Одноглазое искусство

Каменные джунгли нокэмоно представляли собой гнездо, кишащее дилерами, убийцами, нищетой и страданиями. И все элементы этой цепи были соединены миллионами ступенек. Район, располагающийся на склоне горы, славился ливнями и жилыми зданиями, прижатыми друг к другу. Четырехэтажные дома с обшарпанными квартирками не давали продохнуть от унылых пейзажей потертых облицовок. Люди здесь жили на горе и ни разу не видели ее массивы в окнах. Весь вид из квартир выглядел как заплесневелая стена соседнего дома. Серое небо вдруг прервалось, и из-за облаков выглянуло солнце, созывая местных жителей насладиться своими лучами. По пролетам завитой лестницы, которая соединяла между собой два дома, побежали дети. Они хохотали, обгоняя друг друга, дабы поскорее выбежать на небольшой двор. И смех их эхом проносился по бетонным стенам, взмывая к голубоватому небосводу. Сквозняк, протискиваясь в щели между зданиями, раскачивал белье, развешанное на натянутых веревках. Между делом он создавал мелодию, побрякивая подвешенными жестяными банками. Легкий звон разносился между домами, сливаясь с разговорами сидящих на лавочках старушек. Они наблюдали за играющими детьми, передавая друг другу последние вести. Хенджин грелся под ненастойчивым лучом солнца, сидя на табуретке с ровной спиной. Его темные волосы, вполовину собранные в хвостик на затылке, покоились на напряженных плечах. Полосатая кофта открывала вид на ярко-выраженные ключицы, когда как длинные обвисшие рукава дергались, вторя движения рук. Он сидел среди детей, понурившейся клумбы с фиалками и старого ржавого велосипеда, заваленного на бок. Он сидел искусно и рисовал на загрунтованном кусочке гипсокартона. Самодельный мольберт каждый раз кусался, оставляя в коже занозы, посему Хенджин не трогал его лишний раз. Здесь рисовать было нечего. Из пейзажа – обтертая временем бетонная лестница, окружающие здания с решетчатыми балконами, ржавые перегородки вместо заборов, обрамляющие небольшие огороды под окнами хозяев. Грязные дети в такой же грязной одежде. Старушки в пестрых платьях. Иногда Хенджину казалось, будто бы их платья единственные, что имеют яркие цвета. Даже бутоны цветов и зелень выглядят потухшими, лишенными красок. В палитре у Хенджина только черный кусочек угля. Пейзаж – прямо в голове. А на мольберте – корявые линии, запутанные в клубок и не представляющие из себя ничего ассоциативного. Он рисовал одним глазом, когда как второй был погружен в вечную тьму. Повязка прикрывала отсутствие глазного яблока, старалась не напугать бегающих мимо детишек. Минхо наблюдал за ним в тени. Сощуренные глаза следили за каждым движением испачканных в угле пальцев. Изо рта извивался табачный дым, лениво выпускаемый наружу. Сигарета тлела в грубых пальцах вместе с мыслями под черепной коробкой. Минхо не понимал рисунки Хенджина, но грунтовал ему холсты и смастерил этот мольберт. Он носил этот мольберт сам лишь бы пальцы Хенджина оставались невредимы. «Забавно», — думал каждый раз Хенджин. Ведь Минхо и берег, и губил его. Холст шуршал, жестоко стирая уголь. Черная пыль осыпалась, оставляя на белом фоне грязные разводы. Четкие линии петляли, соединяясь в силуэт. Минхо знал, что Хенджин рисовал только Пустых, – людей, которые лишились человечности. Такие догневали свои дни в районе сабаку, где им и было место. Среди смерти и инстинктов. Минхо не понимал его увлеченность ими, пока не осознал, что Хенджин видел одного из них в своем отражении. Но было уже поздно что-то менять в их жизни. Хенджин ушел безвозвратно.