Don't play victim

***

Голодный крик чайки настигает его в паузе между треками. Рин давится морозным воздухом — март в этом году холодный, — не старашась свалиться замертво в ближайший коллектор. Ему не плохо, ему просто безразлично — собственная жизнь весит не больше коробка́ со спичками; душа — меньше сгоревшей спичечной головки. Бери и растирай между пальцами. Остались ли вообще причины, чтобы было как-то иначе? Рин знает ответ на этот вопрос лучше всяких нобелевских лауреатов и гадалок, на которых растёт спрос у местных идиотов. Тех самых легковерных идиотов, стремящихся изменить судьбу китайскими талисманами на счастье, удачу и любовь, купленными на ближайшем рынке. Они, как ни посмотри — неудачники, за которых думают телеящик и другие неудачники. Впрочем, Рин не так уж далеко ушёл от тех, кого считает убогими и жалкими — его запас безоговорочных побед растрачен, — но продолжает иронизировать. Перед смертью не надышишься. И в аду тоже бывает холодно. И в этом, разумеется, нет ничего хорошего. На его мертвенно-белом лице, выточенном из дешёвого камня, нарощена тысяча масок, как у иссохшейся луковицы; между височными долями — разорванное неделимое; на спрятанном за чёлкой лбу — невидимая печатка с надписью «социальный аутсайдер». Смысл? Рин не знает смысла. Зато он знает, как разбегаются трещины на лужах. Догадывается — каждое окно может увидеть этот механический шаг, доведённый до автоматизма за последний год. Плотные шторы скрывают его источник от тех, кто просыпается ровно в шесть, кормит детей и мчится в офис. Рин уверен — так будет безопаснее для всех. Особенно для таких, как он. Для тех, кто живёт вне негласных порядков, установленных здесь сейсмостоустойчивыми сваями. В Токио — как во всей Японии в целом и по всей планете в частности, — бытуют свои правила, своя система и свои производные, стоящие прочным фундаментом на хребтах тех, кто выбивается из общего числа. Проектировщики не скажут вслух, насколько хотят раздавить теневой сектор, но посмотрят. Прошьют затылок тяжёлыми взглядами. Пошепчутся. О, Рин такой отвратительный. Симпатичный, но гадкий, потому что заглядывается на того, на кого нельзя. А ресницы-то какие — просто чудо! Только вот он не такой, как мы, ему надо мешок на голову, на длинную шею — ошейник для бешеных псов, и упечь поглубже в клетку. Хозяин его бросил, таких тут много, пусть уживается, привыкает — говорят их голоса в ночных кошмарах. Будешь кусаться — подставляй рот, терпи, живи с намордником — наказывают они, затягивая лебёдку на горле потуже. Тошнота подступает к корню языка горечью. Рин не заморачивается — глотает и её. Рин вообще всё глотает, это же весело. Это именно то, на что он способен — спрос небольшой, не перетрудится. Прозрачный взгляд меняет направление, останавливаясь на погашенных витринах. Замшелые радужки глядят в мутные отражения по стёклам, но видят не тротуары, рольставни и серые панели позади, а цветущие заливы и солнце. До восхода ещё полчаса, и оно всё равно светит. Рин моргает. Оно, кажется, светит ещё больше. Режет глаза, пока в черепной коробке переключаются рычаги и мотаются катушки. Онемевшие пальцы зачёсывают пряди назад, забирая их в кулак на макушке. Безмолвный диалог с самим собой приходит к знаменателю — в кишках начинает сновать липкий, омерзительный холод, похожий на поцелуи с магазинным мясом. Мясо уже неживое, но ещё съедобное. Рассудок скрипит ядовитым смехом, от которого растворяются облака, и Рин отшатывается, рассыпаясь в клокочущей гортанной усмешке. Неживое мясо, как здорово. Прямо его персональная реклама. Не хочется признаваться, но ему действительно некуда бежать от шума машин и запаха морской тины, подступивших со всех сторон. Да и какой толк? Футбол? А что он даст теперь? Деньги? Слава? Почему бы сразу не прыгнуть в блендер? Выгода такого исхода очевидна: компенсация родителям, в новостях — чрезвычайная сенсация. Может, тогда Саэ заметит.

***

Он не соврёт, если скажет, что ненавидит эти узкие улицы больше, чем идиотские телепередачи, на которых рос. Продрогший птичий клёкот повторяется вновь, будто бы пернатые твари специально решили кружить над ним, как над падалью. Рин с ними везде и в то же время нигде — ни забиться в угол, потому что всё равно достанут, ни выйти в открытое поле, потому что ещё недостаточно окреп для того, чтобы предать себя земле. Его внутрянка мрачнее, плохо, если будет выделяться. Руки начинают дрожать сами по себе. От холода, наверное — не от тоски же. От тоски давно бы уже отъехал. Рин смиренно убавляет звук в наушниках до нуля, стискивает зубы и чехол мобильного, и слушает ещё один безысходный крик, стараясь не поднимать головы выше оснований водосточных труб. По всей видимости, он настолько загнал себя в ловушку, что теперь не может ходить с гордо поднятой головой, прожигать всех высокомерным взглядом и менять надломленный цепной оскал на цельную улыбку. Разучился. Потерял веру. Себя, кажется, тоже. Зато существует ещё одна выгода. Вторичная, как и сам Рин, отброшенный на задний план — он теперь пустой. Такой пустой и свободный, что смог собрать в самого себя иллюзии. Они — нули. Они — затянувшийся реквием по мечте. Они — тысячи призрачных силуэтов; куда ни обернись, в какую подворотню ни сверни — настигнут и удавят пальцами на кадыке. Успех? Определённо. В отрицании существования другой жизни нет ни капли здравомыслия. Холодным расчётом здесь тоже не пахнет — пахнет собственной смертью, и Рин останавливается у закрытых дверей, оттягивая неминуемое. Роняет лоб на сталь, чтобы остыть — в аду должно быть немного теплее, чем у него на сердце, — и набирает выученный наизусть код. Трель звучит похоронным маршем, когда он выдыхает в воротник и перешагивает порог. Этаж. Ещё этаж. Дверь. Ещё один код. Ещё один порог. Шаг. Гэнкан. Рин сдёргивает с себя шарф, небрежно наступая на задники кроссовок, и костенеет посреди коридора, вперив потерянный — как у дохлой, выпотрошенной, но ещё не обезглавленной рыбы — взгляд между рамами. Дыхание перекрывает напрочь. Рина и самого перекрывает. Потому что вот оно. Здесь. Опять. Сколько бы раз он ни поворачивал голову, стараясь глазеть вправо, введённый в анабиоз рассудок по-прежнему видит идентичные радужки по левое плечо. Третьего пути не дано, второй и тот лживый, а глаза Саэ такие глубокие, радостные, живые и сильные, что хочется убежать обратно в прошлое. Прибиться распухшим утопленником к побережью; густым, липким, осязаемым туманом — к родительскому дому; книжной пылью и демодексом — к их общей комнате, закрытой на ключ. Этот Саэ разделяет его наклонности, но не выдаёт себя, продолжая стоять напротив. — Привет, — говорит он одними губами. Самыми красивыми, будто нарисованными масляной краской губами. Они мягкие и тёплые, как нагретая постель, Рин помнит их с тех самых пор, как прикоснулся спьяну, отпрянул и залип. Такому аморальному дерьму нет прощения, но Рин стоит, опустив руки по швам, словно мертвец в бельевой верёвке, и пучит свои глаза. Вновь смотрит на Саэ целую вечность, стесняясь потревожить и прикоснуться. Обстоятельно рассматривает его точёные мрамором черты лица, изгиб его шеи, мерно вздымающуюся грудь. Саэ такой идеальный, такой недосягаемый, что кулаки сжимаются от бессилия. Ногти полосуют мякоть ладоней и пробиваются к мозгу ленточными паразитами. Саэ ласково улыбается, поправляет волосы, прижимаясь носом к стеклу, и на белую стену выплёскивается серый рассвет. — Я люблю тебя, — шепчет его бледно-розовый рот, заманивая в Зазеркалье. Рин погружает кончики пальцев внутрь самую малость, и его рот наполняет голодная слюна. Псина и хозяин. Картина размером сто двадцать на двести. Стартовая цена — ноль. Ставки принимаются. Рин мысленно предлагает печень, яйца и костный мозг. Будда, Шива и Иисус качают головами, выражая отказ. Тела мало, говорят — просят грешную душу, и пятна на обоях загораживает рваная тень. — Ты похож на мартышку перед зеркалом. Саэ косится вправо. Морщится. Его зрачки сужаются. Переливаются огнями буйков на чёрной глади. — Эй, ты вообще слышишь? Рин видит белый — ожидание. — Пальцы от зеркала убери. Видит красный — опасность. Внутри всё холодеет и осыпается мелкой песочной крошкой, как в часах-перевёртышах, и Саэ уходит. — Я тебе и шею сломать могу, забыв про наши условности. Рин замирает напротив опустевшего зеркала, не реагируя на провокацию. По ламинату слышатся тяжёлые шаги. Сердце оборачивается стяжкой вокруг гортани, и длинные тёмные ресницы прижимаются друг к другу в немом ожидании. Иначе быть не может. Не должно. Губы сжимаются так плотно, будто Рин готовится к визиту к стоматологу-садисту, который собирается выдрать ему зубы без анестезии. — Делай что хочешь, — цедит он. Обман — гласное правило, а не исключение. И Шидо следует ему. Шидо делает первый пункт на пути их общего ритуала, хватаясь за ворот пальто. Ноги подкашиваются, пульс уходит в ноль. Сильный рывок оттаскивает Рина назад, точно нашкодившего щенка. Шидо останавливается позади и смотрит в зеркало. Хищно улыбается. Тоже что-то видит. Рин знает, что именно он видит, знает, куда оно ведёт, знает, что останется после. Видимость помутняется, когда большая пятерня ложится на ширинку без каких-либо церемоний, зажимая яйца. Психика защищается, гремит щитами в ушах, но тело реагирует приятной слабостью между бёдер, и Рин послушно обмякает. Откидывается затылком на чужое плечо. Выдыхает под шелест собственной одежды. — Знаешь, я чертовски рад, что ты напоминаешь мне его, — смешливо шелестит Шидо, тычаясь горячим носом в изгиб шеи. Толкнув Рина в спальню бёдрами, добавляет: — На тебя самого бы в жизни хуй не встал, если бы не Саэ. Если бы не Саэ, ни один из нас не оказался бы здесь — благоразумно смалчивает Рин, не собираясь разводить скандал. Он здесь не за дракой. Он здесь во имя и ради Саэ, чей нимб над медной макушкой сияет ярче лесных пожаров, в которых задыхаются беспомощные звери. Рин — выброшенная шавка. Шидо — шавка одичалая. Его большие руки разворачивают Рина сломанной мельницей. Роняют вниз. Шидо облизывается, упираясь коленями в край постели. Матрас под их весом жалобно скрипит, в нос пробивается запах острых специй. Рин глубоко вдыхает, разваливаясь тряпичной куклой на простыне. Шидо уже на взводе, без футболки и каких-либо церемоний. Его внушительный вес резко придавливает бёдра. Мозолистые, смуглые ладони ныряют под футболку. Оглаживают напряжённый живот и царапают тазовые кости, стягивая штаны вместе с бельём. Шидо далеко до вежливости — в его мыслях только секс, чистая механика, отработанная до мелочей. Рин внимательно наблюдает за тем, как он шуршит какой-то тканью, путаясь в домашних брюках. К обнажённым коленкам прижимаются мозолистые, горячие пальцы и, скользнув выше, останавливаются на внутренней стороне бедра. В паху как по команде начинает сладко ныть, потому что Саэ тоже любит бёдра, ягодицы и всё, что выше. Любит, но у кого-то другого. Или другой. В животе больно сводит детскими обидами, и Рин накрепко закрывает глаза. Шипит. К чёрту. Шидо слышит его. Шидо прыскает. Смеётся. Гогочет куда-то вверх, будто посылает сигналы космосу. Его крепкое тело отчаянно трясёт, и Рин не без раздражения чувствует этот режущий оскал на своих губах, поскольку его трясёт точно так же. — У меня для тебя сюрприз, — склонившись над грудью, Шидо слабо прихватывает мочку уха. — Сюрприз для нас, вернее. В брюшине разливается стылый дёготь, но Рин молчит. Шидо отстраняется и похлопывает по бёдрам. — Какой послушный. Что, драться не будешь? Рин многозначительно вздыхает, вдавливая щёку в подушку. — Быстрее, ублюдок. Шидо крякает на оскорбление, как старый дед, которого заебало всё. Скучно даже — Рина заебало не меньше. Сердце еле стучит, когда на лоб ложится что-то жёсткое, похожее на щётку. Стриженные ногти задевают виски, голову опоясывают фиксаторы. Рин вздрагивает от осознания. Парик? — Сюрприз, Рин-чан, — по голосу слышно, как Рюсей расплывается в довольной улыбке. Массивная ладонь накрывает лицо. — Пощупай. Мерзость. Мерзость. Какая же мерзость. Рин молча отрывает затылок от подушки, не оказывая сопротивления — с выбранным ими режимом не поспоришь. Дрожащие пальцы осторожно касаются пряди на щеке, веки распахиваются в ужасе, и выблевать все внутренности хочется как никогда сильно. Ведь это действительно парик. Рыжий парик. Шидо подползает ближе с неизменной похотливой улыбкой. — Оу, Саэчусик сегодня не в духе? — почти ласково сощурившись, выдыхает он в рот. Рин сглатывает, отворачиваясь вбок. Ресницы снова сплетаются между собой. Саэ улыбается где-то на границе подсознания, и вроде становится немного легче, но дрогнувший кадык опаляет чужой разочарованный стон. — Саэчусик, как же без поцелуев? — Пошёл на хуй, — огрызается Рин. — Ох. Я расстроен, — нарочито-обиженно тянет Шидо. Впрочем, он расстраивается всего секунду. Ещё через секунду уже раздвигает ноги коленями, пристраиваясь между. Толстые пальцы трутся о яйца, перекатывая их между собой, втираются насухую вдоль промежности бесцеремонно раздвигают ягодицы. Рин лежит бревном, втайне надеясь, что Шидо перестанет рассматривать его сжатую дырку, разминая задницу своими убогими лапищами, потому что это — совершенно не та поза. Они не договаривались. — Перевернись, смотреть на твою рожу противно, — цокает он языком. — Блять, и кто из нас тут таракан, а, Рин-чан? — Пасть закрой, — оскаливается Рин, перекатываясь на постели. Порочный круг снова замкнулся там, откуда начался. И вот. Они снова здесь. Грёбаный бермудский треугольник.

***

Треугольник становится пятиконечной звездой и переворачивается верхушкой вниз, когда Рин выходит из себя после очередного рассказа Шидо о буднях Саэ и о том, как ему на всех плевать. Он и так знает, что Саэ плевать. Он, сука, наивный, а не слепой. Даже сейчас Саэ смотрит на Рина с немым укором, и он, поддавшись своему отчаянию, разбивает это чёртово зеркало. В широко распахнутых глазах не сияет ничего — вместо них сверкают осыпающиеся осколки. Никакого мандража перед порезами — Рин размалывает их носками, насчитывая тысячи своих-его лиц, смотрящих всё с тем же осуждением. И что же ты делаешь? Чего добиваешься? Волосы встают дыбом, ровные черты Саэ искажаются жжением под нижним веком. В носу покалывает. Рин смотрит на него и еле держится, чтобы не исполосовать свои щёки. — Очень приятно, братик, ты теперь не неженка, а потаскуха, — говорит Саэ, и Рин запоминает его слова с нарастающей паникой и отравляющим осознанием. Оно сигнализирует о невозможности спастись от своих бараньих рогов, но Рин чувствует себя не зверем, а раздавленной вошью. — Пожалуйста, хватит, — сипит он вслух. Шидо выныривает из двери и резко хватает за шею, прижимаясь губами к острой линии челюсти. — Кстати, а как думаешь, Саэ бы вкатило трахать тебя с моим членом в заднице? — хрипло шепчет он, оставляя ожоги поверх живой вены с таким рвением, будто бы действительно хочет превратить Рина в пепел. — Пиздатый паровозик, я считаю, но ты его не заслуживаешь. Знаешь, почему? Потому что ты ненормальный. Рин напрягается стальной пластиной, но челюсть слишком униженно щёлкает около чужого уха — Шидо уворачивается от укуса, впечатывая спиной в стену. Его жилистая ладонь вдавливает кадык, не давая дышать. Рин вырывается, вгрызаясь ногтями в мясо, но Шидо не чувствует боли — Шидо прижимается вплотную и смеётся так, будто бы он знает. — Рин-чан, ты же курсе, что ебля между братьями карается по закону? — обнажив острые зубы, спрашивает он. — А если не карается по закону, то осуждается обществом. Каково тебе быть лузером, которого везде шлют на хуй? Больные черти в его радужках пируют. Гасятся винами. Заливаются абсентом. Рин осмысливает вопрос несколько секунд, а затем теряется. Тело слабеет, но всё же вздрагивает. Потому что нет, не будто бы. Шидо всё знает. Абсолютно всё. Ещё с того дня, когда Рин хватался за голову в пустой раздевалке и методично душил в себе жгучие слёзы, переплавляя их в ненависть. Шидо наблюдал за ним, наблюдал за Саэ, и только прикидываелся идиотом — в противном случае сейчас бы не склонялся к лицу, принимясь елозить мокрым языком по ушной раковине. — Саэ бы никогда не выбрал тебя, — запустив ладонь в волосы на затылке, весело шепчет он. Пальцы сжимаются, дёргают пряди, вынуждая Рина встретиться взглядами. Шидо прижимается лоб в лоб и гадко хихикает, пробивая бреши в защите. — Ты что, действительно расстроился? Неужели из-за того, что мы с ним разочек перепихнулись перед тем, как он умотал в Испанию в прошлом месяце? В груди что-то обрывается, скатываясь вниз по ватным ногам. Рин бледнеет, а Шидо продолжает нараспев, хаотично наглаживая затылок: — О, Рин, он так сладко стонал от моего члена. Ох, нет, это было зря, ебливая ты мразь. В грудине вспыхивает напалм, под ресницами Рина вздымается зелёное пламя. Кулак яростно врезается под дых, но Шидо даже бровью не ведёт — этому ублюдку явно насрать на отдачу. Рин замахивается снова, замахивается безуспешно — Шидо сильнее. Шидо сбивает её, перехватывая ладонью, и снова наседает. Жмётся вплотную, трётся членом сквозь штаны и бельё, кусает за горло, толкаясь грудью навстречу. Тело снова реагирует, внизу твердеет, но Рин вновь чувствует себя грязным, осквернённым и испорченным. Он изворачивается — и снова мимо. Шидо подхватывает его за бедро, продолжая измываться над шеей. Рин мечтает воткнуть ногти в его глаза и вырвать их с корнями, потому что больно. Потому что мерзко. Потому что лопатки вонзаются в крючки для одежды, горячая ладонь лезет под ремень, и тело сковывает арктический холод. — …Я вскрою тебе горло, пока ты будешь спать, — глухо рычит Рин, всё больше напоминая не вошь, а загнанную в угол дворовую псину. — Я ненавижу тебя. Ненавижу. Шидо выворачивает запястья, прижимаясь щека к щеке, трётся незаметной щетиной на подбородке и скрипуче смеётся на ухо. — Зато мы оба любим твоего брата. Замечательно, разве нет?

***

Не то, чтобы Рин был бы рад рассыпаться золой посреди чужой квартиры, в которой он регулярно околачивается больше года, но сопротивляться паразитам сложнее, когда ты находишься наравне с их положением. Шидо смыкает зубы на плече, по-животному вонзаясь в кожу своими клыками. По внутренней стороне бёдер проходится судорога. Толстые пальцы грубо вбиваются в Рина, раздвигая и растягивая нежные стенки. Он чувствует каждую фалангу, чувствует, как по промежности сочится вязкий лубрикант, согретый его внутренностями, и поджимает губы в тончайшую нить. Тоньше только его нервы, потому что нет ничего страшнее, чем носить на себе клеймо бракованного. Нет ничего страшнее, чем трахаться с тем, кто отобрал у тебя всё, кто переманил на себя внимание и в конечном счёте оказался выброшен с такой же биркой на ухе. Нет, безусловно, его бирка ярче, и сам Шидо ярче, жарче, живее — Саэ не нужны мертвецы, Саэ нужно горячее дыхание, безумные глаза и засосы на теле, которые он благоразумно скроет под формой. Шидо постоянно хвалится тем, что был у него первым. Постоянно хвалится, мразь. Хвалится, а потом молчит. И смотрит вникуда. Потому что Саэ на всех плевать. Его пальцы ещё резче проникают внутрь, натирая вход шершавыми костяшками, пока Рин тщетно пытается расслабиться, вдавливая лицо в подушку. Чужой нос омерзительно-пошло пыхтит над ухом, будто напевает какую-то судьбоносную мелодию. В желудке ноет дурным предчувствием, после воплощения которого Рин разлетится на кусочки. Забравшись под шею рукой, Шидо оттаскивает голову от подушки и прихватывает кожу на щеке зубами. — Покричи, давай, у вас даже голоса похожие, — откровенно издевается он. — Представь, как вы кончаете в один голос. Рин встряхивает головой — не представляй. Нет. Нет. Нет. Но в искалеченном подсознании рисуется Саэ, ведущий ладонью вверх по вдавленному в кожу позвоночнику, и маски идут трещинами. У Рина прорезается голос, пространство вокруг искажается, обращаясь в потёртую кассетную плёнку с сотнями артефактов. Саэ на правах самого главного из них брезгливо морщится, взмахивая чёлкой, и склоняется ниже, впечатывая ладонь в затылок. Под нижним веком жжётся осознание своей ничтожности — Рин не поддаётся, Рин вытирает его о наволочку и ахает в перья. А затем представляет ещё с большим рвением. Представляет, какое у Саэ сосредоточенное лицо, испарина на лбу, нахмуренные брови и сжатые губы. — Рин, — зовёт он, не раскрывая рта. Дорожки пота стекают по прилипшим к вискам прядям, Рин ведёт бёдрами навстречу, грязно виляет из стороны в сторону, обхватывая пальцы узкими стенками. Давление на затылке усиливается, дышать становится труднее, но ноги всё равно разъезжаются вширь. Хватка смещается на шею, сдавливает сзади до синяков, потому что доброта и взрослый Саэ — несовместимые понятия, но Рину хорошо. Он искупляет грехи. Он хочет, чтобы Саэ мстил. Чем сильнее, тем лучше, чем больнее, тем правильнее — голова идёт кругом, сознание рассеивается в ничто, Рин поджимает пальцы на ногах, вгрызается в подушку зубами и растекается по постели. Жёсткий шлепок о ягодицы сбивает с толку — Саэ не может не быть грубым после всего, что думал и делал его поехавший братец. Рин инстинктивно сжимается и шипит, чувствуя каждую фалангу внутри себя. До собачьего воя в клетке хочется, чтобы день не заканчивался, чтобы Саэ не уходил. Рин с мучительными всхлипами и солью на языке наслаждается восходящим жжением, переходящим в ноющую боль, потому что Саэ уже заменяет пальцы на член и рывком вгоняет его внутрь. Электрический ток пробивается сквозь кожу в тот момент, когда он кладёт ладонь на поясницу, одним касанием заставляя прогнуться и протащить торс немного назад. Рин тянет за собой подушку, заливаясь мыслями о том, как Саэ вдалбливается до конца, закусив губу до крови, и рывком оттягивает за настоящие-поддельные волосы. Рин послушен, покорен, Рин запрокидывает голову в немом стоне и подаётся задницей вверх. Колени опираются на матрас, Саэ разводит ягодицы вширь своими тонкими пальцами. Толчки резкие, плавные — каждый отдаёт в поясницу, позвоночник и виски. Рина разносит в щепки, выносит до щемящей радости в груди, и он не без облечения чувствует, как тело охватывает жар. Жар от Саэ, от выбросов застрявших на подкорке подростковых гормонов, наверное, или от чёрной ненависти к Шидо, который вечно мешается. Вечно лезет между ними двумя, настойчиво пыхтит в парик и жжётся языком на загривке и плечах. Его бёдра двигаются быстро, отрывисто, без капли нежности. Смазка скатывается, становится вязкой и слишком громкой, но хриплый голос продолжает рваться из гортани, и Рину временно плевать. Плевать на Шидо, который самозабвенно молчит, позволяя думать о Саэ. Плевать, что Саэ не нуждается ни в ком из них двоих. Плевать, что бойцовые собаки могут загрызть друг друга насмерть из-за того, что хозяин за ними не смотрит. На всё плевать — Рин даже привыкает, постепенно сползая обратно вниз. Из приоткрытого рта льются стоны, по щекам течёт то ли пот, то ли невыплаканные ранее слёзы. Плевать. Абсолютно плевать. Рину липко, горячо, хорошо — Саэ глубоко в нём, разбирает душу на кусочки, размазывает между пальцами, собирает языком и глотает. Всё настолько правильно, настолько по-настоящему, что Рин наконец-то чувствует себя наполненным, полноценным и нужным. Он искренне счастлив, ведь мокрый член трётся о скользкую от смазки ладонь. Хочется верить, что ничего не изменится, что боль не придёт, что мир точно не перевернётся вверх тормашками. Ведь Рин всё ещё жив, раз уж в сжатых до судорог кулаках комкается сырая наволочка. Ведь Рин всё ещё верен и предан, раз уж по взмокшим лопаткам скользят не губы, а сквозняк. Внизу живота крутится крепкий узел и взрывается так быстро, так ярко и сладко, что Рин кончает, окончательно теряясь в себе и в нём. Да, ничто не имеет значения, пока Саэ здесь, с ним, выдалбливает из него всю дурь, и это именно то, что нужно. Фантомный Саэ резко смягчается, рвано выдыхает и отпускает волосы, начиная вбивается немного медленнее. — А теперь завали ебало и прекрати ныть, — рычит он на ухо с такой интонацией, будто бы вывалил из дырявых рёбер всех своих опарышей, тараканов и навозных мух. — Ты охуеть какой жалкий. Точно не из приюта? Рин болезненно кривится. — Лучше бы я был оттуда.

***

В воздухе пахнет терпким мужским потом, грязью и сексом. Задница не просто не болит — Рин её в принципе не чувствует, хотя и знает, что внутри него сейчас чужая сперма. Днище ванной сухое и холодное. Из крана льётся тонкая струя воды. Холодный свет раздражает хрусталик. Шидо появляется из коридора с тюбиком зубной пасты, щёлкает крышкой, дёргает фольгу и склоняется над раковиной, маяча своей голой задницей. Зубная щётка с шумом ездит по его зубам, отдавая в гудящую голову желанием разбить ещё одно зеркало. Рин косится на осколки, рассыпанные по коридору. К горлу поднимается огромный комок — ни сглотнуть, ни выплюнуть. Шидо харкает в раковину и тянется за полотенцем. — Саэ про меня спрашивает? — резко вырывается изо рта Рина. Шидо замирает. Валится плечом к стене с тяжёлым вздохом. В глазах — спящие черти, ужравшиеся в мясину на ближайшие пару дней. Их лучше не будить, особенно на фоне бардака по всей квартире, только вот Рин уже прочищает горло, чтобы, если что, повторить вопрос. Ногти нервно скребутся по коленям, когда Шидо по-серьёзному сводит брови к переносице. — Постоянно, — с нажимом отчеканивает он. Сердце пропускает удар. Рин дёргается, как от пощёчины, и к лицу с новой силой подступает жар. По всем канонам, теперь Шидо должен развернуться и уйти. Но он не уходит. Стоит у дверного косяка. Складывает руки на груди. Сканирует таким въедливым взглядом, будто хочет плюнуть в рожу. Впрочем, при важных разговорах о Саэ нельзя иначе — ни уходить, ни отворачиваться. Шидо, кажется, действительно чтит это правило. — Всё, допрос закочен? — спрашивает он. — Если да, то мойся, чисти себя и уёбывай. Зубы стискиваются в оскал, и Рина невольно передёргивает от собственной глупости. — …И что ты ему отвечаешь? — вскинув голову немного выше, выпаливает он. Шидо шлёпает ладонью по лицу, оттягивая кожу. — То, что у тебя поехала крыша из-за него, — говорит. — И то, что я этим удачно пользуюсь. Позвоночник прошибает ледяной пот. Рин ведёт плечами. Прикусывает омертвевшую кожу на губе. Из крана капает прямо на мозжечок, хотя дыр в башке нет, как и душевой лейки над макушкой. — То есть, Саэ знает о том, что я?.. — на одном дыхании произносит Рин. Шидо отводит взгляд. Молчит. Странно молчит. Рин подрывается с места, по-детски хватаясь за бортики ванной, и за рёбрами бьётся так быстро, словно сердце вот-вот лопнет и спалит весь район. — Скажи, что он знает? В переносицу врезается едкий взгляд, составляющей которого становится не по себе — черти под чужими ресницами ощетиниваются ножами, камнями и палками. — Он меня ненавидит? — твёрже переспрашивает Рин. Третьей мировой ещё не было, Эйнштейн пока не переворачивается в гробу, но Шидо всё равно мрачнеет. — Какая разница? Рин прожигает чужое лицо пристальным взглядом, от которого, как минимум, должна задымиться кожа. — Ответь. Шидо резко разворачивется в дверях, замирает на секунду и бросасет глухое: — Сложи свой первый вопрос и мой первый ответ, больной ушлёпок.