всё ещё отказывается от завтрака по утрам, но крадёт кусочек с ложки мужа. — Блин, пересолено же… Как вы это ели? — С удовольствием, — Хосок отгораживает последние остатки завтрака, отправляя сразу же в рот без единой морщинки на лице. — Спасибо за завтрак, Юнги. Я уберу со стола.       Глуповато похлопав глазами, Юнги опирается о край стола поясницей, пока Хосок неторопливо убирает посуду со стола. Наблюдает за каждым движеньем, словно дикий зверь за своей жертвой, только не из-за кустов, а в открытую на чистом поле, совсем не вызывая подозрений. В какой-то момент Хосок сдаётся, упираясь одной рукой в кухонный гарнитур, а второй в бок. — Юнги, ты можешь идти в студию. С грязной посудой я справлюсь один, не переживай.       Лёгкая улыбка и беззлобный тон, Хосок уже смирился с тем, что нужно находиться в простом режиме ожидания некоторое время и пытался донести до мужа этот момент с осознанием — он готов подождать, сколько нужно. Юнги отталкивается от стола, но не уходит, а только шагает навстречу, выводя на приподнятые в вопросительной эмоции брови. — Я уже закончил с работой. Не хочу тухнуть в студии.       Подцепляя пальцами одну из кудрявых прядей, Юнги выпрямляет её, протягивая вниз пальцами, отпускает и та вновь заворачивается в забавную спираль. Хосок слабо напрягается, косится в сторону выхода из кухни, где в коридоре в любой момент могла показаться голова дочери, пока ладонь мужа опускается на талию, забираясь под ткань одежды к самому чувствительному месту на рёбрах. — И что ты предлагаешь? — голос внезапно осип, так что приходится чуть прокашляться, пока Хосок борется с неловкостью.       Юнги тянет улыбку, пробирается под одежду и второй рукой, ощущая глубокий вдох супруга во весь объём лёгких. За талию тянет к себе, а корпусом наклоняется вперёд, чтобы мазнуть губами по губам, ощутить тепло родных рук на шее и сильнее сжать пальцы на рёбрах. Хосок вздрагивает, с подозрением щурится на мужа, тщетно пытается отшагнуть назад, пока улыбка становится всё лукавее. — Юнги, нет… — Юнги — да.       Пальцы беспощадно щекочут по рёбрам, за секунду кухня наполняется смехом с просьбами перестать. Изворачиваясь в руках, Хосок сумел выбраться и выбежать из помещения, оборачиваясь на ходу за преследующим его супругом, а в общей комнате подхватывая на руки ошеломлённую дочь. — На детей нельзя нападать! — вытягивая Вонён на руках, Хосок выглядывает из-за неё с опаской. — Прикрываться ребёнком не входило в правило! — Юнги ответно наклоняет голову, ища способы обхода детской защиты. — Ага, кем написаны эти правила? — Мной, кем же ещё?       Запоздало Вонён поняла суть внезапной игры и, как только ощутила под ногами пол, приступила к атаке, нападая на Юнги со спины с щекоткой и боевым кличем. Дракон поддакивал лаем со стороны, не рискуя подойти ближе и попасть под обстрел. В какой-то момент Юнги удалось переманить дочь на свою сторону и вместе они окружали Хосока с разных сторон дивана в попытках зажать в угол. Получилось не сразу, но, когда получилось, кара была неизбежной. Хосок сумел перехватить руки мужа и прижать его спиной к себе, а дочь, увидев такой тесный контакт, остановилась сама. — Всё, чертята, успокойтесь. В моём возрасте вредно так много двигаться по утрам. — Пф, Вонён, ты слышала?       Дочь закивала китайским болванчиком, быстро перенимая эмоцию театрально возмущённого Юнги на себя и скрещивая руки на поясе. — Тебе повезло, что я тоже устал. В следующий раз победу так быстро не отдам. — Ловлю на слове.       Негласное обещание о «следующем» разе несомненно радует. Выпуская мужа из капкана объятий, Хосок напоминает Вонён о традиции утренних рисунков, что будут висеть сегодня на холодильнике и девочка, запрыгав на месте, возвращается за кофейный столик, на полочке под которым уже лежали заготовленные карандаши и альбом для рисования. Впервые Юнги присоединился к процессу, пусть в качестве наблюдателя, но одним своим присутствием порадовал даже Дракона. — Сегодня мне снилось, как мы гуляли в парке, — на бумаге вырисовывались деревья с зелёными листьями, дорога и мост к озеру парка. — Там были мы все, а ещё Дракон. И было о-о-очень весело.       На лицах нарисованной семьи появились улыбки. Яркие карандаши передавали весь спектр эмоций, которые ощущались во сне и отдавали приятным послевкусием при пробуждении. — Ой… — один из карандашей от сильного нажима ломается. — Где-то в спальне была точилка, — сразу же вспоминает Хосок. — Я принесу, — вызывается Юнги, тут же подскакивая на ноги. — Подпиши пока нас на рисунке, хорошо?       Вонён утвердительно кивает, берясь за другой цвет, а Юнги оперативно поднимается в спальню. Кажется, где-то в комоде со всякой всячиной должна быть точилка для карандашей, лежащая в родительской спальне для сохранности от ребёнка. Нужный предмет нашёлся быстро. А вместе с ним и манящее письмо, забытое вчера и отложенное до лучших времён. Юнги уже хотел было сложить его вдвое и убрать обратно в тетрадь, но замечает всего лишь одну недочитанную строчку, завершающую всё письмо.       «А когда мы встретимся вновь — вместе послушаем Небеси»       Улыбка оказывается на лице. С ней он поднимался по лестнице за точилкой, с ней он наблюдал за рисующей дочерью, с ней он смотрел на Хосока. С ней же дочитывает строчку письма, которое хранил столько лет, которое периодически перечитывал и возвращался в прошлое, вспоминая, каково это, влюбиться в того, кто его написал, снова и снова.       Когда Юнги возвращается вниз, рисунок уже закончен и красуется на холодильнике. Хосок помогает дочери прибраться на столе, а Юнги смотрит на неровный почерк, которым дочь подписала всех на рисунке. Вот смешная собака «Дракон». Вот маленький человечек в юбке и с хвостиками «Вонён». Вот он сам «Юнги», держащий за руку другого человечка с забавными кудряшками. Взгляд дрожит, но не уходит от последнего имени. Того самого имени, которым дочь подписала папу на рисунке.       Юнги возвращается к семье, когда те обсуждают, чем заняться следом, и решает выдвинуть свою идею. Заинтересованный взгляд терпеливо рассматривает мужа. — Хосоки…       Голос дрожит, как и руки. Юнги поднимает взгляд в страхе промахнуться, но видит удивление, что сменяется медленно нарастающей радостью в улыбке-сердечке. Он угадал. Он нашёл. Он вспомнил. — Послушаем Небеси?