Drei Schritte zur Hölle

Бесспорно, тот день, когда Адама и Еву изгнали из Рая, был обведен в календаре Вельзевул красным фломастером. Гавриил, как и положено любому уважающему себя архангелу, за мелочностью не был замечен и такими пустяками не занимался. Для него день Первородного греха был фактом и точкой на карте, не больше того. Если что и чесалось — то оскорбленное самолюбие. Дурная, но гениальная идея, поскольку все гениальное — просто (двадцатого столетия и нацизма в ту пору, разумеется, еще не было даже в планах, но принцип греховного бытия уже проявлялся), без сомнения, принадлежала Вельзевул. На момент первой документации о Первородном грехе, она уже распихала на тяге мушиной ярости всех мыслимых и немыслимых конкурентов и с чувством выполненного долга растеклась по Железному трону. Тогда же некий достопочтенный по фамилии Змий проник в Райский сад. И Гавриил понимал: сей демон был слишком молод, чтобы замутить первую в практике аферу самостоятельно. Следовательно, без подсказок начальства не обошлось. А начальство по-прежнему брезгливо жужжало с высоты Железного трона, развалившись в нем до предельно возможного. Тогда же они, Вельзевул и Гавриил, оказались звеньями какой-то странной системы. Никто не знал, был ли замешан в этом Господь и его замысел, в таких делах, обычно, до правды не докопаться. Но мир людей, только грядущий и находящийся на уровне развития пока не придуманной табуретки, получил одно емкое, но ценное знание. С некоторым числом важных подпунктов, конечно. Во-первых, добро и зло бескомпромиссны и находятся в состоянии вечной борьбы друг с другом. Во-вторых, род людской грешен, конечно, но если он сдохнет весь разом от вмешательства адских сил — будет некруто. В-третьих, на каждого врага рода людского есть свой защитник. А уж каким-таким неведомым образом Гавриилу свезло получить в личные враги Вельзевул — это уже дело десятое. С этим спорить не предполагалось возможным. «Ну и хрен с ней, — решил про себя Гавриил. — Приложится. Было б за что мозги парить. Без борьбы бытие теряет смысл, а уж справиться с одной надоедливой мухой, пусть и адской, я сдюжу». Подумал он все это, конечно, не так — куда более высокопарно и литературно — но смысл неизменно сводился к вышепредставленному. А о чем думала в тот момент Вельзевул ведали одни только мухи, копошащиеся в ее голове заместо идей, в простонародье названных «тараканами». И то, данная информация не является достоверной и вполне может быть сочтена авторским вымыслом. Я не обижусь. Так или иначе, а судьба свела их ради великой драки достаточно скоро, как говорится, и двухсот лет не прошло. И дело было опять-таки в людях и их неустойчивой психике ( а также, в том подвешенном состоянии, которое — нет-нет! — да и играет в их задницах, по прошествии времени торжественно нареченное "шилом"). История складывалась в начале времен, а потому, походила на трагикомическое американское шоу в рамках одной семьи. Так или иначе, а вся шумиха была вокруг легендарных чад Адама и Евы. — Признавайся, адова погань! — бодро отчеканил Гавриил, которому, на минуточку, статус предписывал приглядывать за согрешившим родом людским на первых порах. — Что ты и твои собратья замыслили? Чего это вы тут расшнырялись? Вельзевул не сочла нужным не то что ответить — даже повернуться на звук. Посреди утлых массивов безликой и сиротливо-пустой местности не заметить ее было сложно. Она шла себе, как будто в жизни не было интересней занятия, чем пинать босыми ногами серые камни и выражать абсолютнейшее из презрений ко всему окружающему. Летящие складки черных одежд особой бесформенности плыли в струях ветра следом за ней. За спиной неприятно и дробно звенели тонкие крылья: сетчатые и будто мушиные, размахом и объемом походящие на прежние, но обгоревшие до грубой пепельной корки. Гавриил, потрясая клинком, кинулся ей вослед. Исчадию ада, решил тогда он, не пристало разгуливать по земле с такой мордой лица, будто это не она, а все прочие во всем подряд виноваты. Думается, в тот миг они выглядели почти красиво. Впереди шествовал демон, в черном, как ночь, и при этом ссутулился, размахивая руками. Позади несся архангел Господень в белом, как день, и занеся над головой руку с разящим клинком, напоминал себе, что ангелам не к лицу изрыгать многоступенчатые сквернословия. Но это мгновение, будто бы замерев на долю секунды, тотчас же вновь ожило и покатилось. Вельзевул обернулась ровно в момент, чтобы узреть лезвие ангельского клинка у себя перед лицом и уклониться в последний момент. Она ничего не сказала, только нахмурилась и блеснула глазами, в которых поднялось темное, как злость, раздражение. В воздухе накалилось и зависло жужжание, неприятное и давящее, идущее будто бы со всех сторон разом. Во вскинувшейся руке Вельзевул материализовалось витое копьё. Они схлестнулись. И только теперь Гавриил разглядел кучу разномастных "не" в своем неприятеле. Невысокая. Это ещё мягко сказано! Вельзевул была мелкой настолько, насколько был высок он сам. Некрасивая. Тут было ещё одно "не" внутри уже названного: в ее лице не было ничего выразительного, за что мог бы зацепиться взгляд. Лицо Вельзевул было лишено красок и мало-мальски выразительных черт. Нескладная. Тощая, острая в локтях, на словах и в жестах, ходящая нога за ногу и равнодушная к эстетической стороне себя самое. Неприятная. Помимо того, что любому уважающему себя представителю небесного воинства неприятно общение с демоном, Гавриил смутно догадывался: у Вельзевул характер не сахар даже по адским меркам. В ту же копилку "не", которые не стоило вырывать из контекста во избежании столкновения с контекстуально неуместным словом «приятель», входили: небрежная, несуразная, непонятная... «Необычная, — вякнуло нечто в сознании Гавриила, потому как времени с часа Творения прошло не так много, и он ещё не успел обратиться в главную сволочь всея Небес, а потому, имел в своем арсенале и такие редкие артефакты, как искренние эмоции и случайные мысли. — непохожая ни на кого больше. Единственная в своем роде среди Непрощаемых». Но потом, как видно, гены взяли свое, самолюбие распустилось, что маков цвет по полям, и больше Гавриил в эту степь не думал. Мало ли, до чего ещё там, в этой самой степи, додуматься можно? Так и до Низвержения недалеко, как раз вот, к Вельзевул в компанию. — Признавайся, адская тварь, что ты замыслила? — взревел он, обрушиваясь на неприятеля с новой силой и без стеснений тесня ту ангельским клинком. Вельзевул лениво отбивалась от его нападок копьём, и выражение лица у нее было как при зубной боли: отрешенное и полное затаенной ненависти к несправедливо весёлому миру. Казалось, ещё немного, и она в перерывах между ударами начнет с треском позевывать, всякий раз будто бы норовя вывихнуть челюсть и породить тем самым в уме архангела невымываемо-ментальную травму. — Ничего особенного не произ-сходит, — вяло откликнулась Вельзевул, а мухи ее утробно жужжали, роясь вокруг архангела, норовя облепить его и тем самым помешать ходу сражения. — Работаем, как и вы. А конкретно я любуюз-сь творением Великой Матери, чтоб ее там, пока эти чудесные существа — лю-ди — не з-заселили каждый клочок земли. Ты ведь занимаешься тем же самым, пернатый. В мире не происходит ничего такого, что потребовало бы личного вмешательства от архангела Гавриила и его братьев. А если ты о сынах Адама и Евы, что ж-ж. Они бы могли быть прощены, смыли бы своей чистотой грехи отца и матери, стали бы любимчиками Всеобщей, раз уж она отреклась от лучших из нас и освободила в сердце место для худших. Сердце Авеля и вправду было чисто, ты бы порадовался, пернатый. А вот Каин... О, да не криви так рожу, пернатый! Больно мне надо заниматься всей этой сранью господней, в самом-то деле. Каин будет наш, но это и без меня было понятно. Наши искусили его, а он поддался. Я ж-же, к твоему сведению, воин и князь, а не бес-искуситель. Подумал бы лучше, как собирается плодиться и множиться род адамов, коль они одни во всем мире, похожие друг на друга? Не знаю как тебе, а мне это кажется из-звращённым. Она закинула на плечо копьё и пошла прочь, все так же взмахивая руками и умудряясь сочетать в своем шаге расхлябанность с отточенным маршем. Мухи омерзительным, гулким роем, черным, как грозовая туча на восточном радаре Эдема, устремились следом за ней. Вельзевул шла, раздраженная, нескладная и тщедушная, ее грязные волосы трепыхались в порыве ветра. Гавриил не мог видеть ее лица, но смутно догадывался, что оно куксится в том выражении, от близости с которым, вне сомнений, тухнет вода и гниют овощи. — И как Великая Матерь только допустила, чтобы эдакие отбросы с грязными сгустками вместо душ существовали в ее мире под ее звездами рядом с ее детьми? — с искренним возмущением юности вопросил он, не понимая, что неотрывно пялится вслед уходящей Вельзевул. — Пасть бы прикрыл, а! — донеслось до него с отдаления на крыльях мушиного бормотания. — Глядишь, сошел бы за умного... Убожество да и только. Тупой и бестолковый архангел...Тоже мне радость!