в твоих волосах запуталась галактика андромеды

⠀

глава вторая

Просыпаешься, а вокруг тебя плывут стены.  Светло ли, темно в комнате — Тени безразлично. Она появляется внезапно, выползая из под одеял и простынь, а потом бесшумно крадётся по светло-серым обоям. Чанбин её не видит. Чан — тоже. Хан не хочет видеть, поэтому всегда зарывается в подушки. Или прячется в карамельных волосах Феликса.  А Феликсу некуда прятаться. Тень везде его найдёт. — Кто ты? — спросил он её, когда проснулся в полной темноте глубокой ночи, но Тень всё же оказалась чернее. Феликс в одной руке держал переносной светильник, а пальцами другой — щёлкающий включатель. Тень глядела с повешенного на тончайшей рамке тропического пейзажа.  — Ты меня знаешь, мы уже виделись, — она постукивала по стенам.  Феликс напряженно сглотнул зевок.  — Неопознанная станция… ты заморозила её пульт управления?  Тень захохотала в победном припадке. — А знаешь ли ты, что это была за станция? Или вас снова оставили в неведении? Даже после всего, что вам пришлось пережить? — Тень надела маску понимающей печали. Феликс с потаёной обидой прикусил губы. Им и вправду ничего не сказали, кроме совершенно не утешительных диагнозов из Центра. — Я не бываю не права! «Сириус» был замечательным. Но ледышка вышла из него намного удивительней, — от своего энтузиазма Тень распушилась и увеличилась в размерах, достав макушкой до самого потолка. А Феликс уронил челюсть вместе со светильником. — Чана позовёшь? — Тень снова перекатилась из стороны в сторону. — Трусишка. И исчезла. Уже три дня она не появляется. Да и сон Феликса тоже пропал. Комната, выделенная ему Бан Чаном, превратилась в архив отдела криминалистики за жалких два дня. На полу валялись бесчисленные карты звездных полушарий, справочники по физики и огромные астрономические тетради, когда-то исписанные собственноручно. И толстая записная книга, куда Феликс беспрестанно что-то записывал, на всю квартиру шурша переворачивающимися листами. В какой-то момент даже Чану стало страшно. Потому что Феликс начал не только забывать спать, но и соблюдать хоть какое-то расписание приема пищи. Часами сидел на подоконнике, переодически потирая глаза под очками, которые ему принёс Чанбин из на время оставленной квартиры, и неотрывно смотрел в космос за пределами окна и почти незаметного прозрачного купола.  В один вечер Чан не выдержал: переступил порог импровизированной обсерватории с большой тарелкой карри в руках. Феликс в очередной раз приклеился глазами к далеким звездам. — Ликс, я зайду? — нуль реакции. Чан вздыхает и ставит чашу на тумбу, предварительно сдвинув с неё бумаги. — Я тут тебе курочку принёс. — Крис, «Вега» же не была первой жилой орбитальной станцией. Она даже в числе первых не была, — внезапно произносит Феликс, не шевелясь. Чан нервно сглатывает от одного лишь упоминания его старого имени. В сугробах погребённого земного. — Первым был легендарный «Сириус», — Чан садится на кровать и смотрит в спину Феликса. — Но он пропал вместе со своей командой двадцать один год назад. Его так и не нашли. — Твой отец там был, — Феликс стягивает очки на лоб. — Был, — Чан нагибается, опираясь локтями о колени. — А что, если я скажу, что шестьдесят девять дней назад обошёл «Сириус» вдоль и поперёк? — Феликс стягивает резинку с хвоста и распускает пушные волосы. — Ты мне не поверишь. Но я тоже ей не верю. Позади слышится шум упавших на паркет томов квантовой физики — Чан внезапным рывком поднялся с кровати. — Но она всё равно не была права. «Сириус» так и не нашёлся, — Феликс вдруг поворачивается к Чану лицом, облокачиваясь щекой о подоконник. — Сириус — двойная звезда. Она обозналась. Феликс тихо посмеивается, весело теребя свои волосы. Потом встаёт, желая дойти до ароматной еды, но ноги своевольно подкашиваются, и, если бы не цепкие руки Чана, Феликс врубился бы своим очаровательным, но донельзя уставшим личиком в металлический косяк кровати.  — Прости, Крис, — Феликс трёт глаза и натягивает очки обратно. Чан мгновенно отмахивается. — Скажи, всё это… того стоило?  Феликс спрашивает аккуратно, глядя исподлобья и параллельно пожёвывая мягкую рисовую лапшу. Чан успокоительно кивает. — Мой отец говорил, что «Сириус» был проклят с самого начала. Это настораживало нас с мамой, но его было не остановить — как обычно, — теперь блюдо поедается и Чаном — палочки поочерёдно передаются из рук в руки. — Станция перестраивалась три раза, потому что в корпусах то и дело что-то случалось: они и рушились, и взрывались, потом отопительные системы перестали исправно работать, и пришлось менять практически всё оборудование. А перед вылетом с космодрома у одного из космонавтов начались судороги. Через пару минут он умер. Врачи установили, что это был тромб.  Феликс смотрит в одну точку на дне глубокой и ныне пустой тарелки и протяжно облизывает языком дёсна. Чан с интересом наблюдает за каждым движением Феликса, мечтая о богоподобном умении читать чужие мысли. — Система орбитальных станций была основана на самих звёздах, которые брались в качестве прототипов, — Феликс теребит ногтём отколотый край чаши. — «Вега», «Денеб» и «Альтаир» были запущены и спроектированы вместе, образуя собственный подкласс «летне-осеннего треугольника», который существует со Вселенной до сих пор. Потому что такова традиция.  — Ты хочешь сказать, что у «Сириуса» была копия? — спрашивает Чан. — Вроде того, но не совсем. Копия — это громко сказано. Должна была быть автономная подстанция. Скорее всего, мы с Хёнджином были именно там.  Чан сжимает веки и трёт переносицу, перенапряжённую количеством информации. — Спроси у него — вдруг он тебе ответит. — Я шестьдесят четыре дня пытался это сделать, Крис, но в коме даже не лунатят! — Феликс привстаёт, опираясь руками о тумбочку, и впивается в Чана вселенской обидой и тоской. — Он только и делает, что спрашивает, где ты — нам вообще ничего не говорит. Сходи к нему завтра в Центр, ему снова целый этаж выделили, — Чан смотрит себе в ладони, а потом бросает взгляд на Феликса. Феликс промахивается мимо кровати и падает на пол. Оседает и седеет. — И вы… ничего мне не сказали? — Феликс готов разрыдаться, а смотреть на него — что заживо разодрать себе душу. — Почему? Чан готов повесится на лампе, вкрученной в потолок. На своем чересчур длинном языке.  — Блять, и это ‘друзья’ называется. Феликс швыряет очки на кровать и опрокидывает рядом стоящую стопку бумажек.  — Почему… Чан, почему? Почему?! — Феликс срывается на болезненный вопль и поворачивается к Чану, вызывая в комнате вихрь исписанных листов. — Пиздец, ребятки, спасибо! Феликс за миллисекунду откапывает потрёпанный блокнот и накидывает на себя огромное шерстяное пальто.  Из квартиры Феликс сдувается циклонным торнадо. Чан ещё долго провожает молчанием исчезающие лестничные шаги за входной дверью. На макушку вдруг приземляется пожелтевший листок.  «Из 37 Близнецов, HD 50692, поступил ответный сигнал. 2101 год, 3 мая. Частый скрежет, длительность – двадцать пять секунд; предполагаемая мольба о помощи». «2057 год, 17 февраля — HD 50692 исчезла из созвездия Близнецов. Взрыв звёздного/планетарного тела не был зафиксирован».  Чан хмурится, застывая в полнейшей комнатной тишине. Потом бережно складывает потёртую бумажку и засовывает её во внутренний карман ветхого домашнего кардигана. Вздыхает осевшей на губах пылью. Кто знает, может, и звёздной?

***

Замерзающая орбитальная станция не милует ни одну жидкую субстанцию, попавшую в хватку её жгучего дыхания. Феликс пусть и мысленно жалеет свои опухшие глаза и закоченевшие от мороза ресницы, но не может прекратить свой рёв. Не хватает сил и желания. И весомой причины. В который раз он убеждается, что никто не относится к нему так же, как Хёнджин. И, чёрт, все же знали, насколько дорог он Феликсу. Насколько они дороги друг другу.  Радует только то, что Феликс всё-таки не взял с собой очки. Хорошо, что они ударились о мягкий матрац, а не встретились линзами с тротуарной плиткой.  Горящие окна ночного города проносятся мимо забытыми перелётными птицами. До боли знакомая больница, где больше двух месяцев лежал Хёнджин, мелькает и слишком быстро остаётся позади. Через пару перекрестков впереди наконец предстает он — гигантский научно-исследовательский Центр «Веги», которому когда-то позволили назваться в честь самого Эйнштейна. Свет бесчисленных этажей горит круглосуточно и круглогодично.  Единственное здание станции, которое слепит глаза каждую ночь, наплёвывая на любые ограничения и комендантские часы.  Перед Феликсом возвышаются широкие раздвижные двери, приветливо выпускающие из пасти Центра посетителей и научных работников. Если не знать, то можно легко попасться в эту ловушку — войти в двери выхода. Тогда не только не попадешь к нужному больному — не выйдешь из полицейского участка пятнадцать суток минимум.  Феликс зарывается заиндевелыми ладонями в колючие карманы. Отходит к стене жилого дома, в голове прокручивая варианты попадения в нутро Центра. Ребята бы могли помочь, но Феликс без малейшего понятия, где их может носить в такой поздний вечер.  Да и иметь с ними дело уже не хочется. Карман неожиданно загорается слепящей вспышкой телефона. Феликс закатывает глаза, но всё же через силу достаёт технику.  Чанни:                          Чонин сейчас в Центре, свяжись с ним. Проходит мед.обследование очередное. И лежит в привычном левом крыле — ты с Хёнджином уже пробирался туда вроде, да ведь??? Феликс готов рыдать с новой силой: Чан слишком хорошо читает его мысли. Пальцы оставляют на спасительном сообщении кроткое сердечко, а потом с молниеносной скоростью пролистывают вниз список контактов. Находят нужный и пару секунд клацают по экранной клавиатуре со скоростью света. Феликс закидывает смартфон обратно в карман и оттуда же выуживает помятую сигарету. Зажигалки у него нет — Джи сказал, что его запасы подошли к концу, а новой партии у него на руках пока что нет, — поэтому остаётся довольствоваться лишь терпким вкусом сухого табака на языке. Хёнджин не простит его за масштаб одолженных — совершенно не украденных! — пачек.  Лет двенадцать назад, когда их маленькая компания только образовалась, Чонин внезапно пропал. Сходил в школу, после уроков помог Хёнджину с домашним заданием по химии, съел в популярной лапшичной порцию обжигающего супа, которую Чан специально купил ему, и не дошёл до дома. Просто исчез, как исчезают маленькие дети, заблудшие в потаёные переулки самой гнильной части города. Какая же суматоха тогда была: Минхо с Чаном пять раз оббежали три огромных жилых квартала рядом со школой, Сынмин знатно поднял на уши весь учительский состав, Чанбин бесконечно трезвонил службам спасения в уличной телефонной будке, а Феликс с Хёнджином старательно и дотошно расспрашивали каждого встречного. Один лишь Хан заперся в пустой школьной библиотеке, решительно выпроводив оттуда своих друзей. Тихо взломал систему учительского компьютера и случайно обнаружил приложение, отслеживающее определенные действия обучающихся. Хотя искал обычный браузер. Джисон всего за полчаса вышел на след Чонина и в одиночку пробрался в медицинский корпус Центра. Переломал несколько вентиляционных труб и украл халат у главврача. И Чонина нашёл быстрее, чем взрослые поймали преступного беглеца.  Столько личных достижений Джисон никогда в жизни не получал, как в тот день! Пусть всё и обошлось ему двумя месяцами постановки на особый контроль со стороны Международного Космического Союза безопасности (домашний арест и временное заочное обучение проще говоря), однако количество выведанной информации покрывало любые последствия. Чан потом полтора часа безостановочно кричал на довольного Джисона, которого безрезультатно пытался спрятать за собой испуганный Чонин. Тот, кстати, попал тогда в Центр, потому что свалился в обморок прямо на пешеходном переходе главной улицы.  Феликс, развеселившись, хмыкает от волны воспоминаний и заворачивает в тёмную улочку рядом. Кирпичная облицовка сохранилась только в центральной части города, напоминая своим карминовым оттенком об ушедших планетарных годах. Феликсу вновь приходит уведомление, и, проверив телефон ещё раз, он одним прыжком долетает до выпирающего кирпичика под черепицей первого этажа.   Кладка, лежащая прямо у земли, с глухим гулом отодвигается и отъезжает за стену. Феликс приземляется не очень мягко и едва не теряет равновесие. Немаленькие каблуки его сапог почти усугубляют ситуацию.  — Прыгать разучился? — доносится знакомый голос из кромешной темноты. На свет выплывает знакомый щур лисьих глаз. — Я б тебя расцеловал, ей богу, — завороженно произносит Феликс. — Оставь это Хёнджину, — Чонин смеётся практически беззвучно. — У тебя есть десять минут. И сними этот гигантский плащ!  Феликс послушно кивает и ныряет вглубь подвального коридора. В тысячный раз жалеет, что не решился выкупить у Хана лишнюю пачку зажигалок или карманных коробков.  — Пойдём, — рука в длинном белоснежном халате сминает чужое запястье, таща вглубь. — А ты как, совсем без света идти собрался? — удивляется Феликс, не видя в проходе ничего, кроме яркой белизны медицинской одежды. — Ну да, — спокойно отвечает Чонин. — Вы в Центре практически не появляетесь, потому что надобности у вас такой нет, а я здесь живу, считай, Ликс. Я это здание знаю лучше, чем собственную однушку.  Феликсу нечего на это сказать. Чонину повезло во всем, кроме здоровья, которое критически часто подводит его ещё с самых юных лет. — Пропуск не показывай и представься мистером Квоном. Сосед Сынмо, Квон Джуён, — кратко поясняет Чонин, но замедлившийся шаг Феликса ставит его слова под сомнение. — Минни написал, что нашёл его тело этим вечером, поэтому в базе его свидетельства о смерти пока что нет. Инсульт в сорок три, представляешь? Феликс ошарашенно сглатывает, с трудом пропуская через уши услышанное.  — Представься и всё. Сейчас мы уже будем в самом Центре, поэтому повторно у тебя никто не запросит никаких данных. Если что, то я буду в ближайшей уборной, — и с улыбкой поворачивается к Феликсу. Чонина подсвечивают лучи тёплых ламп, просачивающиеся из-под высоких дверей конца коридора, поэтому худое лицо наконец-то можно разглядеть.  Двери с тихим скрипом запускают в подсобку, давая Феликсу пару напутствий чужими устами: — Это конфиденциальная аудиенция, потому что у Квона были какие-то там особые права, а выбить их у главврача — раз плюнуть. Камер нет, микрофонов тоже. Но ты всё равно, это, своё настоящее имя лишний раз постарайся не произносить и Хёнджину намекни. Феликс понявше кивает. — Ну, с Вселенной! — напоследок бросает Чонин, в очередной раз видоизменяя прижившееся «с Богом». Потому что не верит в то, что осталось лавировать по вьюжным тучам, даже не попытавшись помочь своим грешных детинам. — Спасибо, Нинни, — Феликс благодарно сжимает его руку. — Брось, — Чонин дарит ему ещё одну лисью ухмылку. — За временем следи и всё. Ему одобрительно кивают. Знакомая фигура с энтузиазмом покидает затемненное пространство с миллионами теней. Через пару минут Чонин тоже хлопает дверью.

***

— Мистер Квон. Личная аудиенция с Хван Хёнджином, — произносит робот в свой аппарат у гигантского монитора.  На пару секунд комнатой овладевает пугающая тишина, которую за миг разрушает утешительное «проходите». Перед Феликсом открываются двери. Тонны световых квантов в очередной раз ослепляют, отражаясь от незаметных стен, выкрашенных во всё тот же болезненный белый.  Больной сливается с окружающей средой полами светлого халата, однако его чернильные локоны дичайшим контрастом бьют в зрачки.  Рядом с захлопнутыми дверьми слышится закашливание. От короткого, но внушительно резкого рывка головой в далёкое лицо пациента врезаются отросшие локоны. Лаковые пряди покрывают все выпирающие шейные позвонки. В Феликса настороженно въедается прищуренный взгляд знакомых глаз. А если точнее — вселенская бездна радужки правого глаза и окклюдер из сложенного бинта на левом.  — Давно не виделись, Джинни, — с удивлением вырывается у Феликса, но в тот же миг он вытягивается будто по струнке. Со всей серьезностью произносит:  — Мистер Квон, рад знакомству.   — Смешно, — процеживает Хёнджин, с немалыми усилиями приподнимаясь с пола. Пошатывается, словно проткнутая неваляшка.  Феликс внезапно оступается и чуть не падает — опять же — из-за высокой платформы под зажившими мозолями пяток. — Ходить разучился? — обжигающе безразлично подстёгивает Хёнджин.  Феликс в искреннем недоумении наблюдает за своим напарником, удерживая в горле немой ком шока от невозможности узнать старого коллегу. И ещё более старого друга.   — Джинни, всё нормаль… — но так и не успевает договорить. В плечи вонзаются сильнейшей хваткой. А в шею впивается знакомая сухость волос и теплейшее дыхание, словно джисоновская зажигалка случайно уронила раскаленные огоньки на выцветшую кожу пальцев.  Но Хёнджин в сотни тысяч раз горячее. Отчаянно сжимает Феликса, всё сильнее и сильнее. Будто хочет запечатать его тело в своём собственном.  Словно Хёнджин — маленький ребёнок-потеряшка, такой несчастный, чуждый миру и напуганный до морально-уничтожительного детского ужаса. — Мне запретили плакать, Ликс, — еле слышно шепчет Хёнджин, дрожа в бледную кожу голосом, губами, душой. — Но я не знаю, как тут не рыдать. Я даже минуты не продержался. И Феликс наконец успокаивается: овивает излюбленную спину и кладет подбородок на перенапряженное плечо.  — Я не пришёл в шестьдесят пятый день, прости. — Да за что ты извиняешься вообще? — Феликс всем кожным покровом ощущает, как Хёнджин надрывается и всё-таки выливает из глазниц всю свою соль. — Чёрт, я заставил тебя страдать целых… шестьдесят пять дней. Я реально готов убиться, Ликс.  — Шестьдесят девять, — с улыбкой поправляет Феликс, укладываясь виском на мягкий хвановский затылок.  — Даже так?! — Хёнджин аж вскрикивает. — Теперь я даже если отдам тебе свою судьбу и тело, то буду чувствовать, что не расплатился.  — Перестань, Джинни, это не из-за тебя, — нежничает Феликс и прижимает голову Хёнджина ближе.  Заводящим спокойствием шепчет в ухо, полностью зарываясь губами в чёрные локоны: — Когда выходишь?  — Да хоть сейчас, — мгновенно загорается Хёнджин. — Чш-ш, — Феликс в миг тушит вспучившийся энтузиазм. — Что по камерам?  — Только камера, — лепечет в свитер Хёнджин. — Для звуков ничего нет. — Так и знал.  — Что-то не так? — Да я просто труп, считай. Буквально. Хёнджин отстраняется и выгибает бровь прямо перед ликсовским носом. — Квона больше нет, но в базе живых он ещё числится. Феликсу кажется, что Хёнджин сейчас взорвется ядерным снарядом — от абсурда всей ситуации. — Вы — повёрнутые на сотни орбит идиоты. Феликс кидается напыщенной котёночной улыбкой и величественно шагает к выходу. Стоит дверям раскрыться наполовину — комната мгновенно окрашивается в тёмно-кровавый цвет. Феликс вылетает из помещения револьверной пулей, сверкая лакированными каблуками под песнь механических сирен.  Хёнджин восхищённо усмехается, совершенно не внимая переполоху из громкоговорителей, и смахивает с щёк остатки слёз. Пальцы левой руки внезапно окрашиваются в переливающийся в алом свете чёрный. В зеркало, которое Хван достает из кармана, смотрят тёмные подтёки из-под скомканного бинта.  — Джинни дорыдался, — смеётся раздвоившаяся тень под ногами.