в твоих волосах запуталась галактика андромеды

глава третья

Феликсу кажется, что он не бывал в своей квартире уже несколько тысячелетий. А прошло всего пять дней. Истоптанные стёртым асфальтом и больничным кафелем каблуки устало бренчат об пол, спадая со стоп и укладываясь на шершавый коврик под дверью. Пальто вешается вслепую, а джисоновский шарф так и не снимается с шеи — Феликс закутывается в него только сильнее. Перед глазами плывут собственные ладони, а печатные буквы на листах — подавно. Сливаются в размытые линии и отказываются открываться потаёным смыслом. Феликс не выпускает из рук драгоценные документы и плетётся в спальню, с трудом разбирая путь, но всё-таки находя запасную пару очков в прикроватной тумбе. Таблетки от головокружения оказались забытыми на все те дни, проведенные в чужом логове-убежище. Феликс растирает ладони и выкручивает на полную ручку мёрзлой батареи. В лицо ударяет резкий поток жара, но это только на руку. Он стягивает свитер, аккуратно укладывает его на кровать и оседает на пол, пригревая скукоженную спину. В конце концов добирается до папки, которую ему впихнул Чонин на обратном пути. Она пафосно кличет:

«Секретно. Случай на станции N1002 от 12 октября 2170 года».

Феликс выписывает код станции и дату в старую тетрадь. Затем спускается взглядом на следующую строчку.

«Хван Хёнджин, пилот шаттла “Вега-34M”; пострадавший».

Феликс прищуривается и раскрывает документ. На первых страницах красуется до единого слова и события знакомое досье. Хван Хёнджин, 2146/20/03, 24 земных года. Уроженец Южной Кореи, Сеул. Место фактического проживания: «Вега» с 2153 года. Специальность: пилот космического транспорта любого класса, механик. Образование: Система средних образовательных учреждений N01VEGA — 12 классов, филиалы «Южная Корея» (два класса средней школы экстерном) и Интернационал (десять классов); Международный Космический Центр Образования, филиал «Вега» — с отличием окончен основной подготовительный курс, получена специальность “инженер летательных аппаратов”. Феликс с тоской вспоминает, как Хёнджина упрямо отказывались брать в художественные секции в старших классах. Феликсу пришлось пару дней уговаривать Сынмина, чтобы тот подложил хвановские натюрморты в свое портфолио и показал приёмной комиссии. Это сработало, только вот приняли одного лишь Хёнджина… Феликс до сих пор удивляется, как Сынмин не держит на того обиду. Благо, потом Ким нашёл себя в работе над несоизмеримыми наноматериалами в филиале Центра. Примечания: инженер высшего класса с 2164 года. Участие в военно-исследовательских операциях: с 2167 года – участник спасательно-исследовательской экспедиции N018EAVEGA под руководством Бан Кристофер Чана (см. док. «00000341»), подготовительное обучение; с июля 2170 года – участник разведывательной операции N002SRSN0N под командованием Ли Феликса (см. док «00005610»), успешное прохождение подготовки и фактическое исполнение. Феликс сглатывает при виде недавнего задания в закодированном виде. Пазл складывается практически идеально. Из следующего разворота вылетает небольшая цветная голограмма. Горизонтально лежащая голова Хёнджина бесконечно прокручивается вокруг своей оси, позволяя осмотреть себя с любого угла обзора. Хвановские глаза плотно закрыты, а лицо походит на полумёртвое. — Перед больницей засняли, значит, — замечает Феликс и переворачивает лист. Светло-жёлтая бумага оказывается абсолютно пуста. Феликс округляет глаза от удивления. На одиннадцати следующих страницах отсутствуют любые записи, кроме вручную выведенных на полях дат. Они соответствуют каждому дню пребывания Хёнджина в лечебнице. В графе последнего — узорная кроваво-красная печать без каких-либо надписей. Из следующего разворота на колени сыпятся бесчисленные напечатанные фотографии. — Их ещё кто-то делает? — недоумевает Феликс и аккуратно смахивает всё на пол. Раскладывает кадры по паркету и не верит и без того подводящему зрению. На каждой фотографии — портреты Хёнджина с раскрытым левым глазом. Сначала веки распахнуты чужими пальцами в герметичных перчатках, а затем виднеется осознанный взгляд самого Хвана, стоящего в пустой комнате и ослепленного переизбытком света со всех сторон. Его левая глазница полностью поглощена иссиня-чёрной плазматической смесью. Феликс сжимает рот, с трудом глотая появившийся ком в горле. Некоторые фотографии безвозвратно смазаны. На них можно разглядеть лишь оскал белёсых зубов и озверевшее выражение фарфорового лица. Хёнджин здесь выглядит как зверь с убийственным бешенством. Даже его клыки кажутся увеличившимися в два раза, а волосы — намагниченными и вставшими предупреждающим дыбом. Феликс замечает вспышку сбоку от себя. На фоне батареи переливается новая голограмма: Хёнджина удерживают несколько медицинских сотрудников и пытаются скрутить его, а он одичавше выкрикивает что-то человеку, находящемуся за пределами объектива камеры. Феликс, приглядевшись, отмечает, что Хёнджин находится в сознании и вполне в трезвом уме: однако его губы подрагивают при каждом произнесенном слове, кожа местами краснеет румяным пламенем, а сам Хван истерически рыдает. Но слёзы вытекают только из правого глаза — из левого льётся инородная багровая субстанция, которую нельзя сравнить с обычной человеческой кровью из-за слишком глубокого оттенка. Когда изображение гаснет, Феликс молниеносно перелистывает оставшиеся листы, панически подрагивая худыми пальцами. Оставшиеся документы кишат фотоотчетами о состоянии больного глаза. Все дальнейшие записи зашифрованы неизвестными наборами латинских символов и цифр, а у Феликса даже сил не хватает это переписать: у него в глазах застой из солёной воды. Квартира наполняется бесконечными всхлипами и шуршанием бумаг. Из телефона вылетает небольшая светокопия видеосообщения из общего чата восьмерых — Феликс глядит на нее краем замыленного глаза. Сынмин бежит по яркой улице, дрожа камерой и зубами. Потом переводит фокус на толпу людей позади: несколько амбулаторных машин стоят рядом с его подъездом, а вокруг копошатся журналисты со вспышками камер, ослепляя безликих полицейских. — Всех жителей моего дома зачем-то эвакуировали, — Сынмин переключается на аудиотрансляцию с бегущими субтитрами. — Я успел собрать все доки и оборудование в рюкзак, но куда их деть — не знаю, думал насчет бара. Кто не спит? Следом сразу же написывает Чонин: «Я не сплю!» — и смайлик с поднятой рукой. — «Это случаем не Квона обнаружили?» «???» — присылает Чан. — Его ещё час назад увезли, — отвечает Сынмин. — Хотя… — секундно заминается, — когда я выходил из дома, меня начали спрашивать, мол, не знаю ли я каких-то особых подробностей… но откуда мне вообще что-то подробно про Квона знать? «Ясно….» — пишет Чонин. — «Надеюсь, что с Феликсом всё в порядке». «+», — многословит Чан. — А при чём здесь Феликс? — только спрашивает Сынмин, как его собеседники выходят из сети. — Эй? Куда вы все пропали? С губ Феликса слетает легчайший смешок. Сынмин ещё пару секунд маячит в объективе камеры и в конечном итоге обрывает связь. Квартира опустошается так же быстро, как пачка чипсов за просмотром кровавого месива в дешёвом триллере. Феликс снова убегает. Но теперь он несётся по задервенелому проспекту на крыльях своего широченного пальто и неустойчивой подошвы ботинок. Вдыхает в себя жизнь заново. Как минимум — пытается. Сынмин должен прогуливаться по соседней улице, потому что он вряд-ли в состоянии уйти куда-либо дальше со своим болезненным носом и безмерным чиханием — как грустное следствие хронического насморка. Феликс задумчиво сдувает с лица белый пух чёлки. И слишком резко сворачивает за угол, не задумываясь о своей скорости и габаритах: в итоге, чуть не встречается лбом с фонарным столбом, из-за чего драматично спотыкается от неожиданности. Надо же, и ноги умеют путаться. Сынмин еле не сдерживает улыбку. — Раз смешно, так посмейся! — горланит Феликс, пока его ладони безнадёжно разъезжаются по льду тротуара. — Как скажете, капитан, — хихикает Сынмин. И затыкается очередным взрывным чихом — в эту же секунду падает вслед за Феликсом. — Минни, ты тако-ой смешной, — глаза едва на лоб не лезут от ехидного счастья. Сынмин что-то обиженно тарахтит в два шерстяных шарфа и капюшон воздушного пуховика. С его волос сыпятся сугробы морозильных хлопьев. — И что мне делать? — Сынмин расползается по тротуару одеревенелой морской звёздочкой. — Что нам делать, — прямо поясняет Феликс. И не ловит даже на немного заинтересованный взгляд. Феликс кратко выругивается в намокшую ладонь, пока Сынмин лениво глядит вверх, в купол, утопая в крупицах пороши и россыпи унесенной документации. Феликс даже пытается добраться до кожи его запястья через несколько слоёв свитеров и водолазок. — Вот чем тебе мой пульс сдался? — Сынмин говорит явственным паром изо рта. — Теперь — ничем, — Феликс улыбается и привстаёт, не дожидаясь, когда Сынмин очухается. Потом тянет его за рукава пальто, потому что они на четверть длиннее облачённых конечностей. Сынмин устало поддаётся непрошеной помощи. — Зачем ты вздумал увязаться со мной на базу? — отрешенно шепчет Сынмин. Глазами метает в Феликса колкие снежинки: снова чует неладное. — Я… кое-что натворил, — Феликс изо всех сил старается зажать губами побеждённую улыбку. — Я уже понял, — Сынмин до Феликсова унижения не удивлён. В того словно жалом прилетает. — И ты мне в этом чуточку помог, — подкрадывается к плачевной кульминации. Сынмин раздражённо закатывает глаза. — Извини, — Феликс потерянно ухмыляется, нервозно пожимая плечами. Сынмин молча проходит мимо. Будто Феликс — застывшая во времени статуя, забытая всеми и даже главной площадью. — Если я пойду к остальным, то меня слишком быстро раскроют, — Феликс с обидой отмечает, что не поспевает за чужим шагом. А Сынмин даже не думает оборачиваться: непоколебимо идёт по тротуарному катку. Феликс отчаянно плетётся на своих непослушных каблуках за отдаляющимся холодным божеством. — Сынмин, Сынмин! Я же столько всего достал, ты даже не поинтересуешься? — Подозреваю, что это достал Чонин, а ты поработал курьером, — бубнит тот в шарф. — Хорошо-хорошо, признаю. А ты видел что-нибудь оттуда? — Нет. — И даже не хочешь взглянуть? — Феликс аккуратно дёргает за вымышленные ниточки своими вопросами. Молчание Веги подмораживает. Поначалу монотонные сутки с неисчерпаемыми комендантскими часами сильно настораживают, потому что они заставляют непривыкшее сердце биться в барабанных ритмах марша из-за необъятного мороза, влавствующего на станции, но потом все чувства исчезают: теряются в закоулках мертвых многоэтажных муравейников и сметаются осевшими коврами снежной пыли. — Ты мне сам всё сейчас и покажешь, — вдруг произносит Сынмин, поспешно разворачиваясь корпусом и шаря варежкой позади себя. В ушах — старый звон заржавевших подвесных колоколов. Они не принадлежат громоздкому храму для слёзного поклонения Всевышнему и не будят города в священные праздники — они лишь одиноким трезвоном оповещают о грешниках, желающих в миллионный раз спуститься в железный ад. Ещё и ещё. А ещё — он тёплый, зараза. Сынмин бесшумно скрывается за выцветшей дверью и сорванными плакатами увековеченных земных звёзд. Феликс пригласительно следует за ним — в запретное нутро орбитальной станции. В самое родное место на станции. Старинный клуб встречает распрастёртым и безответным жаром, лёгкой сыростью и синхронным дыханием с бархатного дивана. Дальние люстры предупредительно моргают, подготавливая к погружению во мрак. Минхо скучающе тыкает в телефон, пока на его груди ютится сопящее нечто — потухший Хан, безнадёжно провалившийся в сон. — Его снова кофеин сразил? — тихо спрашивает Сынмин, стряхивая с пальто остатки подтёкших ледников. — Два эспрессо, — машет «пис» в ответ, виляя по воздуху туда-сюда. Минхо протяжно зевает, откидывает телефон на спинку дивана и заламывает руки за головой. — Вы что пришли-то сюда? Время видели? — щурится. — А ты будто спать собирался, — елозит Сынмин и приземляется на высокий стул у бара. — Я — нет. Но я тут не один, — и невесомо хлопает по лопаткам Джисона. — Ага, конечно, — упрямо отрезает Сынмин. — Хана ядерной бомбой не разбудишь. — Ты так в этом уверен? — Минхо до жути неестественно кривит брови. Очередная бессмысленная перепалка или игра в «кто кого переязвит». Феликс мученически зевает, ногтём теребя уголки потертых бумажек. — Тогда попробуй разбудить его. Убедимся, — небрежно бросает со стойки Сынмин. — Только попробуй! — у Минхо глаза практически на лоб ползут. В клубной стратосфере витает родное напряжение, угрожая вспыхнуть ярким пламенем от любого малейшего огонька в округе. Благо, это лишь глупые поддразнивания, жуткая бессмыслица, словесные бои в целях убить свою скуку и… В обзор зрения случайно попадается Хан. Феликс тут же удивленно вспучивается: Джисон еле сдерживает смех за занавесом мастерски сыгранной сонной отключки. И всё так же покойно разлёживается на груди Минхо. А когда замечает застывшего Феликса — довольно подмигивает, весело подрагивая ресницами. И стратосфера всё-таки подрывается. Убийственной искрой оказывается Хан, доводя заряженные частицы в воздухе до такой степени, что после достижения запредельного значения напряжение вынуждено пасть, сгинуть в пропасть и спрятаться в прежнее укромное место. Смех Джисона — самое верное лекарство от любых недугов, название которого никогда не будет кривиться на смятом аптечном рецепте. Или заржавевший сказочный меч, способный сразить любого врага своим сокровенным оружием — например, притаившимся пылом, опасно тлеющим в ночи. Или каплей самого рационального безрассудства. — Глупыши-и, — смешливо тянет Хан и мягко проводит по шее Минхо. Тот сладко оттягивает свою голову, а спустя мгновение резко вздрагивает: Хан одаряет тончайшую кожу миниатюрным следом режущих коготков. Царапина наверняка будет алеть на белизне шейного покрова ещё несколько дней. Джисон самодовольно лыбится, а Минхо озадаченно сводит брови от неожиданной выходки. Хан ещё хлеще заливается смехом от вида ошарашенного лица над своей макушкой. — Это, — Минхо на миг заминается, — было неприятно, Дж… — но ему не суждено договорить. Джисон практически воздушно целует поврежденное место, эфирно подминая кожу неподвижной шеи своими раскаленными подушечками пальцев. Температура тела под ним, кажется, падает далеко не на пару незначительных градусов. — Хо, твои уши краснеют слишком быстро, — басят из глубин загробного мира. И это не хор дьявольских существ из преисподней, а всего лишь белобрысый Феликс, который растягивает свою довольную улыбку в замедленной геометрической прогрессии. Но он тоже чем-то похож на бесёнка. Или немногим на Сатану — Минхо не знает наверняка. Происходящее значит только одно. Минхо всё-таки жив. Он не умер. И он даже не во сне. — Божечки-кошечки, Хо! Да ты ж бледный, как труп! Которого секунду назад поймали на удочку в речке! — Хан начинает переживать и на этот раз паникующе пытается нащупать фалангами пульсирующую артерию. — Или ангел достал меня из адской лавы, — Минхо почти не шевелит мышцами лица и глупо глядит в потолок. — Боже, я сейчас блевану, — Сынмин наигранно зажимает локтем рот. Рвано и громко откашливается и высовывает язык «тошнотной» парочке, распластавшейся на прогнувшемся диване. Сначала и Минхо, и Хан удивленно таращатся то ли на представление, то ли на чужие предсмертные припадки, а потом Джисон взрывается всем необъятным диапазоном своего голоса. — Сынмо! — Хан захлебывается, задыхается, — не думал в театре выступать? У тебя бы отлично получилось отыгрывать полутрупов! Сынмин шикает и вновь закатывает глаза, медленно разворачиваясь на стуле к барному столику. Джисон пытается привести свое дыхание в порядок и не раздавить руками ребра лежащего под ним Минхо. — Кха-а, — наконец вырывается из Хана, — Ликс, ты там что-то приносил вроде. И глядит на пожелтевшую стопку бумаг под чужими ладошками. Феликс скрюченно хмурится. — Просто показывай, — кратко доносится от Минхо. — Я не знаю, стоит ли показывать это здесь, — и Феликс напряженно закусывает ноготь большого пальца. У Джисона подлетают брови, Минхо молниеносно сводит их к переносице, а Сынмин снова обнажает плоть глазниц. — Я боюсь спрашивать, что на этот раз, Ликс, — пугающе тихо произносит Хан. — «Абсолютно секретно» из самогó Центра, — тянет Сынмин и закидывает ногу на ногу. — Чего?! — Джисон реагирует неимоверно яро. Он настолько неожиданно убирает руки с грудины Минхо, что тот болезненно вскрикивает от придавленного бедра, на которое слишком внезапно переносится весь вес Хана. — Блин, прости, Хо! — и Джисон мигом слезает с изувеченного, одним движением перелетая на низкую спинку дивана. Он свешивает ноги и чуть подминает их под себя. Диван совсем не большой и стоит совершенно наоборот: так, что сидящим на крутящихся стульях практически не видно лежащих из-за литой спинки. Встал задом, да и отвернулся передом. Джисон впивается кричащими глазищами в Феликса: — Ликс, каким хреном ты вообще их раздобыл?! — Это Чонин раздобыл! — встревает Сынмин. — А?! Ещё лучше! А ему-то что в голову ударило?! — Сынмин и Чан, — быстро тычет Феликс. — Боже! Вы неисправимы, други! — и драматично падает обратно в подушки, изящно прикрывая лоб тыльной стороной ладони. — Говорит единственный человек из состава, который побывал на учёте, — сипло жалит Сынмин. — Но это ж было кошмарно давно! — возмущенно выкрикивает Хан. — Джи, ты меня такими темпами когда-нибудь раздавишь, — тихо говорит Минхо, тщетно придерживая вновь навалившееся тело. Хан в панике тушуется: — А-а-а! Хо, чёрт, извини! — и быстро перекатывается с Минхо и дивана на пол. Минхо лишь облегченно выдыхает. Его спокойствию не уступают только пожелтевшие постеры, которыми облеплены стены во многих местах. Пару лет назад покупка новых обоев обходилась слишком дорого, а тонкая паутина зацветшей плесени, которая каждое утро расползалась только сильнее, напористо указывала на скорое нашествие бóльшей гнили. Чонин пожертвовал частью своей скромной коллекции винтажной всячины с Земли, доставшейся ему от дяди, всего за ночь обклеив все стены изувеченной зимней сыростью хижины. Самый малый шаг против вечной зимы, который могла совершить холодеющая человеческая душа, так отчаянно пытающаяся сохранить последнее тепло. На то же утро Чонин снова слёг: ушёл из клуба не домой — сразу в Центр. А Джисон выплакал целое озеро, когда увидел вокруг себя разношёрстные забавные картинки, а не пугающую чернь, завладевшую родным гнёздышком. Потому что Хан — клубный домовой, который ещё со времен средней школы врос в каждую здешнюю щель паркета и трещину на потолке. А если он и ночует где-то вне ареала своего обитания, так только в квартире Минхо. В клубе теплее. Здесь подземные батареи и живая обстановка. — Ликс, ты же не попрешься вниз ради каких-то бумажонок? — Хан не теряет надежд на отсутствие безнадежной ситуации. — Джи, ты безнадежен, — зевает Минхо. Хан обиженно шикает и слабо бьет вытянувшегося кота по согнутому колену. — Но давайте и вправду обсудим это внизу… — вдруг несмело потягивает Феликс. — Это он, он безнадежен! — выкрикивает Хан, повиснув над Минхо. Тот лишь пожимает плечами. — Я с вами никуда не пойду, — ему даже не нужно расставлять акценты. Минхо выглядит слишком убедительным просто будучи. — Тебя никто и не позвал бы, трус, — зевает Сынмин. — С Сынмином точно никуда не пойду! — и Минхо резко приподнимается, впиваясь в оппонента острейшим прищуром. Клуб танцует на пороховой бочке. — Вы невыносимы, — Джисон встает с ветхого ковра и, обиженно зевая и потягиваясь, быстро скрывается под Чановской барной стойкой. Феликс устало закрывает глаза ладонью. Противостояние двух сверхразумов команды поистине бесконечно. Потому и немного богоподобно. Душа и мозг одного и того же направления Международного Космического Центра Образования, бывалые двигатели факультета биофизики и почтенные авторы нескольких статей Вселенского трактата: Минхо исповедовал миру божественную психологию, а Сынмин — противоречия смерти и чёрных дыр. Забавно, что все доктора наук ждали от них чего-то более «стоящего», нежели хлипкие гипотезы и текстовые мысли. Минхо и Сынмин стали единственными в своем поколении выпускниками Центра, которые удостоились почёта вписать пару своих слов в одну из важнейших книг человечества, а тут… такое. Потому всё человечество и постигло разочарование. Однако через пару месяцев биофизический дуэт презентовал проект, основанный на всех тех исследованиях, проведённых до этого. Сложнейшее устройство, способное управлять человеческими снами. Разработку очень быстро засекретили, а уста смертных в каждом углу шептали, что Минхо каждое утро поджаривает себе тосты с человеческой плотью на завтрак. И опять же — никто так и не обнаружил корни этих слухов. Но одно стало ясно точно: биофизический дуэт стал легендарным. А ещё — Минхо просто обожает говяжьи стейки средней прожарки. — Хо, а в твою лабораторию нельзя? — доносится звонче бренчания посуды. — Нет, — звучит тише, но этот голос сильнее в разы. Джисон почему-то не перечит. — Минхо, мы не задержимся там, обещаю, — молит Феликс. — Тем более тебя не было на низах, когда случилось… всё это. Минхо горько фыркает и тоже покидает лежанку. — Спасибо, Вселенная, за то, что не внесла в реестр экспедиционных жертв ни одного близнеца. Когда Минхо со слабой улыбкой и всей усталой грацией присаживается на стул и начинает волнисто постукивать пальцами по вычищенной поверхности стойки, Феликсу даже начинает казаться, что его предложения передислоцироваться приняты. Но все сахарные облака рассеиваются резким перехватом ценных бумаг. Минхо без зазрения совести выкрал и без того украденное. Феликс ошарашенно хлопает глазами, уставившись на выцветшие листы, ныне маячащие не в его собственных руках. Минхо неторопливо перелистывает медицинские заключения, облокотившись о громадный шифоньер на противоположном конце клубного пространства. — Минхо, ты сейчас сделал… что? — у Феликса дергается глаз. — То же, что ты делал полчаса назад в своей комнатушке перед тем, как найти Сынмина, — преспокойно произносит Минхо, словно листает детскую книжку с яркими картинками, а не практическую расчлененку своего коллеги. Все голографии Минхо быстро перелистывает. Джисон весело бренчит двумя бокалами и пушечно выстреливает пробкой доисторического шампанского. Феликс подскакивает на месте, тут же оказываясь под излучением довольной ухмылки Хана. Краем глаза замечает, что Минхо не двигается. У его зрачков судороги. — Хо? — Феликс настороженно щурится. Минхо застывает. В нынешних секундах, замедленном времени, затихшем клубе. В недвижимой Вселенной. Кажется, он даже не дышит. Жизнь подрагивает лишь в глазах и не очень уверенно властвует в ногах, не таких уж и послушных, как может показаться, — надувных и ватных, но всё же более-менее стойко идущих обратно к товарищам. Раскрытая папка прилетает ровно под нос удивлённому Джисону. Минхо даже не меняется в лице: Феликс видит наскальную скульптуру из безмятежной каменной материи. Бесчувственной, памятливой, навеки скорбящей. Минхо тыкает чуть ниже пустующих страниц — на ту багровую печать в честь последнего дня. Феликса тут же подкашивает. — Хо, а ты… ты вообще знаешь, что это? — вылетает из уст Хана. Печать безвозвратно плавится. Растекается толстыми артериями из впечатанного в бумагу сердца. Человекоподобного и сплющенного. — Было бы лучше, если бы мы знали, что с этим делать, — Минхо брезгливо жмурится. — Глупыш ты, Хо, — Джисон слегка приподнимает уголки губ. Минхо с тусклым непониманием посматривает на него, а тот покусывает губы. Несмело и задумчиво. В трауре. — Только не говорите мне, что вы его уже похоронили, — Феликс готов распластаться по полу замороженной тушкой для солёного бульона из слёз. — Его не похоронят, — Хан внимательно смотрит на перламутр кровавого сплава. — А вот нас... Можно ставить ставки в принципе. Думаю, в космос выкинут. Феликс мученически хватается за голову. Что-то смято шипит в сухие пряди на лице и роняет голову на стол. Джисон сочувственно поглядывает в сторону друга. Смотрит с такой тёплой искренностью, что у Минхо в желудке начинает искрить от подлинной девственности чужого эмоционального разума. И лишь на миг в глазах Хана виднеется что-то удивительное и на столько же удивляющее: кромки истинного страха, не свойственные парню совершенно. Алые блики выплясывают тоскливую чечётку дрожи на чужой роговице до ничтожности мимолётно, однако этого предостаточно, чтобы Минхо очертил себе в мозгу, подобно выведенным гипотезам в трактате, одну всеобъемлющую фразу:

Здесь явно что-то не так.

Сомнения рушатся, когда Джисон убегает, прижимая кровоточащие бумаги к самому сердцу. — Я утилизирую это всё так, чтобы про нас никто никогда не вспомнил, — уверенно тараторит Хан то в открывающийся люк, то в унесённые парой клубных метров лица. — Вам просто остается поверить мне. На слово. Минхо устало вздыхает. Очень устало. Ведь люк звонко захлопывается, торжественно твердя: «Ты чужд любви лишь потому, что слеп для правды и…» И Минхо развевает мысленные строки ещё одним металлическим хлопком. Глаза закатывает теперь Феликс. Из-за угла показывается рыжая макушка Сынмина. «…и веры тебе нет и никогда не будет».