Drei Schritte zur Hölle

Над улицей Феру плыла душная ночь. — Зло не дремлет, — насмешливо сказали по ту сторону двери голосом Вельзевул. — к несчастью, добро — тож-же. Ну что, пернатый, зайдешь в гости или продолжишь топтать мой порог? Послышался щелчок отпираемого замка. Гавриил, архангел и Вестник Божий, был недвижим и никак не мог заставить себя протянуть руку и толкнуть, надавить, войти наконец, раз уж ему столь милостиво отперли дверь. Но самолюбие, пусть и не такое горячее, как по молодости, на заре времён, жгло его душу. Гавриил слышал: она повернула в замке ключ и ушла от двери, не побуждая действиями, не интересуясь и не дожидаясь. Ей было безразлично — решится ли гость войти, или завернется в коврик и покатится с лестницы под гору — в данном случае, ещё и колбаской. Это молчание соответствовало ей всецело — лорду Ада и Владыке боли Вельзевул. Гавриил вошел, сосредоточенно хмурясь. — Ага, — сказала Вельзевул. — осмелился всё-таки. Безмозглый дурень, но яйца есть. Отлично. Он посмотрел на нее, как-то весь вскинувшись, а она презрительно скривила губы и отвернулась. Вельзевул стояла недалеко, при желании ее можно было настигнуть в несколько быстрых шагов. Гавриил благоразумно держался на отдалении, понимая, что если настигнет, то попытается напасть, развоплотить и растереть в порошок. Одна из Владык Ада с первой минуты знакомства раздражала его сильнее всех остальных вместе взятых, сильнее наличия в мире Великого Зла и дурацких крючков-застежек, которыми топорщились камзолы и рубахи в мире людей. Вельзевул в картине мира архангела была тем самым злом, которое прилетает в твой неловко раскрытый рот всякий раз при совершении добра. Однако никогда при нем она не была демоном в полной мере. Её собратьев можно было представить, как облака гнили и скверны, принявшие человеческий облик. Повелитель мух была извечной занозой в заднице — не только гаврииловой! — вообще каждого, кому не фортило попасться ей на глаза. В ней не было ничего женского, ничего демонически-соблазнительного, ничего правильного. Пожалуй, она всецело оправдывала свои же слова о воинственной природе и отсутствии искусительной. Гавриил поднял хмурый взгляд на Вельзевул и скресил на груди руки. — Эй, погань, — нехотя окликнул он ее. — Что происходит с землёй? Это вы учудили? Вельзевул обернулась. В ее взгляде тоже явно читался вопрос, но об умственных способностях отдельно взятых архангелов. Она скривилась, и нарочито медленно поднеся к губам глиняную трубку, принялась задумчиво посасывать мундштук. — Демон Кроули отписал целый эпос на тему «Как я замутил великую революцию в исконно галльских владениях, ныне принадлежащих...», — несмешливо уронила она. — в форме отчёта. Врёт, скорее всего, хоть и с душой, тут не отнимешь. Революции, массовая ж-жестокость, кровопролитие и неконтролируемое безумие — это все от людей. — Надо же, а они грешат на Лукавого, — тут же встрял Гавриил. Вельзевул презрительно фыркнула, тряхнув головой. — Могу посоветовать погрешить за компанию с ними, — съязвила она. — мож-жешь даже письменно, в форме отчета, если это поможет. А если тебе нужна достоверная информация, хотя лично мне сложно представить в тебе тягу к дознанию, ты, святоша пернатый, больше по части веры... Нет, это не мы. Благодарю, что попытался перебить меня по меньшей мере пять раз-з, очень мило, но правда, не стоило. Гавриил скрипнул зубами, мысленно напоминая себе, что представлять мучительную смерть неприятного собеседника — удел смертных, но не ангелов, чистых детей Божьих. Но губы Вельзевул гнулись так брезгливо и оскорбительно, что сохранять в душе благостную чистоту как-то не выходило. Гавриилов моральный облик в целом не внушал доверия, застряв по шкале качества где-то между тройкой и тройкой с минусом. Минус был подозрительно похож на грехопадение, по крайней мере, для самого Гавриила. Объяснять эту мысль не хотелось ещё сильнее, чем думать о ней. — Та-ак, — очень медленно проговорил тот. —Хорошо. Допустим, что так. Тогда почему ад развернул полевую кухню в мятежном Париже, к которому они — мамой клянуться — отношения не имеют? — Теперь это наш филиал, — не моргнув глазом, откликнулась Вельзевул. — Правда, такое слово ещё не придумали, до него где-то век и множ-жество футов верхом. — Люди говорят про ад на земле, — мрачно припомнил Гавриил. —Меньше грей уши, — грубо парировала Вельзевул. — Отвалятся. Они глубокомысленно помолчали, прожигая друг друга оскорбленными взглядами и копя силы для новой перебранки. Надо сказать, этим искусством за века крайне редкого, но насыщенного общения они овладели практически в совершенстве. Для идеала не хватало ещё шести лет, шести часов и шести минут, а потом, спустя ровно секунду, вражда грозилась переоформиться в нечто совершенно иное. А во что конкретно — было на совесть времени. Архангел и адский князь об этом, ясное дело, не знали, а потому ругались всласть, раз в сто или двести лет, но зато со вкусом и за годы упущенного. Как будто специально копили раздражение и обиды, ей-богу. Вдруг Гавриил вскинул руку и обвиняюще ткнул пальцем в Вельзевул. Та не шелохнулась, стоя возле выщербленной стены в размазанной позе и пуская тяжёлые дымовые кольца. — Ты! — выдохнул Гавриил и расплылся в улыбке, столь нарочито теплой и глупой, что Вельзевул проняло и от ужаса передёрнуло. — Зачем ты меня позвала? — Ах да, — справившись с собой, хмыкнула та. — Точно. Бери своих дружков, бери свою пернатую задницу и выметывайтесь из Парижа!.. — Люди в такие моменты поминают каких-то собачьих чертей, — задумчиво встрял Гавриил. — Случайно не знаешь, что это за гадость такая? Вельзевул издала негромкий звук, похожий то ли на жужжание, то ли на стрекот, то ли вообще на смешок. — Понятия не имею, — сказала она резко, и об презрительную остроту ее интонаций можно было неслабо так расшибиться. —Я знакома только с обычными. Но к ним я тебя не пошлю, поскольку, они все в аду, а я там работаю, знаешь ли. А когда я работаю, я не хочу наблюдать тупые ангельские физиономии. — Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись! — пробормотал себе под нос Гавриил. — Земные поэты хуже небесных пропагандистов, — прилетело ему в ответ. — Хотя и похожи по своей сути. И те, и другие несут чушь, сгущают краски и давят с этико-эстетическрй стороны вопроса. Тоже мне, черти. Не знаю, как там люди, а я была бы непротив внезапно опустевшего ада. Не навсегда, разумеется. Пары дней вполне бы хватило. Иначе кто будет работать? Архангел хотел было что-то сказать, и судя по неприятному блеску в глубине ярко-лиловых глаз, ничего приятного он в тот момент и близко не думал. Однако же промолчал. И не потому, что не смог сделать это в лицо Вельзевул или был выше их нескончаемых перебранок. Нет. Просто Вельевул сместилась в сторону и неопрятным, ломанным жестом заставила вспыхнуть огарок свечи с краю стола. Косые лучи жаркого света мельком упали на ее волосы, лицо и руки. Нескладная, резкая и худая, она была облачена в военную форму роты полковника Брюна, коему прочили маршальский скипетр при условии абсолютной победы республиканских движений. Ее одежда была пыльной и грязной. Такими же были и всклокоченные волосы Вельзевул, и черты, резкие, жестокие, лишенные мягкой прелести, свойственной женским лицам. Вельзевул не просто так была Повелителем мух и Владыкой боли, и те более, не просто так принимала по отношению к себе лишь трепет и подобострастное «милорд». Страх и поклонение перед ней затмевали все, кроме, разумеется, страха перед Люцефером — дьяволом, господином среди господ. В ее чертах всегда было много воинственного и безжалостного, холодного в чувстве и понимании, как могильный камень и кровавая сталь. Архангел Гавриил вдруг приметил в ней нечто иное, будто скверна незримо текла по ее волосам и рукам, капала с губ и текла из глаз, и этой скверны было столь много, что все помещение пропиталось ею насквозь и сгнило ужасной и отвратительной гнилью. Рои дьявольских мух утробно гудели, сбиваясь в углы, ползая по потолку, полу и всем поверхностям, норовя украдкой умаститься на голове и плечах самого Гавриила. Тот запоздало ощутил, что задыхается в угольной темноте. — Вельзевул! — возмущённо выкрикнул архангел, и повернувшись, забился, чувствуя, как зловонное дыхание скверны липко жмется к нему, вгрызается в распахнутые глаза и незримые крылья. Лицо Вельзевул было окутано клубами тяжёлого, сизо-серого дыма. Она смотрела куда-то себе под ноги, теребила пальцами со сбитыми в кровь ногтями пуговицу на рукаве перештопанного камзола. Она не смеялась, не угрожала, не нападала. Казалось, она вообще не видела ничего, и ей было глубоко безразлично, что происходит вокруг. Время шло, ничего не менялось, скверна разрасталась и укреплялась в силе. Гавриил легко мог бы сравнить это с утоплением в выгребной яме — быть может потому, что под потолком безудержно вились и жужжали мухи. Но во-первых, утонуть в дерьме было позорно даже среди обиженных жизнью огрызков — людей; а во-вторых, почему-то хтонические силы Вельзевул не хотелось равнять с этим самым, увенчанным плотоядными мухами. Наверное, не хотелось огрести ещё и штыком промеж глаз. То, что у Вельзевул где-то есть штык, с которым она справится лучше среднестатистического земного мужчины, Гавриил опять же почему-то принял без сомнения. — Вельзевул! — вновь крикнул он. — Исчадие адово! Угомони-ка таланты! Разом вдруг вспомнились сплетни, ходившие на небесах об этом самом исчадии. Дескать, Повелитель мух Вельзевул в старадавние времена, когда род людской отринул веру в идолов и поклонение лже-богам, вступила в схватку с неким призрачным божеством, покровителем войны, удачи и солнца: Ваалом. Дескать, она одолела и поглотила его, впитав его энергию до предела и овладев могуществом, которое выше демонического или ангельского, но уступает Великой Матери и лучшему из сынов ее, Светоносному — Сатане, Люциферу. Так она и стала великим лордом и правителем Ада, наместником Дьявола: нескладная снаружи, ленивая и невзрачная, но жестокая, бесчестная и напоенная силой вааловой изнутри. Вельзевул медленно подошла, по-армейски чеканя шаг и попыхивая закопченной трубкой. Она склонила голову на бок и посмотрела на Гавриила. Глаза у нее были холодные, мертвые, как две ледяные стекляшки, простреленные дважды картечью. Это могло бы пугать, если бы не разница в росте между ней и архангелом. А так, ему пришлось глупо склониться, а ей ещё более глупо подняться на носках и задрать голову, чтобы стать на одном уровне. — Че, обосрался, пернатый? — бледно усмехнулась Вельзевул, и скверна расстаяла, впитавшись в стены и изчезнув вовсе, оставив только привкус остаточного воздействия. Лорд ада, не дав Гавриилу очухаться, ухватила того за ворот и подтащила к окну, которое само собой распахнулось и явило светлым очам архангела облик изуродованного и обоженного города, черного и алого от пожаров и дыма, залитого кровью и усыпанного разлагающимися горами тел. Где-то озверевшая шпана с диким хохотом пинала истлевшие кости герцога де Ришелье, вынутого из оскверненной могилы на потеху народу. Где-то напудренную и причесанную голову императорской фрейлины, насаженную на пику, проталкивали в тюремные окна ее обречённой госпожи. Где-то подозрительный господин, мутный, как и многие случайные революционеры, вызволял из темницы некого аристократа, кой после облекся в одежды якобинцев, и сбросив оковы, растворился в сумерках, как по волшебству... Но об этом лучше было не знать ни Гавриилу, ни Вельзевул. Для их же собственного блага, и для блага упомянутой выше парочки. — Гляди, — меж тем мрачно и торжествующе сказала Вельзевул. — Здесь больше нет Бога. Оставь это дело чертям. Убирайся на Небо, пока крылья не обломали. — Боюсь, вам тоже такое не по зубам, — покачал головой Гавриил. — Не потянете. Валила бы ты в ад, исчадие, серьезно тебе говорю. А то — ишь! — завела моду в мире людей ошиваться без де... Он не договорил, поскольку Вельзевул быстро и подло пнула его каблуком тяжёлого сапога, оббитого ржавым железом. Гавриил скрипнул зубами и лягнулся в ответ, не без скрытого удовольствия поймав задушенный вздох соперницы. Эта радость была какой-то неправильной. Гавриил смутно понимал, что ведёт себя непозволительно для архангела. Но не пнуть Вельзевул ещё раз было решительно выше его сил.