Уборщик

      Когда я произнесла те торжественные и страшные единовременно слова, лицо Сонхва осталось неизменным и непоколебимо-спокойным: лишь глаза его словно бы выцвели поблекли, а веки чуть приопустились, словно выражая тяжёлую усталость.       — Докопалась до истины стало быть? — вздохнул он, пальцем стягивая полумаску с нижней части лица и делая широкий шаг в прихожую.       — Я хочу поговорить, — поспешила высказаться, в волнении наблюдая за тем, как Сонхва разувался, снимал и вешал пальто, припорошенное снегом, на крюк. Когда Сонхва повернулся ко мне, губы его дёрнулись, натягивая потемневший и выделявшийся из-за мороза шрам: мне не понравилось выражение его лица, но я промолчала.       — Не думаю, что хоть один из нас к этому готов, — он заговорил первым, но тон его голоса был безучастным, раздражающе равнодушным. — Но полагаю, что особого выбора у меня нет?       — Просто иди на кухню, — более сварливо, чем хотела изначально, отозвалась я, складывая руки на груди.       В конце концов — я волновалась и разговор был действительно важным, а Сонхва проявил полное безразличие и к моему нетерпению, и к тому факту, что я теперь знала о нём невероятно много! Вообще-то, мог бы хоть чуть-чуть обеспокоиться….       Пройдя в кухню мы расположились за столом, и в тот миг когда я уже открыла было рот, Сонхва тихо и вежливо обратился ко мне:       — Я могу попросить чашку чая прежде чем..? — он не договорил визуально обводя ладонью пространство вокруг нас.       — Конечно, — с трудом сдерживаясь из-за крохотных укольчиков в кончиках пальцев, я постаралась сквозь зубы выдавить предельно учтивый ответ.       Я наспех заварила чай, с трудом выдерживая привычные процедуры: чайник нагревался медленнее обычного, ложка никак не хотела зачерпывать россыпь заварных листьев, чашка пряталась на полке. Но наконец, всё было готово и я поставила перед Сонхва чашку ароматного напитка, а сама поспешила сесть напротив него. С улыбкой и бьющимся внутри через край ликованием, я во все глаза уставилась на него, сразу выпалив:       — Я просмотрела все видео с концертов, лайвы, интервью, встречи с фанатками. Сонхва моргнул, равнодушно кивнул и отпил чай, слегка подув на него.       — Ясно. — выдал он, прежде чем с тихим звяканьем поставить чашку на стол.       — Ты невероятно талантлив и ты там просто бомба! — с трудом сдержав высокие ноты и не визжать выдала я напропалую, а потом мечтательно протянула, вспоминая некоторые фрагменты клипов: — Такой обольстительный, такой дерзкий и красивый!..       Сонхва посмотрел на меня тяжёлым хмурым взглядом и тусклые глаза его внезапно потемнели, становясь чуть выразительнее обычного: я слегка стушевалась, впервые видя у него подобное, почти злое, грозное выражение лица.       — Тео, на тех видео мы все были талантливы. — твёрдо, явно подчёркивающе, со стальными нотками в чарующем баритоне произнёс он. — Мы все были одной командой, и мы все старались ради результата. Наше упорство и желание воплотить мечту в реальность вместе, сблизило нас и вело вперёд, и в итоге сделало теми, кем… — Сонхва запнулся, уголки его губ слегка опустились, выражая боль, а в тоне голоса прозвучала едва заметная горечь: — … мы были.       Я, ради приличия, выдержала небольшую паузу, наблюдая за тем, как Сонхва уставился невидящим взором куда-то перед собой, но после мягко постаралась вернуть его к основной теме разговора: слушать исповедь скорбящего в мои планы как-то не входило.       — Да-да, это понятно… — негромко произнесла я, спешно продолжив, — Просто теперь же есть ты и… — под взглядом обесцвеченных глаз, я закусила губу и как можно осторожнее предположила: — Может быть, можно было бы сделать какую-нибудь операцию и вернуться..?       — Вернуться куда, Тео? — с внезапной резкостью и жёсткостью во всегда спокойном мягком голосе веско противопоставил мне Сонхва. — Мне некуда и не к кому возвращаться. Все мои друзья мертвы, мне тридцать, и я бы хотел прожить остаток своей жизни так спокойно и незаметно, как это только возможно.       — Что за… — не сдержалась я, едва не чертыхнувшись, и шокированно спросила: — Почему?       Сонхва тяжело вздохнул, потирая брови и переносицу, но после сел чуть ровнее, придвигаясь ко мне и заговорил глухо, с большими паузами в моменты раздумий, и мне понадобилось всё моё терпение, чтобы не оборвать его где-то на середине.       — Тео, мы были… первопроходцами. — начал Сонхва, прикусывая щёку изнутри и глядя куда-то в сторону, в пустое пространство рядом. — Одними из первых в этой сфере, и на нашем опыте, по крайней мере так предполагалось, что будут учиться остальные. Наши контракты висели на нас рабскими кандалами, и мало было этой неподъёмной тяжести… — он задумался, возможно вспоминая что-то из прошлого. — Было много ограничений, было много насмешек, огромный груз со стороны фанатов и общественности. Любой наш самый маленький промах мог стать громаднейшей сенсацией и поводом для осуждения в СМИ. Нам было трудно, но… мы поддерживали друг друга. Мы были друг у друга. Я тогда… — Сонхва сглотнул, болезненно дёрнув уголком губ, и шрам проступил ярче, уродуя его рот печатью давней так и не зажившей раны. — … плохо осознавал ценность этого "мы".       — Сонхва… — выдохнула я, как можно аккуратнее подступаясь к нему и, сцепив пальцы в замок, чуть наклонилась над столом, привлекая его внимание. — То, что произошло с тобой, без сомнения трагедия, но… лишать фанаток возможности слушать тебя — ты не думал, что это слишком жестоко. Ты всё ещё очень молод и… ты запросто сможешь повторить весь этот путь: быть частью новой группы, и они будут твоими друзьями, блистать на сцене, купаться в лучах славы и любви фанаток.       Я смотрела на него безотрывно, а Сонхва двигал зрачками, будто силился что-то найти в моих глазах. Он молчал, — и эта пауза странно затягивалась, пока наконец…       — Тео… — произнёс он твёрдо, спокойно, и уверенно; как человек, уже давно всё решивший. — Мне это не нужно. Всё это.       И вот на этом моменте, оглушающем не хуже грохота грома, я и опешила, шокированно распахнув глаза.       — Что значит… "не нужно"? — осипшим враз голосом спросила я, резко отодвигаясь от него. — Что это значит?!! — потребовала я, вновь наседая и уже раздражаясь по-настоящему. — Сонхва, ты в своём уме?! Ты талантлив, тебе всего тридцать и у тебя есть все задатки, чтобы вновь обрести себя! — злость закипала во мне вопреки прежнему ликованию. — Ты красивый и крутой, что ещё нужно?!!       — Тео… — Сонхва вскинул ладони в обезоруживающем его жесте и негромко с грустью признался, будто это были его реальные мысли: — Я уже не хочу. Мне это не нужно, потому что я не чувствую ничего, кроме обременяющих обязательств в этой сфере…       — Что за чушь?!. — вспылила я, повышая тон, и едва ли не подскакивая от поднимающейся внутри волны гнева. — Ты просто трус и бездельник! Ты не желаешь попробовать ещё раз, попытаться сделать хоть что-то! Ты смирился с тем, что тебя швырнули с твоего пьедестала вниз и ты сдался!       Сонхва строго нахмурился — ну, точно, как мой отец, который обожал меня отчитывать, а потом вопреки моему повышенному тону и крику, ответил с вящим спокойствием и разоружающей непоколебимостью.       — Тео, никто никуда меня не скидывал. — постановил он, бархатным, невозможно притягательным и преломляющим голосом. — Это было моё решение — уйти и оставить это в прошлом. Потому что только так я и смог выжить. Ни одному человеку в мире, будь он хоть самым законченным мерзавцем, я бы не пожелал того, что сам пережил. Я обратился с заявлением к верхушке лейбла и пригрозил судом, если они рискнут наживаться на произошедшем: родители моих мемберов поддержали меня, а после… я бросил их. Бросил всё. Бросил и… просто уехал на другой конец страны, в глушь, без интернета и новостей. — у меня по позвоночнику прошлась крупная дрожь, а сердце сжалось, когда я увидела замерцавшие отчётливым серебром глаза Сонхва; он смотрел мне прямо в глаза, не прячась, не отводя взора ни на миг. — Будь вокруг меня пестреющие заголовки, — я бы просто не выжил, пойми. Меня именно что только это и спасло: что лица моих мёртвых сокомандников и друзей не смотрели на меня с каждой витрины или афиши. Я прожил в изоляции год, а потом принялся собирать свою разбитую жизнь по частям: строить её заново, по крошкам нормальности и фрагментам адекватности. Я прошёл огромный путь от того, кем был, к тому, кем стал, а потом ещё дальше…       Голос его сломался в конце, и Сонхва сглотнул, изо всех сил сдерживаясь, хоть на лице его и отпечаталось отражение глубокой внутренней боли, что жила в нём и, видимо, терзала его все эти годы.       — Но мне до сих пор тяжело думать об этом, Тео. — признание его было ещё более горьким, ещё более отчаянным, чем то, что он позволял себе до этого мига, но оно вызвало во мне лишь повторную волну раздражения из-за последующих его слов. — Мне до сих пор страшно, и ночью я иногда просыпаюсь и хватаю телефон в надежде увидеть там новое сообщение от кого-то из них. В надежде, что последние шесть лет моей жизни, моя утёкшая сквозь пальцы молодость, были просто очень реалистичным и опустошающим ночным кошмаром, который растворится с первым лучом рассвета…       Сонхва замер, невидящим взглядом вновь уставившись куда-то перед собой, но потом, моргнув, всё же докончил:       — И когда это не происходит, когда я понимаю, что всё это было и всё это действительно случилось, я буду заново погружаюсь в то угнетающее абсолютное осознание. — я проследила за взглядом Сонхва, который замер на краю стола, где лежала очередная книга, которую я начала читать по его совету — "Человек, который смеётся".       Сонхва вдруг робко улыбнулся, а потом с мягкой извиняющейся интонацией поведал мне:       — Одиночество, Тео, — само по себе оно не очень и страшно, как про него любят рассказывать люди: некоторые не любят одиночество, другие — ничего кроме него не видели, есть те — кто его обожают и кому оно необходимо. Страшно, Тео, быть не одиноким, а быть покинутым. — и внутри меня всё окончательно запламенело. — Абсолютно никому не нужным, брошенным, всё потерявшим. Потому что в такие моменты ты особенно остро ощущаешь и бессмысленность нашей жизни, и несправедливость большого мира, и то, что есть больше одного способа умертвить человека.       И в дрожащей тишине, воцарившейся после этих завершающих его исповедь слов, мой ответ прозвучал ещё громче, ещё твёрже и злей — страшнее самого большого гула в землетрясение или грома в поднебесную бурю.       — Им нет до тебя дела. — жёстко отчеканила я, поморщившись.       Сонхва перевёл на меня обескураженный взгляд, нелепо распахнув глаза, и рот его нелепо исказился надрезанной шрамом буквой "о", когда он заметил мой горящий праведной злостью взгляд.       — Что? — будучи в крайнем шоке риторически вопросил он, а я — разумеется, — с радостью ему ответила.       — Всё что ты тут наговорил — это бред. — почти выплюнула, едва не захлёбываясь не метафорическим гневом. — Все твои мемберы уже давно мертвы — им нет дела ни до чего, а ты продолжаешь дышать и вместо того, чтобы жить дальше, ты остановился на месте, живёшь постоянно оглядываясь на прошлое и жалея себя. Какой толк в этой бесконечной скорби? — едва сдерживая себя от крика, веско потребовала я.       Лицо Сонхва исказилось тупой болью, — он проморгался, а потом сдержанно ответил:       — Тео, скорбь — это не рациональное решение, это чувство — это то, что ты испытываешь, а не то, к чему логически приходишь. Ведь иначе бы все в мире выбирали бы не чувствовать боль, ты так не думаешь? — он напрасно старался; ни вскинутая бровь, ни увещевающий поучающий тон не смогли бы меня переубедить в моей правоте — а я была права!       — Я попытался донести до тебя, что они были не просто моими сокомандниками — они были друзьями, моей мечтой, моим ответом на то, каким должно быть наше общее будущее. — с каждым словом я свирепела всё больше, клянусь! — Они были огромной частью моей жизни — даже в момент, когда из-за условий контракта, я не смог поехать к родителям на прогулку на тот злосчастный лайнер, не смог быть с родными людьми в самый страшный последний момент их жизни, они поддерживали меня и защищали меня!       Были, были, были… — как много слов впустую!..       — И что толку?! — я едва сдержала крик, но потом всё же повысила тон, позволяя злости, переполнявшей меня, выплеснуться наружу. — Сейчас их уже нет! Их не вернуть! Да, и если бы ты поехал к родителям в то время и утонул бы вместе с ними, что бы это поменяло?!! — моему возмущению не было предела, и я не сдержалась выкрикивая последнюю фразу как можно более обличающе: — Да если б моя мамаша утопилась — я бы ей сама лично: "Спасибо" сказала!..       Взгляд Сонхва, направленный на меня, вдруг резко остекленел, и, хоть на его лице, не отразилось ничего, однако я успела понять, что должно быть сильно задела его своей фразой. Но я не собиралась извиняться — это же не моя вина, что его горячо-любимая мама лежит где-то на дне залива, а моя — холодно-ненавистная — жива-здорова…       Однако, я постаралась как можно осторожнее вырулить из ситуации привычным способом:       — Извини, Сонхва, — выдавила я, тихонько, резко понизив голос, мягко улыбнувшись и пару раз моргнув и с несчастной интонацией прояснила: — Я не это имела ввиду, ты же знаешь…       Сонхва моргнул, и глаза его — вновь бесцветные, как глаза мёртвой рыбы, — прикрылись веками. Он тихо вздохнул, но в тишине кухни, это прозвучало оглушительно громко и сердце у меня в груди отчего-то забилось болезненно часто.       — Ты так ничего и не поняла, — Сонхва покачал головой и вдруг улыбнулся — но улыбка его мне отчаянно не понравилась. — ... глупышка Тео.       Окончание фразы отвлекло меня и растормошило, и я тут же отреагировала:       — Я не глупышка! — и незамедлительно я накинулась на него в отместку: —Сам ты глупый и жалкий!.. И вообще ты..!       Урод. Урод. Урод.       В моей голове это пронеслось подобно пулемётной очереди, однако я смолчала, сдержалась, но была уверена — с внезапным злорадством: по глазам Сонхва было видно, что он понял, что я подумала. Он незамедлительно поднялся из-за стола, вытягиваясь во весь свой немаленький рост и, видно по давней привычке, ссутулил плечи.       — Давай сейчас закончим этот разговор — наши ссоры ни к чему хорошему не приведут. — деланно-спокойно попросил он. — Поговорим, когда мы оба успокоимся и будем готовы к дальнейшему разбирательству и… к тому, как мы окончим это разбирательство.       — Ты хочешь уйти сейчас?! — возмущённо воскликнула я, пыжась от гнева.       — Да. — только и ответил мне прохладным тоном Сонхва.       — Вот так просто развернёшься и уйдёшь?!! — я крикнула ему это уже вдогонку, резво подскакивая из-за стола и спеша за ним в прихожую.       — Да, Тео. — ответил Сонхва, старательно не поднимая тона голоса и стараясь лишний раз не смотреть мне в глаза — каков трус! — Нам обоим следует остыть и поразмыслить.       — С твоей стороны очень самонадеянно полагать, что я потом вообще захочу тебя видеть. — язвительно прошипела я, с забившимся сердцем наблюдая, как мужчина надевает на себя пальто. — Неужели для тебя ничего не значат наши отношения?!       Сонхва резко перестал поправлять воротник и полы пальто, и вдруг прямо взглянул на меня, ненадолго замирая.       — Я очень ценю тебя и наши отношения, Тео. — произнёс с отчётливой интонацией — и я не смогла определить её, вот раздражение! — Однако теперь я склонен полагать, что мы оба видели в этом союзе нечто иное вместо того, что он реально из себя представлял. Надеюсь, что, разобравшись в своих чувствах, мы повторно поговорим. До встречи, Тео.       Сонхва мягко поклонился мне, нацепляя на лицо полумаску и шагнул в декабрьскую снегопадную ночь, с уверенностью, которой меня он лишил.       — И тебе всего наилучшего, Сонхва.       И это было всё, что я сумела ядовито бросить ему на прощание.       Захлопнув за ним входную дверь и закрыв её на замок, я направилась за выпуском эмоций: попросту говоря я искала все те небольшие подарки, которые на протяжении последних месяцев дарил мне Сонхва, и уничтожала их с завидным удовольствием от процесса. Я понимала, что смысла в моих действиях фактически не было, однако… как верно подметил Сонхва, рациональное и чувственное в нашей жизни совпадало чрезвычайно редко, так что…       Первой жертвой моего гнева пала дорогая японская ваза — её Сонхва долго подбирал под интерьер гостиной, и я с удовольствием разбила её на крохотные кусочки. Затем умерла толстовка-худи — он оставил её у меня, и я изрезала её ножницами. Та же участь постигла плюшевого плезиозавра. Уничтожить глупый брелок с прозрачным дельфинчиком, внутри которого была бирюзовая жидкость, крохотные камешки кварца и ракушки, мне не удалось, и я в итоге просто выбросила его безжалостно в мусорное ведро.       Последней под мой взор в кухне попала книга. Та самая. "Человек, который смеётся". Из его личной библиотеки. И я уже схватила её, собираясь изорвать на мелкие кусочки, однако… что-то меня остановило.       Я не знаю, что именно.       С одной стороны я понимала, что именно она — точно самое ценное из того, чем поделился со мной Сонхва, однако с другой… Это была непросто покупка. Не просто вещь. В ней был смысл, но не было ничего практичного. Это не пылесос, чтобы поддерживать чистоту, не чайник, чтобы напоить тебя, не красивая юбка, чтобы нарядить тебя… И я не могла просто залить её кофе и разорвать.       Однако откладывая книгу, я с особым жестоким удовольствием поняла, что у меня будет шанс на миллион отомстить Сонхва и заставить его пожалеть о сегодняшнем дне. В конце концов у нас совсем скоро намечалась вечеринка только для айдолов в зале элитного клуба, снятого на один вечер лишь для нас. И я точно знала, чем я займусь на этой вечеринке.       Я найду самого богоподобного красавчика и трахну его до звёзд в глазах. Чтобы этому уроду шрамированному неповадно было.