Drei Schritte zur Hölle

Вельзевул спала на плече Гавриила. Одна из Лордов ада, Повелитель мух и Владыка боли спала на плече архангела, Божьего Вестника и неформального главы Небесной канцелярии. Кому рассказать — не поверят. Кажется, великий Армагеддон, запланированный тысячи лет назад, а потом взявший и отменившися, как будто был не чертовым Концом Света, а рейсом по горячим путёвкам, снёс им где-то в мозгах некую важную часть. По крайней мере, ту, что отвечала за логику и взвешенные решения. По крайней мере, так думала Вельзевул, в которой трезвого разума и рассудительности всегда было больше. Гавриил ни о чем не думал. На словах — жаловался на ропчущее Небесное Воинство и тотальное уныние повсеместно. На делах — в обход своим прежним привычкам застревал в мире людей, часами, днями, иногда, даже неделями. Вельзевул (которая скорее рассталась бы с языком, чем признала, что испытывает симпатию к миру людей) стала находить его возле себя непозволительно часто. Вот на этом тоже стоило заострить внимание. По крайней мере, обвести красным маркером, записать в ежедневник, а потом поразмыслить — не сейчас, позже, как будут время и силы. Архангел Гавриил был известен, в первую очередь, своей верой в Великий Замысел Матери и Светлую Волю Ее. Во вторую — а она тоже была, ещё какая! — ненавистью к падшим отступникам и прочим порождениям бездны. Ангелам, грубо говоря, по сану положено обратное чувство, в список обязательных навыков по бартеру и при рассмотрении резюме входит абсолютная и чистая любовь ко всему сущему. И хрен с ней, с чиновничьей сущностью Гавриила, в коей для большего сходства вместо «щ» стоило писать «ч». Все равно он был ангелом, ещё и архангелом в почетном звании архистратига. А значит, к нему, вместе с подарочным вкладышем и инструкцией по использованию должна была прилагаться истинно ангельская любовь. Любовь! — а не ненависть. Хотя, тут, опять же, в умелых руках софиста все изойдет прахом. Любить падших и темных никто не просил, а особенно, они сами. Это во-первых. Эти самые падшие и темные пошли против Матери и стали природными врагами Рая и человечества. Это во-вторых. А в-третьих — и тут поменяем порядок — звание архистратига на земле не валяется. И раз оно применимо кому-то из числа ангелов, значит, и любовь, и вера его — с цветущей ветвью в одной руке, и разящим клинком — в другой. Лик светел и чист, но не от милосердия, а воинственности, и прочая, прочая, прочая. Но как бы там не было с Гавриилом и его нетерпимостью, а одна из адских Властелинов преспокойно спала у него на плече, откинув голову и приоткрыв рот. А он был явно не против. Вот тебе и воинственность, вот тебе и ненависть ко всему падешму и гнилому. Вот тебе и приехали. К гадалке не ходи — дело древнее, темное и сомнительное. Такого рода события — да взять хотя бы тех двух отступников, Азирафеля и Кроули — за секунду не получаются. Один неслучившийся Армагеддон, будь он хоть тысячу раз крышесносным, не мог разнести к черту (и богу) все, выстроенное традицией тысячелетий. Нет, разумеется, что-то там в мозгах Гавриила переклинило раньше. Иначе после отменившейся веселухи убей-врагов-любимых он не стал бы — из кресла в карьер — шататься по Земле в компании векового врага и терзаться синдромом поваленного забора. Такого рода вещи работают немного иначе. Но теория теорией, а на практике Гавриил сидел изогнувшись и глубокомысленно пялил прямо перед собой. Вокруг было темно, только едва-едва обозначались плотностью форм и дробностью бликов кресла и люди. Каким шальным ветром их двоих занесло в театр, почему балет и с какой-такой радости пускающий слюни в его новый пиджак демон (и все это — за благо!), Гавриил решительно отказывался понимать. Никогда раньше у него не возникало потребности в сне, как, строго говоря, и физической усталости, скуки и прочих малопонятных вещей. Теперь же он был готов ответно улечься на Вельзевул и отключиться под заунывное пиликанье скрипок. На пути к исполнению столь заманчивой идеи стояло, собственно, следующее: вечный вопрос, в просторечье прозванный «асхерали», и сама Вельзевул. Первое подразумевало непосильное шевеление в области мозга. Второе — траекторию движения, при которой можно избежать мгновенной расплаты. Гавриил вертел головой из стороны в сторону, как болванчик на полке антикварного магазина. Попытки вспомнить по какому-такому поводу он, архангел, окводрачивает пятую точку и служит подушкой для богомерзкой твари особо богомерзкой натуры ни к чему не привели. Нет, куда-то они определенно вели, другого тут быть не могло, но память всегда ходит кругами. Второй вопрос был проще — его даже поднимать было без надобности. У Вельзевул в заводе не было опции «люби ближнего своего» — не только как самого себя, но и никак вообще. Само собой, спросонья любить все сущее в мире она не умела. Люди и сами этим грешны, но Вельзевул, Владыка боли, добилась в этом искусстве едва ли не совершенства. Спала она, кстати, тоже своеобразно. Во-первых, сие мутное действие на простой сон было похоже так же, как навозная муха похожа на бабочку. То есть, никак. Во-вторых, Гавриил смутно догадывался, что у живых тварей такое зовётся анабиозом. Вельзевул, тоже как тварь, пусть и не живая, а адская, впадала в это состояние по желанию, как человек в сон. Она холодела, костенела, ее физическая оболочка наливалась тяжестью, а сизые вены перли, бугрясь под бледной кожей, на лице, руках и шее. Короче говоря и не размазывая смысл, как сопли, спящую Вельзевул лучше было не демонстрировать приличному обществу. Во избежании неприятных вопросов и домыслов. Последние уже от смертных. В какой-то момент Гавриил с интересом взглянул на сцену, как будто мог увидеть там что-то новое. Что странно, и вправду увидел. По сцене хромало нечто, похожее не то на порождение бездны в представлении творцов эпохи барокко, не то на мрачного вида старуху особой зловредности. Старуха была, во-первых, старухом, во-вторых — совершенно не старой. Гавриил помнил: у людей была сомнительная мода обряжать людей во все на свете, игнорируя пол и облик, а после выталкивать на сцену. Драматургия и ее собратья по хрусту всегда были странной вещью. Там были и люди, и боги, и ангелы, и идолы, и черти — и все в один винегрет. Там мужчины играли роль женщин, а женщины — мужчин, взрослые прикидывались детьми, а дети наблюдали за взрослыми; само собой, все это в разные века, но сам факт-то присутствовал. Короче говоря, всецело понять это проявление неописуемой человеческой сути архангел Гавриил до конца так и не смог. Не пытался он и теперь. Вместо этого поглядел три секунды, щуря глаза, а потом вдруг крайне невежливо фыркнул и потряс за плечо Вельзевул. — Смотри, погань, как с тебя писали! Та закономерно не отозвалась, но по бескровному лицу пошла рябь, и оно, сперва посерев, приняло странный голубоватый оттенок. Гавриил невольно порадовался, что вокруг было темно. Объяснять перепуганным насмерть смертным фокусы поганой демонической природы ему как-то не улыбалось. Скорее, напротив. Хмурилось так же страстно и агрессивно, как это делала и сама Вельзевул. Гавриил со вздохом повторил свой вопрос, потыкав Повелителя мух в беззащитно подставленный бок. Бок оказался нещупательным: костлявым и жестким, таким, что лучше не трогать — высок риск обломать к чер.. серафимам ногти и пальцы. Впрочем, это было очень в стиле его хозяйки. Вельзевул наконец приоткрыла глаза, мутные, как у покойника, широко зевнула и мстительно двинула архангелу а бок. — З-заткнись, а. Не делай вид, что тебе интерес-сно... — буркнула она и отвернулась от софитов сцены, елозя лицом по плечу Гавриила и тем самым размазывая слюни по безукоризненно-чистому рукаву. Гавриил брезгливо поморщился и отстранился, стряхнув адского Лорда с себя. Вельзевул оскорбленно цыкнула и загудела, как рой потревоженных мух. — Куда ты делся? — затянула она, и Гавриила передёрнуло от никогда ранее не звучавших, капризно-сонных интонаций в ее голосе. — Наз-зад, тут темно, твой бог не увидит... а мне спать неудобно. — Сдурела что ли? — возмутился архангел трагическим шепотом, слишком громким для царящей вокруг тишины. — Куда по новому пиджаку демонической скверной?! Сгинь! Сгинь! Сгинь! Вельзевул зыркнула на него недобро, и что-то в этом самом «недобро» Гавриила несколько напрягло. Он благоразумно отодвинулся в сторону, но хмурится не перестал. — Тоже мне, — презрительно фыркнула Вельзевул, проморгавшись и вернув лицу и глазам приличное воплощение. — Как ляпнешь, так тошно. Не припомнишь, как это меня здесь с тобой угораздило? Гавриил нахмурился. — Сам не знаю, — признался он. — А знал бы, давно послал тебя к черту. Вельзевул захохотала, громко и резко. Смех у нее был ледяной, безжизненный, как и взгляд удивительно светлых глаз — смертного мороз продрал бы по коже. Но Гавриил смертным не был, поэтому его продрало раздражением. — Ты знаешь сколько у меня их в подчинении? — спросила Вельзевул дробным, жужжащим голосом, в котором проступили властные интонации. — Я чертова глава адских сил, твой природный враг, необходимое зло, нужное, чтобы добро не захлебнулось в тщеславии! Ты хочешь послать к черту меня, архангел, мать твою, Гавриил? Помянутый недобро архангел тотчас же взвился. — А вот маму не трожь! — возмущенно выкрикнул он, вскинув руку в назидательном жесте. — Нельзя ли потише? Вы мешаете другим! — попросил кто-то сверху. Вельзевул состроила оскорбительную гримасу. С минуту она смотрела прямо на Гавриила, наблюдая, как тает на его лице неодобрение. Тот же смотрел и думал, что у одной на диво невыразительной и несимпатичный особы дьявольской сущности на диво красивые глаза. Даже в темноте они казались светлыми и прозрачно-голубыми, а Гавриилу казались еще и странно большими, сияющими. Таких глаз не могло быть у демона, и ими нельзя было не любоваться. Вот Гавриил и завис, невольно, но слишком явно любуясь. — Какой кошмар, мерзость, — скривилась Вельзевул, оглядев все вокруг себя единым взглядом. — И за что мне это? Один дурень смотрит глазами верного пса, другие шипят из углов, третьи — пляшут по сцене с идиотским лицами... Все, хватит, меня это достало, уходим. И она, вдруг подорвавшись с места, мимоходом хлопнула архангела по плечу, призывая следовать за собой. Гавриил, хотя и был знаком с адским Князем давно, от такого напора несколько растерялся. — А я-то тебе зачем? — счёл нужным спросить он. Вельзевул в этот момент как раз со злостью пинала кого-то, не желавшего дать ей место в проходе. — А ты пойдешь со мной в паб и з-заплатишь за выпивку, — несколько резко пояснила она, и ухватив Гавриила за ворот, пошла к выходу. — А, да, я заплачу, — тотчас же согласился Гавриил, и сам себе удивился. Вот чем-чем, а сговорчивостью и щедростью он никогда особо не отличался. Да и выпивку на дух не переносил... Честно говоря, демонов тоже. Но вот. Свела же нелёгкая. Зрелище это было, надо сказать, забавным. Невысокая, нескладная и коротко стриженная женщина меланхолично пробиралась к выходу, оттаптывая чужие ноги, и волокла за собой спутника: будто на контрасте высокого, широкоплечего и достаточно привлекательного. Тот попеременно хмурился, неловко извинялся, давил дежурную улыбку в ответ на все возмущения, а в особенных случаях несколько неловко просил "немедленно замолчать". Когда эта странная парочка скрылась за дверью, некий пожилой господин, покачав головой, наклонился к своей спутнице и тихо сказал: — Не повезло парню с женой. И как его угораздило только?.. На что его чопорная супруга тут же ответила: — А что ты думаешь? У них, молодых, только так и бывает. Такие красавчики глупы, как малые дети, вот и женятся — по дурости, разумеется! — на всяких стервозных выскочках. А потом мучаются. Но, впрочем, это не наше дело. Бог им судья.