Одноглазое искусство

Хенджин больше не смеялся по мелочам. От него доносилась оглушающая тишина, будто бы он находился под прозрачным куполом, что не пропускал ни единого звука. И лишь испачканные углем пальцы шуршали по листам бумаги, оставляя отпечатки потерянной души. Пол гостиной усеялся рисунками. Бесчисленное количество образов Пустых побеждали Минхо, который боролся с ними изо дня в день. Он не успевал избавляться от них. Когда бумага закончилась, рисунки продолжили появляться на линолеуме, на столе и на стенах поверх других. Хенджин больше не ел и не спал, а Минхо не мог заставить его. Он поселился у столика в гостиной, проводя там и день, и ночь. Пальцы его отвлекались на выключенный телевизор, что одиноко стоял в углу. Выпуклый экран привлекал его чернеющий глаз и пустоту вместо второго глазного яблока. Минхо, иногда наблюдающий за ним, не мог понять, что Хенджин видел в выключенном экране. Хенджин приблизился к умиротворенному телевизору, касаясь его носом. На толстом стекле экрана появился маслянистый отпечаток от его кожи. Хенджин смотрел в него упор и видел нечто, что рисовало его воображение. Можно ли считать это галлюцинациями? Он не задумывался. Мысли покинули его голову, как и рассудок. А размышления больше не посещали. Он мертвенно существовал, пока его организм очищался от всего того, чем жил раньше. С бледных истерзанных губ потекла вязкая слюна, скопившаяся во рту. Пухлые губы на истощенном лице выглядели последним признаком уходящей жизни. Минхо наблюдал за ним с прихожей. Он собирался уходить, но с каждым мгновением склонялся передумать. Сгорбленный Хенджин убого смотрелся в объемной кофте, прикрывающей все его торчащие кости. В его случае вытянулась не одежда, а иссушилось само тело. Минхо хмуро провел взглядом сорвавшуюся с подбородка каплю слюны. Она беспомощно плюхнулась на колено Хенджина, впитавшись в ткань штанов. Минхо выжидал ответы. Что Хенджин там видел? И долго ли еще Хенджин будет так себя вести? Минхо не знал, что с ним происходит, но понимал, Хенджин постепенно становился Пустым. Он терял душу, охваченный пустотой. Оставался ли он для Минхо близким и важным человеком? Безусловно, Минхо все еще дорожил им. Он любил и позволял рисовать на мебели и полу. Он приносил Хенджину кусочки угля, когда они заканчивались. Он убирался после часов искусства. Он пытался заставить Хенджина поспать и поесть. Но оставался ли Хенджин человеком? Вопрос спорный. Загипнотизированный пустым экраном Хенджин приложил ко рту кусочек угля, что не выпускался из его руки ни на секунду. Нижняя губа с шелушениями от ранок окрасилась угольной пылью. Слюна смешалась в сереющую массу, оставляя разводы по подбородку. Хенджин попытался откусить, но слабая челюсть лишь немного раскрошила зубами кончик угля. Минхо скинул ботинки у порога и прошел к нему, с заботой выхватив уголь из тонких пальцев Хенджина. Он не сопротивлялся из-за слабости во всем теле. Он не произнес ни звука. Минхо тяжело выдохнул, Хенджин напоминал ему беспомощного старика, которого настиг маразм. Юноша слишком быстро постарел. Минхо подхватил худощавое тело на руки. Он всегда с легкостью поднимал Хенджина, но сейчас тот весил ощутимо мало. Минхо передумал окончательно, — он остался дома. Хенджин был истлевшей куклой в его руках. Пошевелиться не было сил. Даже, когда Минхо усадил его на полу в ванной и стал раздевать. Он безжизненно поддавался, позволяя Минхо сделать все самому. Снятая кофта открыла вид на позвонки. Хребет остро выпирал, обтянутый бледной кожей. Синяки на боках не проходили и расцветали лишь новыми оттенками. Хенджин сжался от сквозняка, прижав локти к телу. Ключицы образовали глубокие впадины. Он пустил по шее и плечам угольные пальцы, будто не верил, что это исхудавшее тело – его. Ребра колко впивались и в натянутую кожу, и во внутренности. Тело изнывалось от истощения. Следом Минхо избавил Хенджина и от штанов. Тазовые кости кричали, лишь подтверждая мучения тела. Острые колени туго натянули кожу, согнув ноги, и прижались к груди, гонимые холодом от кафеля. Хенджин сжался, подрагивая от озноба. Его голое тело скелетно тряслось, не в состоянии согреться от собственного тепла. Минхо набрал тазик горячей воды и усадил туда Хенджина. Жар вобрался в него, колко разгоняя озноб. В конечности вкололись мириады иголок, пустив обгладывающие мурашки по позвоночнику. На шее и плечах остались угольные отпечатки. В сумраке Минхо нашел над раковиной расческу, а затем уселся на закрытую крышку унитаза, расположив Хенджина между ног. Он распустил угольные пряди, принявшись бережно распутывать колтуны на голове Хенджина. Черные волосы сплетались с его грубыми пальцами, и Минхо вдруг понял. Хенджин рисовал то, что видел. Все это время он рисовал не Пустых, он рисовал себя. Себя он видел угольным: угольные пальцы и угольные волосы. Он изжегся душой и стал состоять из угля. Он творил искусство из себя. Он и был искусством. — Что же с тобой стало? — ласковый хрип шепотом вырвался изо рта Минхо. Понурившие плечи и выпирающие кости Хенджина мозолили глаза. Минхо устал от него. Устал, что Хенджину требовалось постоянное внимание. Устал, что не мог оставить Хенджина без присмотра надолго. Что же ты с ним сделал? Мог бы спросить Минхо сам себя, но Пустыми в его осознании становились без особых причин. Минхо не видел токсичную любовь, которой одаривал Хенджина. Минхо не видел первоисточник, после которого в Хенджине зародились изменения. Минхо был его любовью и его погибелью. Минхо собственноручно иссушил пион. В сознание Минхо вплелась мысль: «Пустые не могут жить». Пустые уже были мертвецами, которые изводили себя страданиями и умирали в агонии. Так ли умрет Хенджин? Минхо не был готов дать ему умирать в конвульсиях от истощения. А ведь Хенджин медленно, но верно, вел себя именно к этой цели.   Бережно расчесывая угольные пряди, Минхо нежно наблюдал за ним. Он рассматривал черты лица Хенджина, которые были видны с его ракурса. Он причесывал мелкие волосы у лба Хенджина, убирая их. Он прощался со своим мальчиком, с его прикрытыми веками, ресницами, родинкой под глазом и пухлыми губами. Он прощался с отголоском его смеха, что когда-то раздавался в этой квартире. Он прощался с лучшими воспоминаниями о прежнем Хенджине, о том, которого полюбил. Он прощался, ведь в следующее мгновение достал из кармана раскладной нож. Хенджин не издал ни звука, когда Минхо с особой любовью полоснул лезвием ножа по его горлу. Глотка наполнилась лаской Минхо, и Хенджин захрипел. Его угольные волосы стянули на затылке, когда как голова набухла от истошного пульса. Веки запорхали от того, что рот наполнился жгучей кровью. Пальцы Хенджина нащупали горячее горло. Они судорожно подрагивали, то ли радуясь скорой кончине, то ли умоляя прожить еще немного. Минхо наблюдал, как темная в сумерках кровь стекала по выпирающим ребрам, будто бы перебирая и пересчитывая их. Она стекала к паху и смешивалась с водой. Хенджин обмяк в его руках и напоминал Минхо зацветший цветок, что срезали сразу же, не дав распустить бутон в полной мере. Хенджину не суждено было стать художником, ведь эту роль занял Минхо. Минхо создал из него искусство и сотворил для него кровавый закат.

Конец