Я тебя никогда не забуду

***

      Миша никогда не мог даже мысли допустить, что есть что-то, способное раздавить его. Сломать, выпотрошив все чувства и эмоции. Чтобы вместо его холодного сердца осталась гниющая плоть, в которой ползают только голодные черви ненависти. Чтобы в один миг всё, чего он так долго добивался, вдруг потеряло всякий смысл. Чтобы от одной мысли, что придётся продолжать жить с этим чувством тошноты, ему становилось ненавистно всё живое..       Великая Отечественная Война сломала его. Она забрала всё, что у него было. Разрушив многие города до руин и кирпичей, Берлин не смел останавливаться. Каждая новая разруха, что когда-то называла городом, радовала Третий Рейх.       Миша читал доклады с сжатыми зубами, пытаясь сдержать ненависть и ярость за то, что кто-то посмел посягнуть на его русские земли, которые он уже столько лет называл домом. Немцы разрушили всё, к чему прикладывали руку. Они выдирали из Миши кости, пытаясь сломать сердце страны.       Миша не смел сдаваться. Он знал, какими усилиями Смоленск держал оборону, только чтобы его драгоценная Москва не страдала. Он знал, чего стоит Сталинграду стоять до последнего, только чтобы переломить ход войны.       И у Москвы просто не было никакого иного пути, кроме как встать с гордо поднятой головой и сражаться до последнего.       Но, конечно, самой главной причиной были слова его дорогого Санкт-Петербурга, ныне Ленинграда. Ещё до развала Российской Империи Миша обещал ему, что не предаст его. А в итоге предал, оставив на растерзание советам. И затем позволил охватить весь город в блокаду, выжимающую из бывшей столицы всю жизнь.       Берлин знал, на что давить. Он знал все слабые стороны Москвы, потому что видел собственными глазами, как Миша смотрел на прежнюю столицу. Глазами, полными любви и обожания. Словно, в мире нет ничего прекраснее, чем Санкт-Петербург.       И это было правда. Не было на свете города прекраснее.       Во времена Империи он впервые отдал кому-то всего себя без остатка. Но и эта эйфория счастья и любви не могла продолжаться долго. Миша не смог выдержать идей коммунизма, которые захватили страну. Он не смог выдержать. И прежние желания, стремления — всё это перестало быть важным для Москвы. Теперь на месте прежнего нежного и чуткого любовника был жестокий и властный, всегда подозревающий в предательстве Михаил Юрьевич Москвоский.       Убив царскую семью, Мише не было жаль. Он считал, что самое главное — это не допустить того, чтобы на земле остались ещё потомки Романовых. Россия достаточно натерпелась от ублюдков, ничего не понимающих и жаждущих власти. Народ не мог больше жить с петлёй на шее. И Миша тоже не мог.       В момент одобрения приказа вместо сожалений на ум пришла мысль, что Саша его возненавидит. Тогда эта мысль его сильно огорчила. Немыслимо было даже представить, что всегда пылкий и неравнодушный к нему Питер вдруг станет холодным и отрешённым, правратившись в вихрь ненависти и презрения к предателям Родины.       В день, когда его привезли в Москву, ставшую снова столицей, Саша был в повязке на глазах. На вопрос Миши, что с его глазами. Питер ответил:       — Надеюсь, что я больше тебя никогда не увижу. А если снова прозрею, то выколю себе глаза, лишь бы не видеть твоё предательское лицо.       Миша запомнил слова настолько чётко, что если бы его разбудили посреди ночи и спросили, что причинило ему самую сильную боль за всю его историю, он бы сказал эти слова. А затем выстрелом в висок убил бы спрашивающего.       Убивать оказалось легче, чем терпеть. Оказалось, что терпение Миши не безгранично, и для того, чтобы жить спокойно, ему требуется либо Питер, успокаивающий его, либо всегда заряженный пистолет под подушкой.       Когда хотелось ощутить тепло и заботу, Миша давил в себе эти чувства, заливая свой разум кровью. Он убивал порой без разборки и суда. Становилось неважно, в каком именно деле провинился человек. И провинился ли вообще. Важно было лишь то, что кто-то мог быть окружён бережным уходом и вниманием, а Миша просто спал в холодной постели, которая одиноко стояла в серой маленькой комнате. Почему Питер не мог простить его, приняв новую реальность? Неужели нужно было снова строить из себя не пойми кого?       Почему нельзя было просто обнять его, когда Мише так плохо? Когда его глаза слепнут от количества красного цвета на улицах Советского Союза. Красный перестал символизировать борьбу, социализм и коммунизм. Теперь он будто кричал о том, что страна утопала в крови и отмыться от неё невозможно.       По Мишиным рукам стекали капли крови Романовых, любимой и родной семьи Питера, невинных людей и буржуев. Москва пытался отмыть руки, натирая их до собственной крови, но так и не смог избавится от мерзких струек, стекающих с него. Где бы он ни ходил, везде оставался невидимый след, заметный только ему одному.       Миша сошёл бы с ума от этого ощущения, если бы не началась война. Так он едва не лишился рассудка от неё, позабыв о тысячах литрах пролитой напрасно крови.       Вместо этого на его шею накинули удавку, которая с каждым днём войны сжимала его горло. Но по настоящему он почувствовал её присутствие, когда пришло сообщение из Ленинграда, который отрезали от остального мира.       В тот день стало по-настоящему страшно. Слова, которые ему сказал Питер в их последнюю встречу, всё ещё горели пламенем в сердце Миши. Он не хотел, чтобы это было последнее, что он услышал от Саши.       Поэтому Миша сражался, не жалея ни себя, ни солдат. Он убивал всех, кто хоть как-то был причастен к Третьему Рейху. Без раскаяния он слушал мольбы о том, как вражеские солдаты раскаивались в содеянном. А затем приставлял холодный ствол к виску.       — За Ленинград, — шептал Миша, а потом раздавался выстрел.       И если бы то количество убитых им людей повлияло на блокаду, то она бы давно спала. Миша убивал сотни, тысячи и десятки тысяч раз. Без сожалений и стенаний совести. Знал, что чем больше убьёт, тем быстрее приблизит себя к голодному, тощему и ослабшему Ленинграду.       Вот только, несмотря на старания, Миша опоздал. Помимо убитых им, были ещё и другие. Те, кто видел, как он сходит с ума от одного упоминания Ленинграда. Они и нанесли решающий удар по Советскому Союзу.       Безумно улыбаясь, думая, что этот шаг будет означать безоговорочную победу, они собрали все свои силы и разрушили голодный и полупустой город. Ленинград почти продержался до подмоги.       Миша прибыл на безжизненные руины города. Некогда сияющий в своём богатстве и великолепии город был сер. Даже птицы не летали. Видимо, всех съели голодающие ленинградцы. На трясущихся ногах Миша бегал по всему городу, не зная покоя.       Он не мог вот так погибнуть, не сказав Мише ни слова. Он не мог сдаться. Ведь обещал же Москве.       В городе было настолько много истощённых голодом мертвых тел, что на поиски нужного потребовалось больше времени, чем Миша мог выдержать.       В какой-то момент, пока Миша бродил по набережной, ему на встречу вышла серая, измазанная в саже и крови кошка. Миша понял, что это Нева, только по голубым глазам.       Она не стала подходить к нему слишком близко, не стала просить ласки, которую требовала от него во времена Империи.       Она его боялась.       Нева пошла в сторону Мариинского театра, а Миша, как зачарованный, следовал за ней. Хромающая кошка еле переставляла ноги, заваливаясь на бок. Видимо, на неё тоже попали снаряды, сделав калекой.       Но все мысли о несчастной участи Невы испарились из Мишиной головы, как только он увидел груду камней, лежащих у театра. Нева легла у торчащей из под камней руки и стала вылизывать её.       Миша не смог удержать равновесие. Его колени предательски подогнулись, и он упал на холодный асфальт.       Дрожащими руками он стал по одному камню убирать с тела человека. Глаза застилали слёзы, поэтому он несколько раз уронил тяжёлые кирпичи себе на ноги.       — Саш, прошу. Надеюсь, это не ты, — шептал Миша, пытаясь успокоится.       Ответом ему была тишина.       Настолько громкая тишина, что казалось, что его уши лопнут, если сейчас кто-нибудь не скажет хоть слова.       Откапывая тело, он стёр себе ладони в кровь. И едва настало время убирать камни со сломанных ног, Миша замер. Его взгляд зацепился за лицо придавленного руинами театра человека.       Осколки от разбитых очков впились в раскрытые глаза и веки. На впалых щеках синели глубокие раны. Всё это походило на самую жестокую картину, нарисованную явно одним из ярых ненавистников Москвы.       Прежде Миша видел прекрасные серые глаза, похожие на небо перед грозой. Про такие глаза можно было писать стихи, и вдохновение бы никогда не заканчивалось. Они сияли, подобно луне в тёмном небе. А сейчас Миша видел остекленевшие равнодушные глаза. В его понимании это не могли быть одни те же глаза любимого человека.       Слёзы катились из глаз Москвы, перекрывая его взор на этот кошмар наяву.       Сухие губы Питера были приоткрыты. До сих пор можно было увидеть следы его укусов. Эту привычку Миша так и не смог из него вытравить в юности. Кто же знал, что Саша до самой смерти будет себя истязать?       Миша осторожно прикоснулся своими губами к сухим мёртвым губам в надежде вдохнуть в тело жизнь. Он уже не замечал, что Нева заснула рядом, словно тоже покинула его.       — Саш...       — Саш, очнись...       — Умоляю.       Миша готов был умолять до последнего. Он был готов отдать всё, лишь бы раны с засохшей кровью на лице Питера затянулись, а сам он встал живой. А затем он бы задушил Московского до смерти за то, что пришёл так поздно. Он бы наговорил ему всё, что о нём думает. Отомстил бы за убийство Романовых. Всё, что угодно.       Пожалуйста       Всё, что угодно       Только бы очнулся       Вторая рука Саши была придавлена большим камнем к груди. Наверняка, эта глыба сломала ему всю грудную клетку вместе с пальцами.       Миша собрал все свои силы, чтобы убрать в сторону тяжёлый камень. Сломанные пальцы, вдавленные в рваную кожу на груди, сжимались в кулак. Миша аккуратно разжал его, чтобы не разломать ладонь Питера до конца.       Из сжатых пальцев выпала небольшая фотография, испачканная в крови. Миша осторожно взял в руки ценный снимок. Его едва не вырвало, когда на ней он увидел их вместе.       Там Миша осторожно обнимал Сашу, глядя на него, как на божество, спустившееся с небес. В тот день они прогуливались по прекрасной Ливадии, и фотограф Романовых предложил сделать им фото. Саша смущённо кивнул, пытаясь придумать, как им так сделать снимок, чтобы вышло красиво.       Миша предложил просто встать напротив Чёрного моря и поцеловаться, но Саша возразил, сказав, что это неприлично. Мише пришлось согласиться просто постоять с ним рядом. Но в момент самого фото, вместо того, чтобы со всей серьёзностью смотреть в объектив, он направил свой взгляд на Питер со всей нежностью, на которую был способен. Вот так и получился этот снимок.       Фотограф предложил переснять, но Саша отказался, как только увидел снимок. Это поистине была самая прекрасная фотография, что он видел. Столько нежности во взгляде Москвы, приобнимающего его. Такое нельзя было разрывать и заменять на равнодушный вид.       И теперь этот несчастный снимок с кровавыми пятнами, впитавшимися в него, Миша держал в дрожащих руках. Не в силах смотреть больше на это фото, он повернул на оборотную сторону. Там было что-то написано. Что Москва не смог сразу понять из-за застилающих его взгляд слёз.       Но когда вытер глаза ладонями, испачкав лицо в Сашиной крови, смог разглядеть.       "Я тебя никогда не забуду,       Твой А.П.Романов"       Миша замер. А затем выронил из рук небольшую фотографию.       Саша хранил её сорок лет бережно и аккуратно. А Миша и забыл даже, что они когда-то делали общий снимок. Словно и не было той истории между ними. Будто двадцатый век не начинался с жарких объятий и поцелуев по всему телу.       Стало больно. Очень больно. Такой боли Миша давно не испытывал. Точнее, никогда. Казалось, что все его органы сначала скручиваются, а потом разрываются. Кровь течёт отовсюду, даже из глаз и ушей.       Мишу стошнило смесью воды и крови. Он умирал вместе с Ленинградом.       Осознание, что всё это время Саша бережно хранил и лелеял в себе любовь к нему, ломало его. Легче было вынести несколько таких войн, чем одну гибель родного Саши. Боль распространялась по всему телу, пока не поглотила его настолько, что Миша свалился без чувств, уткнувшись лбом в сломанную грудь Питера.       "Я тоже тебя никогда не забуду" — хотелось сказать, но у этих слов было отражение. В серых остекленевших глазах, Миша видел себя. И там он говорил: "Я тебя никогда не увижу".       Остатки разума утекали из него, оставляя на своём месте зияющую пустоту.       Миша погиб вместе с Ленинградом. Петроградом. И, наконец, Санкт-Петербургом. Его тело всё ещё жило своей жизнью, но теперь это была тень прежнего Михаила Московского. Без сердца и души, без культуры и памяти.       Санкт-Петербург умер, оставив за собой руины на земле русской.