Свадьба века

Генрих Гиммлер сидел за рабочим столом, мрачно похмелялся теплым кефиром и лютой, почти первобытной ненавистью ненавидел весь мир. Поразительно, как быстро испарились два свадебных дня — словно не было ни звона бокалов, ни белых лепестков; они промелькнули обрывками сна, и вот он, теперь уже официально замужний рейхсфюрер, вновь торчал в душном кабинете, подписывая бесконечные документы. За открытым окном плавилась невероятная, нечеловеческая жара, но даже распахнутые створки не давали глотка свежести, а лишь впускали густое, знойное марево. Само собой, Гиммлер был раздражен до зубовного скрежета. Впрочем, мужчину выводило из себя почти всё; единственным, кто умел остужать кипящую лаву баварского темперамента, был любимый — теперь уже законный муж. Однако Рейнхарда Гейдриха рядом не наблюдалось: он в очередной раз умчался с инспекцией в концлагеря — раздавать комендантам заслуженные нагоняи и ледяные выволочки. Так что Хайни страдал в гордом, тоскливом одиночестве. «И даже фотографий нет, — с тихой, едкой горечью подумал черный иезуит. — Было бы что вспомнить… а так — зияющая пустота». Магистр черного ордена горестно вздохнул. Собственную свадьбу после прибытия в ресторан он помнил отвратительно. Иногда в закоулках памяти вспыхивали какие-то рваные, мутные образы, но тут же гасли, оставляя Генриха терзаться раскаленными догадками. На все осторожные расспросы Шелленберг, Мюллер и Штирлиц лишь загадочно молчали и гадко, по-змеиному, ухмылялись, в один голос цедя: «Вам герр Гейдрих всё расскажет». Но Рейнхард, как на грех, сорвался по делам в ту же секунду, как нацистские бонзы выползли на службу, и спросить о творившейся на торжестве вакханалии Хайни было решительно не у кого. Гиммлер допил кефир и тяжело откинулся на спинку стула. Та жалобно, протестующе скрипнула, но герру рейхсфюреру в этот момент было плевать с высокой колокольни. Он мучился — от жары, от похмельной одури и от колючего, физически ощутимого отсутствия мужа рядом. «Хорош муженек, — зло, с ядовитой обидой подумал Гиммлер, — посмел бросить меня именно в тот момент, когда он нужен больше всего на свете». Но развить эту обжигающую мысль баварец не успел: в дверь деликатно, почти вкрадчиво постучали. — Да? — устало выдохнул Генрих, потирая воспаленные, саднящие глаза. Дверь отворилась, и в кабинет вплыл — именно вплыл, залитый текучим солнечным золотом, — обергруппенфюрер СС собственной ослепительной персоной. — Привет, — улыбнулся Рейнхард. Он приближался к супругу с лукавой, кошачьей грацией, пряча руки за спиной. — Как поживает самый прекрасный мужчина во всей Германии? Генрих одарил благоверного испепеляющим взглядом и оскорбленно, резко отвернулся. — Он еще спрашивает, — буркнул черный иезуит. — Сам свалил по своим невероятно важным делам, бросил меня совершенно одного и еще смеет интересоваться, как я. Гейдрих закатил глаза, вплотную приблизился к мужу и одним властным движением мягко, но неумолимо развернул его к себе. Прохладная голубизна его глаз встретилась с замутненной серо-зеленой глубью глаз Генриха. — А еще ты меня глупым называешь, — покачал головой блондин. — Я бы с наслаждением послал фюрера с его архиважными поручениями куда подальше и остался с тобой. Но ты же знаешь Гитлера — он начнет орать, брызжа слюной, и требовать свое, пока человек не сломается и не подчинится. Не злись, просто пойми: хоть я твой муж и подчиняюсь непосредственно тебе, но Гитлер, как глыба, нависает над нами всеми. Он легко может не только лишить должности, но и, чего доброго, упечь в концлагерь, а нам это совсем ни к чему. Гиммлер сухо кивнул. — Поверь, я сопротивлялся до последнего, — продолжил Рейнхард, — но меня, увы, не слушали. Мол, у вас с герром Гиммлером вся жизнь впереди, а в Дахау зреет восстание, и вы лично обязаны его задушить. Пришлось ехать… но зато, — блондин многозначительно умолк и хитро, по-лисьи, прищурился, — закрой глаза, любимый, и протяни вперед руки. Обергруппенфюрер отступил на полшага, и рейхсфюрер послушно вытянул руки. В его ладони мягко, увесисто скользнуло нечто прохладное и тяжелое. Хайни не выдержал и рывком распахнул глаза. Спустя секунду он уже повис на шее мужа, стискивая того в отчаянных, удушающих объятиях. — Это же… Это… — Гиммлер задохнулся, не в силах подобрать слова. Гейдрих лишь сиял улыбкой, легонько, убаюкивающе покачивая супруга. — Да, — нехотя высвобождая любимого из объятий, произнес саксонец, — та самая музыкальная шкатулка, что, по слухам, принадлежала жене Генриха Птицелова. А раз ты у меня — истинная реинкарнация Птицелова, то теперь она твоя. Генрих, поцеловав мужа в щеку, наконец отстранился и принялся с трепетом разглядывать антикварную вещицу. — Где ты умудрился ее достать? — благоговейно прошептал баварец, проводя подушечками пальцев по шкатулке. В потоке света узор из пышных пионов и веток лозы, оплетающих корпус, казался живым, дышащим, и Гиммлер не мог отвести завороженных глаз. — У меня есть свои источники, — ухмыльнулся Рейни. — И никогда, слышишь, никогда не смей даже в мыслях допустить, что я могу забыть о тебе или бросить. Ты мое сердце, моя душа, моя любовь, и дороже тебя у меня нет никого. А эта шкатулка будет напоминать обо мне, когда меня нет рядом. К сожалению, мы не всегда можем быть вместе, но это не повод изводить себя злостью и обидой. Генрих покаянно кивнул. Он понимал, что поступил откровенно глупо, но ядовитый коктейль из похмелья и беспричинной обиды затуманил разум. — Прости, — тихо покаялся он. — Я всё понимаю, но до слез обидно, что, едва став мужьями, мы вынуждены расставаться. Даже первого медового месяца нам не дали, сволочи. Гейдрих хмыкнул и вальяжно устроился на стуле для посетителей. Он молча, с теплой нежностью любовался супругом, который в свою очередь, как редчайшую драгоценность, разглядывал подаренную шкатулку. — Кстати, милый, — вдруг встрепенулся Гиммлер, — что же такого чудовищного произошло на нашей свадьбе, что все боятся мне смотреть в глаза? Неужели я вел себя настолько неприлично? Тут саксонец не выдержал и рассмеялся — звонко, от души. Воспоминания были до того свежи и пряны, что то, что вытворяло его солнце по пьяни, без хохота не вспомнишь. — Ну как тебе сказать… — протянул обергруппенфюрер, и по мере его рассказа краска то приливала к лицу Генриха, то отливала. Слушая, как он, пьяный, громогласно требовал от Рейнхарда немедленного исполнения супружеского долга прямо в зале ресторана; как отплясывал нечто малопонятное и откровенно неприличное; как большую часть праздника просто сидел осоловевшим кулем, всем телом навалившись на мужа, и глупо, беспомощно хихикал, — Генрих краснел, бледнел и зеленел с проворством, которому позавидовал бы матерый хамелеон. Гейдрих же всё не мог уняться, смакуя подробности: и короткую, но яростную драку между Герингом и Борманом, и нелепый свадебный подарок Штирлица, и бросание Гиммлером подвязки — тот швырнул ее с такой нерасчетливой силой, что она угодила прямо в лоб несчастному пастору Шлагу, который сидел тише мыши и просто был сторонним наблюдателем. К концу повествования Генрих сидел, обхватив пылающую голову руками и едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. — Боже, какой позор… — простонал он сдавленно. — Теперь я понимаю, почему нет ни одной свадебной фотографии. Я бы и сам постыдился запечатлевать подобное фиаско. По мнению Гейдриха, свадьба вышла великолепной, искристой и никакого позора там не было и в помине. — Ладно, что уж теперь, — вздохнул Генрих, отнимая руки от лица. — Зато теперь ясно, почему Мюллер, Штирлиц и Шелленберг отказывались рассказывать — они наверняка сгорают со стыда. Саксонец тактично умолчал, что означенное трио немолствавовало вовсе не от стыда, а опасаясь ледяной рейхсфюрерской ярости. Хайни ведь похоронил свою репутацию в тот вечер окончательно и бесповоротно. — Да ладно тебе, родной, всё не так уж и страшно, — успокоил мужа саксонец. — Главное, что нам было невероятно весело и что мы наконец-то поженились. А всё остальное — абсолютная, ничего не значащая шелуха. Генрих поднял на супруга поникший, влажно блеснувший взгляд и слабо, вымученно улыбнулся. — Думаешь? Рейнхард вытащил любимого из-за стола и бережно, как самую хрупкую ношу, усадил к себе на колени. Взлохматив баварцу волосы и чмокнув в пылающую щеку, блондин серьезно, с нерушимой уверенностью кивнул. — Убежден, — безапелляционно заявил начальник тайной полиции. — Ни одна свадьба не обходится без тех самых моментов, которые потом без слез не вспомнишь. Зато это доказывает, что у нас была образцовая, правильная свадьба и все традиции мы соблюли свято. Гиммлер слабо, но уже искренне улыбнулся. Его сокровище умело поднимать настроение и находить лучик света даже в кромешной тьме. — Ты прав, — он окончательно успокоился и уютно устроился в кольце родных рук. — Мы отныне навечно неразлучны, и это самое главное. А свадьба… что было, то быльем поросло. Я рад, что ты повеселился от души, как и наши непосредственные подчиненные. Надеюсь, на свадьбе Вальтера и Макса будет не так испепеляюще стыдно. — Надейся, — ухмыльнулся Рейнхард. — О, кстати, уже обед. Пойдем перекусим, а то у меня с утра во рту не было ни маковой росинки. Гиммлер кивнул, мягко соскользнул с колен супруга и галантно, как на первом балу, подал ему руку. Блондин взял горячую, чуть влажную ладонь в свою — сухую и прохладную, переплел пальцы в крепкий замок. Возлюбленные неспешно направились в буфет, тихо обсуждая житейские мелочи, и в этом простом шаге было больше счастья, чем во всем рейхе. Если каждый день будет таким же пронзительно чудесным, как этот, то позавчерашний свадебный позор определенно того стоил.