Bite me

Чан не знает, сколько ещё выдержат штаны Хансоля, но он сам не выдерживает уже явно и категорически. По его скромному мнению, это безобразие, почему-то именуемое всеми вокруг джинсами, следовало запретить ещё на этапе разработки и поставки в магазин — потому что уже на ветрине, ещё условно живые и нетронутые, они были настолько хлипкими, что грозились развалиться от одного только взгляда. Вот только даже при том, что теперь они расползаются всё сильнее с каждой секундой, Вернон всё равно отказывается их выбросить и зачем-то продолжает носить везде, где может, игнорируя любые правила приличия с абсолютно непревзойдённым мастерством. Чан не берётся утверждать, но ему постоянно кажется, что под напором чужих бёдер ткань с отчётливым треском, перекрывающим рёв музыки в комнате для практик, медленно расползаются на нём по швам. Сынкван однажды закатывает глаза и в отсутствие Чхве предлагает остальным пари, как скоро те окончательно двинут кони, но джинсы словно наперекор бесконечным репетициям упрямо выдерживают и не сдаются, а нервы Чана — не выдержают и потихоньку сдают. Потому что Хансоля в этих джинсах хочется завернуть в огромное покрывало и спрятать, чтобы он не светил налево и направо напряжёнными бёдрами и сбитыми до синяков коленками. Потому что Хансоля в этих джинсах хочется прижать к ближайшей стене и, засунув ладони под грубую ткань штанов, провести ими вверх по красивым ногам аж до самой кромки нижнего белья. Руки от желания дотронуться до бледной и разгорячённой кожи так и зудят, но Чан держится на манер неубиваемых джинс и (даже!) почти не пялится. В конце концов, чего он там не видел вообще? Ноги как ноги. Только вот эти блядские ноги вскоре начинают его преследовать даже во сне, и поэтому Чан очень скоро и оперативно братается с недосыпом, выживая теперь лишь на бесконечных энергетиках и очередях с кружками кофе. Джинсы Хансоля он с каждым днём ненавидит всё сильнее, и те как будто отвечают ему взаимностью, продолжая верно служить хозяину, хотя давно дышат на ладан. Подготовка к камбэку же вскоре вытягивает из тела последние силы. Количество репетиций ближе ко дню X увеличивается вдвое, нагрузка — втрое, а психологическое давление и нервное напряжение — в сто, в тысячу раз. Чан, сонный, рассеянный и злой, начинает всё чаще путаться в словах, движениях и в песнях и их версиях, но отдыхать себе всё ещё не даёт — боится, что если он расслабится хотя бы на мгновение, одними руками на чужих бёдрах в его ненавистном сне дело не ограничится. А старший словно назло его внутренним метаниям ничего не видит и не слышит и в какой-то момент берёт и решает, что штаны совершенно бессмертные, поэтому отныне носит их вообще всегда — разве что не дома и не в кровати. Чан от этого бьётся головой об стену и сжимает челюсти до судорог в суставах, но продолжает мужественно терпеть. Однако вскоре даже его выдержка подходит к концу. Апогеем ситуации становится запись дэнс-практики: в тот день, когда Хансоль пружинисто приседает во время хореографии, дыра у него на правой ноге расползается вверх и вширь, становясь одной огромной прорехой на штанине, но джинсы крепятся последними нитками и остаются на нём. А вот Чан — весь разлетается на молекулы и вылетает из репетиционной, как только они заканчивают, чтобы поскорее умыться ледяной водой и успокоиться. В туалете любой звук тонет в эхе от его тяжёлого надрывного дыхания и звуков льющейся из крана воды. Чан в раковине чуть ли не моется целиком, пытаясь сбить прострелившее в позвоночник до боли возбуждение, и желает умереть — так, слегка. Потому что Хансоля в этих джинсах хочется придушить и убрать наконец с глаз долой. Потому что Хансоля в этих джинсах, чёрт возьми, хочется взять прямо на месте. И это полный отстой.