Bite me

Вону обречённо дёргается и едва держится, чтобы не закричать. Потому что больно. Мингю, схватив его за челюсть, снова причиняет ему катастрофическую боль, отдающую ощущением беспомощности аж в кончиках пальцев. Мингю рычит в ответ на бессмысленную попытку Вону вырваться, а затем хватает его уже поперёк горла. В глазах — законченный атас, но Вону об этом думать тупо некогда. Он железной хваткой цепляется за ручку входной двери и пытается оторвать от себя пальцы младшего, до крови располосовывая чужие запястья. В голове только паника и желание забиться куда-нибудь в уголок, чтобы пережить очередной побой. Мингю настоящая блядь — ведь, сука, он реально делает Вону больно. И у парня даже возникает мысль пнуть его, лишь бы перестал душить, но перед глазами стена слёз, а лёгкие жжёт. Идея об ответном ударе как-то сама собой угасает. Штирлиц в очередной раз потерпел разгромное поражение. Вону сдаётся, выпускает из пальцев спасительную дверь на лестничную площадку и хватается за руку Мингю почти невесомо. Жалобно скребётся по изуродованному царапинами запястью, как загнанное животное, молящее, чтобы наконец отпустили. Чёрт уже с ним, с побегом, Вону бы теперь хоть не умереть от удушья. Мингю отпускает в самый последний момент. И, не дав старшему вздохнуть с облегчением, тут же толкает в его стену и бьёт куда-то в живот, оставляя под рёбрами адское ощущение, что он на самом деле сейчас отключится. Вону скулит и медленно съезжает на пол, заходясь в беззвучных рыданиях от воющей боли и того, что он не может дышать. — Смотри на меня. Мингю подходит ближе. В его голосе нет ни капли мягкости или сострадания, и этот звук режет по слуху, как наждачка по металлу. Вону, сжав челюсти до хруста, послушно пытается выпрямиться и поднять на него глаза. Хуже всего сейчас, когда у младшего полностью снесло крышу, будет только ослушаться. Когда у него не выходит выполнить чужой приказ, Мингю снова рычит и даёт ему звонкую пощёчину за неповиновение. От того, как металлом неснятых колец вспарывает сухие потрескавшиеся губы, хочется немного (много) умереть. Как же это всë-таки отвратительно. Отвратительно понимать, что он ничего не может сделать, и единственное, что ему остаётся — это по стеночке сползти на пол, потому что ноги его больше не держат. Кровь из разбитых губ капает прямо на белоснежную футболку, оставляя на ней следы — очередные пятна из крови, боли и страха, которыми жизнь Вону теперь усеяна вдоль и поперёк. Сил убегать и прятаться от Мингю у него просто не осталось.

Дерьмо.

Наверное, должно быть больно и морально, и физически, но Вону терпит, потому что любит младшего бесконечно. Кажется, именно так и выглядит стокгольмский синдром во всей его красе; только в их с Мингю случае его стоит называть синдромом Чон Вону. Вону состоит из этого синдрома, он им живёт и дышит — гонит по лёгким эту ядовитую любовь к Мингю и сам себя уничтожает день за днём. В конце концов, получать снисходительные взгляды и оставаться кровоточить своими чувствами и ничтожностью один на один намного легче, чем пытаться защититься, когда ты знаешь, что это всё равно бесполезно. Раньше Мингю падал перед ним на колени, когда приступы истерии проходили, и в слезах просил прощения, пока Вону по кусочкам заново собирал себя и пытался переварить произошедшее. Он ненавидел себя за эти мысли, но уж лучше бы он сдох, чем продолжал терпеть дальше. Когда всё тело болело, а сердце разрывалось от ощущения, что его предали, ему было плевать, что было бы потом, да и было бы ли это «потом» вообще. Но Мингю, его Гю, обнимающий и прижимающий его к груди, плача навзрыд, — это невыносимо. Наркотик, заставляющий раз за разом говорить «да» и возвращаться к тому, с чего они начинали. К попыткам в нормальность, которые ещё на подходе разлетаются в крошки. Раньше Мингю страдал, разбивая перед Вону колени о пол, и срывал голос, пока просил прощения. Ему было откровенно хуёво, он боялся вместе с Вону потерять всё, что у него было. Теперь, успокоившись, Мингю лишь садится перед ним на корточки и слегка улыбается своей щенячьей улыбкой: — Брось, малыш. Ты же знаешь, что я не хотел. Не обижайся. И Вону не обижается. Только улыбается рассечёнными губами в ответ и сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони до крови.