Bite me

Мингю этого не ожидает, но Чан выдерживает испытания временем, отвратительной погодой и экстремальными условиями на «отлично». Да что уж там, Чан выдерживает вообще всё: ночной холод, вгрызающийся в тело под несколькими слоями старых заношенных толстовок до самого позвоночника, дневной недопаркур-перерейды на любые заброшенные здания, которые попадутся им по дороге, и даже тяжёлые разговоры до, во время и после. Тяжёлые — потому что человеческий мозг — это механизм. Чрезвычайно сложный и эффективный в целом, но особенно — в таких ситуациях, когда вселенная разваливается на куски прямо перед твоими глазами. Так что, наверное, то, что ни один из них почти не помнит, что было «до» — это нормально. Только вот Мингю всё ещё иногда снится майское солнце, а Чану — улыбки хёна и родителей, и это совершенно невыносимо — ведь утром желание сгинуть становится слишком сильным. Но они всё равно держатся. Путь от Сеула до Ансана остаётся в голове одним сплошным нечётким пятном. Они переживают ещё парочку землетрясений, магнитную бурю и аномальные заморозки, а в одну из ночей, когда над Кореей вспыхивает первое в её истории северное сияние, а спать в одуваемой всеми ветрами мира хижинке становится слишком холодно, Чан прячет замёрзшие ладони Мингю себе под кофту. — Помнишь тех придурков, на которых мы наткнулись у старой школы? — шепчет он в четвёртом часу утра. — Кажется, один из них говорил, что в Японии есть бункеры. Настоящие. С едой, водой и отоплением. — Ну да. А ты до Японии прям так, вплавь собрался добираться? — отвечает Мингю со смешком. Кожа на впалом животе Чана тонкая и нежная, но хотя бы немного тёплая, и из-за этого он прижимается к младшему сразу обеими ладонями, пытаясь отогреться. — Может, какие-нибудь корабли всё-таки ходят? — упрямо предлагает Ли, мелко вздрагивая из-за контраста температур. Чан, с серьёзным видом обдумывающий перед ним планы на спасение, слишком взрослый для своих пятнадцати. И хотя Мингю лишь на два года старше, но чувствует себя полным извращенцем, когда залипает на широко распахнутые глаза, загадочно переливающиеся в свете сияния из разбитого окна, и притягивает его к себе ближе, надеясь, что его взбесившееся сердце из-за плотного кокона одежды никто не услышит. — Не смеши, ребёнок. Даже если японские острова ещё не затопило, нас просто прогонят оттуда пинком под зад — кому в такое время нужны беженцы из чужих стран? — шепчет он в чужую макушку, прикрыв глаза, пока воображение не разыгралось не на шутку. Чан вздыхает, легко принимает поражение и как обычно доверчиво жмётся к Мингю. — Хён, я устал. — Верю. — И мне страшно. — Тоже верю. — Но я сделаю всё, чтобы мы выжили. Чтобы ты выжил. Клянусь. Мингю улыбается, качает головой, а затем не сдерживается и оставляет мягкий поцелуй на чужом лбу. — Верю, а теперь спи. Завтра что-нибудь придумаем. Чан, маленький и смешной, как цыплёнок, но слишком добрый для всего этого дерьма вокруг, был слишком похож на чудесное сияние в небе — такой же красивый, сказочный и неожиданный на фоне происходящего в мире ужаса. И хотя так думать было, конечно, нехорошо, но, возможно, не было ничего плохого в конце света, раз у Мингю появилась хотя бы мизерная возможность встретить кого-то, похожего на него. Даже если мир окончательно рухнет прямо завтра.