Сказ о спасении и разрушении

Боль. Невыносимая боль. Сколько прошло времени? Он сказать не может, но по ощущениям эта пытка длилась бесконечно. Что сейчас? День, ночь?.. Он потерялся во времени, в пространстве, в мыслях. Он потерял самого себя, раз молит о смерти, молит о том, чтобы это побыстрее закончилось. Но Бог не отзывается на молитвы. Тот лишь смотрит на его муки, готовясь заключить в свои объятия и подарить покой. Ему не было дано и пяти минут на передышку. Боль не прекращалась, жгло тело. Его убийца всё никак не может наиграться, наконец-то убить, закончить страдания. Всё это было только в радость для мучителя. За что ему всё это? Где он нагрешил? Но всё внезапно прекратилось. Исчез страх, исчезли муки, ведь в загробной жизни всего этого нет. Теперь были лишь покой и умиротворение, что останутся с ним навсегда. Только вот не в этой жизни. Последнее, что он увидел перед тем, как закрыл глаза навсегда — безумная улыбка, которую не забыть даже за вратами рая. Жаль лишь, что он никогда не узнает о том, почему всё это с ним произошло. Объяснения нет даже у Бога, который всё видит и слышит. Никто не может избежать смерти. Но его она настигла раньше.

***

Им всё-таки пришлось с этим столкнуться, как бы не хотелось отсрочить неминуемое. Вызов на убийство утром среды. Не просто на убийство, а именно на то самое. Акутагава, тяжело вздохнув, вышел из машины и, не дожидаясь напарника, двинулся к телу. Думать, почему именно Форд Уодсворт, не было смысла, ведь, насколько он успел выяснить, связи между местами особо не было. Неcильно загруженные улицы или рядом с давно заброшенными зданиями, в которых проходимость небольшая, по сравнению со всем остальным Нью-Йорком. Парень начал спускаться по небольшому склону, с которого легко можно было бы навернуться, особенно зимой, когда на земле тонкий слой снега. Но маньяк, к сожалению, не проложил дорогу прямиком к своей жертве из лепестков каких-нибудь роз, поэтому приходится осторожно, бочком, спускаться к заброшенному зданию. Накаджима сзади что-то бухтел про то, что никакой помощи в этом мире, но Рюноске не вслушивался, находясь где-то в своих мыслях. Парню было до безумия интересно это дело, но, будучи обычным патрульным, ему доступно было немногое, даже учитывая, что Накахара мог делиться какими-нибудь заметками. Сдать экзамен на детектива можно было бы через полтора года, но конкуренция слишком большая, а мест на эту должность намного меньше. Так что и не факт, что он быстренько станет детективом и будет сидеть в мягком кресле, раскрывая за пять минут дела. Если не сможет через полтора года, то придётся ждать ещё пару лет до следующего экзамена, что в его карьерные планы не входило. Акутагава ступил на тротуар и ясно увидел, в каком ужасающем состоянии находилось тело, лежавшее у каменной стены заброшенной военной базы. Сравнить тело можно было бы с мягкой игрушкой, у которой оторвались конечности, но мама, завидев слёзы на глазах ребенка, пошла и зашила. Это выглядело жутко отвратительно. Поджав губы, Рюноске остановился в паре шагов от трупа. Даже проверять не нужно было — жертва мертва, а убийцей является их маньяк. Худощавый мужчина, лет шестидесяти, остался в одном белье с необычным крестиком на шее. Тот был мёртв минимум часа два, так как уже были заметны трупные пятна, что шли со спины на бок. Подошедший напарник поравнялся рядом с ним, держа в руках сумку со всей мелочью, которая могла им сейчас понадобится. — Ему часов пять-шесть, если учитывать то, что в заключении суд.-меда говорилось о том, что жертвы умирали примерно в три часа ночи, — Акутагава повернулся к Ацуши, замечая, как резко у того изменилось выражение лица. Шок сменился ужасом. Накаджима крепче обычного сжал сумку, а после, резко вручив её напарнику, отошёл быстрым шагом в сторону и присел на корточки, наклонив голову. Поморщившись, Рюноске отвернулся, возвращая свой взор на труп. Картина малоприятная, но ещё меньше хотелось смотреть на блюющего напарника, да и работой пора было уже заняться. С чем-то похожим на панику Накаджимы можно было разобраться потом. — Это Шесть-Адам-Двадцать, по нашему адресу всё подтвердилось. Сообщите детективам и лично Накахаре. Ждём также судмедэксперта, криминалистов и скорую помощь, — парень убрал обратно рацию и надел синие перчатки из сумки, которую Ацуши так радостно ему вручил. Скинув её на землю, он присел, тяжело вздыхая. Теперь можно было получше рассмотреть тело, чем Акутагава и занялся. На самом деле — картина была страшной, и он даже представить себе не может, кем надо быть, чтобы сделать такое. Исходя из данных, которыми с ними поделился офицер Дазай, этот бедняга чувствовал всё это без возможности отключиться, как чем-то нестерильным и ржавым ему потихоньку отрезали конечности. Место разреза было кривым и будто надкусанным, но маньяк не был каннибалом. Жёлтая толстая нить соединяла части конечностей, но не полностью: между одной частью руки и другой оставалось небольшое пространство. Швы неровные, хотя странно, учитывая, что тот проделывает идеальную работу, если так можно сказать в адрес маньяка. Вероятно, тот делает это специально, ведь даже если бы тот не умел шить, то за столько лет точно можно было бы научиться. — Ну, документов тут точно нет... — мысли вслух, но их успевает подхватить наконец оклемавшийся напарник. — Они и не нужны, — в голосе послышалась хрипота. — Я знаю его, — на этих словах Акутагаве всё-таки пришлось повернуть голову к Ацуши. Вид у того был неважный, но оно и понятно: псих на свободе, его жертва перед ними в отвратительном состоянии, так труп-то ещё и знакомого оказался. Рюноске очень надеялся, что это не окажется кто-то из близких. — Отец Харрис... Священник, к которому меня водила мать, когда я не слушался, дабы он, цитирую: «Изгоняй из моего сыночка демонов». Ходили слухи, что он «любил» маленьких детей, но со мной он только читал проповеди три часа, пока я стоял коленями на чём-то остром. Акутагава никак не отреагировал на небольшую сцену откровения. Не время и не место. Да и что парень может на это сказать? Но вот информация по поводу слухов могла бы пригодиться детективам. Им вообще стоило бы поговорить с его напарником. И, учитывая, сколько лет ведётся это дело — может пригодиться абсолютно любая мелочь. Ацуши же присел по другую сторону тела и также надел перчатки, тяжело вздыхая. Прикусив губу, он осторожно, стараясь не тревожить тело, вытащил жёлтый стикер, что был исписан с двух сторон. — Тут не только смайлик...

***

Настроение не ахти, вот совсем. Ещё даже толком не проснувшись, парень уже был готов сорваться в участок и разнести половину отдела, а после заявиться к сержанту и устроить взбучку ему. Но время на тот момент было шесть утра, так что разносить оставалось только собственный мозг и думать, думать, думать. Устал ли он? Нет. Он заебался. Ни дня не проходит, чтобы Чуя не проклинал тот день, когда Мори Огай вышел на пенсию из-за проблем со здоровьем и передал ему дело смайлика. С того момента не изменилось почти ничего. Разве что спать он стал намного меньше, а про отпуск и вовсе думать забыл. За пять лет работы детективом один грёбаный отпуск в прошлом году. И то это только потому, что сержант заставил и пригрозил забрать дело, если Накахара не съездит куда-нибудь подальше от Нью-Йорка. Тот бы так не сделал, ведь знал, сколько сил и нервов за всё это время истратил детектив, но Чуя решил согласиться. Провожали его тогда чуть ли не всем участком, будто не в отпуск, а на войну. И сейчас, сидя в участке, он секунды считал до того момента, когда его вызовут. Достоевский сидел напротив в ноутбуке, занимаясь отчётом для прокурора по последнему делу. Рядом стояла кружка с надписью «FUCK OFF YOU FUCKING PEOPLE» и нарисованной крысой внизу, одетой в полицейскую фуражку и тёмные очки, как по всем законам фильмов про копов. Эту вещицу сам Накахара когда-то подарил напарнику, посчитав, что эта надпись будет идеально описывать его. Он тогда отдал за кружку с принтом около двадцати долларов и ночь, чтобы нарисовать эту крысу. Но Фёдор лишь выгнул бровь и спрятал кружку в ящике стола, не собираясь ею пользоваться. После этого, магическим образом, с кухни их отдела пропали все чашки Достоевского и тому всё-таки пришлось достать подаренную. На полу, рядом с ножкой стола, стоял большой горшок с фикусом, который Фёдор притащил с помойки. Он его заметил, когда им пришлось догонять подозреваемого по делу о пропаже девушки. Отдав его офицерам, Фёдор додумался вернуться и со всей своей брезгливостью взять цветок и проклясть бак с мусором и людей, а после заявиться с ним в машину. Накахара долго потом ещё смеялся после слов о том, как «невежи посмели, выбросили это золото». Чуя как-то спросил, зачем этот цветок ему, на что получил ответ с тирадой о том, что растения куда умнее и лучше людей. Вздохнув, Чуя поворачивается в кресле и осматривает просторное помещение, которое стало ему чуть-ли не вторым домом. Хотя, уже можно сказать «первым», потому что иногда он даже ночует здесь, отдавая всего себя работе. Многие столы сейчас пустуют, так как декабрь и январь - одни из худших месяцев в работе, поэтому коллеги уже с утра пораньше все в работе либо на вызовах, либо в допросной, либо у судьи, либо... можно продолжать до бесконечности. Праздники, а точнее море алкоголя, раскрывают в людях самые бесчеловечные качества, и праздничные дни для полиции, наоборот, сплошной кошмар. Можно привести уйму примеров, что может случиться и что по-любому случится. Но, к сожалению, и без праздников случилась на его голову бесчеловечная тварь, не дающая нормально спать и ему, и людям уже который год. Раздаётся звонок с рабочего телефона на столе, после чего Чуя резко поворачивается и вздыхает. Он настолько ушёл в мысли, что трель телефона звучала как сирена и призыв к немедленной эвакуации. Эвакуации от работы. Накахара поднимает трубку и слышит уставший голос сержанта Уильямса, сообщающий об очевидном. Парень лишь мычит в трубку, не произнося ни слова, и отключается, обращая взгляд на Фёдора. Тот никак не отреагировал, оставаясь безразличным. Если Накахара не сдерживал себя, активно показывая чувства по тому или иному вопросу, Достоевский, в принципе, очень редко проявлял эмоции по поводу дел, предпочитая оставлять всё внутри себя. Нельзя понять, что тот чувствует по поводу какого-нибудь очередного убийства или угона, из-за чего может казаться, что ему всё равно. Но Чуя за столько лет работы успел подметить для себя несколько не особо отличительных признаков, которые высказывают всё за самого напарника. К примеру, можно подметить, что Фёдор, когда нервничает, очень легонько и довольно незаметно трёт указательным пальцем поверхность стола. Иногда, из-за особо нервных дел, можно заметить немного погрызенные ногти. И многое другое. На самом деле, это банальная психология, которую он, как детектив, обязан знать. Но всё это происходит настолько незаметно, что без постоянного контакта и без особой цели заметить невозможно. И все эти детали показывали, что всё-таки напротив Накахары сидит не робот, а человек со своими помыслами и эмоциями. И сейчас Фёдор слегка согнул ладонь и поднялся с места с чуть большей резкостью, чем обычно, из-за чего можно было сказать со стопроцентной вероятностью, что напарник готов о стену побиться. — Надевай пальтишко своё и поехали, — сам Чуя хватает кожанку со спинки кресла и, надевая её на ходу, направляется к гаражу. Уже в машине, в которой играло радио, вещая о погоде на день, он немного расслабился. Обещали потепление и полный сход снега в течение двух недель, что не могло не радовать в обычный день. Ехали в тишине, ведь утром особо поговорить было не о чем. Да ещё и настроение не предвещало какой-то беседы. Остановившись рядом с полицейской машиной, напарники обменялись взглядами и уже только тогда вышли, направившись к огороженной территории. Надо же, они ещё и добрались быстрее всех, учитывая, что судмедэксперт обычно появляется раньше них. Накахара видит, как их замечает сначала Ацуши, а уже потом курящий Акутагава, после толчка напарника. Мило. Чуя кивает в знак приветствия и смотрит на тело. Всё то же самое. — Ну, что тут? — Достоевский, человек, который больше любит работать головой, чем языком трепаться и применять физическую нагрузку, отходит к трупу, дабы проверить, не пропустило ли чего молодое поколение. — Всё как обычно? Обратившийся в полицию не заявлялся? Напарники начали одновременно, но продолжил только Рюноске, честно заслуживший право отвечать. — Мужчины изначально не было. Я так понимаю, он издалека увидел, но побоялся подойти. Но это не всё... — вот тут-то Чуя и готов был впасть в ступор. За столько лет всё было абсолютно идентично, ничего нового, и сейчас офицер ему говорил про что-то ещё? Рюноске был абсолютно нормален и психически здоров, так что вряд ли тот стал бы врать или бредить. Рука Ацуши протягивает ему зиплок-пакет, который обычно используют для сбора улик, и парень нехотя смотрит, что же тут не так. От увиденного глаза были готовы разбежаться врассыпную, лишь бы не верить в протянутое. Неужели за столько лет маньяк наконец-то решил познакомить себя с миром? Ведь иначе объяснить то, что написано что-то ещё, кроме смайлика, нельзя. И у него есть только один год, чтобы выйти на личность маньяка. — Федь, сюда подойди! — но, несмотря на сказанное, Чуя сам поворачивается и подходит ближе. Внутри росла надежда и какая-то окрылённая радость. Достоевский хотел было уже уточнить, откуда такая радость на утреннем убийстве и что случилось, как замирает, не произнеся ни слова. Было видно невооруженным взглядом, что тот пребывал в некотором шоке, хоть и очень тщательно следил за тем, что было видно на его лице. Фёдор взял улику настолько аккуратно, будто она в любой момент может развалиться. — «Ибо смерть входит в наши окна, вторгается в чертоги наши, чтобы истребить детей с улицы, юношей — с площадей», — Достоевский ещё несколько раз перечитал строчки и обратился к Чуе. — Ветхий Завет. Написано перьевой ручкой, но вместо чернил - кровь. Слышались звуки подъезжающих машин: скорая, суд.-мед, ещё пара нарядов, но Накахара будто забыл про всё на свете. Он радовался внутри, как маленький ребёнок, и не имей он определённой репутации и имиджа, то начал бы прыгать от радости прямо тут. Это было неправильно: умер человек, а маньяк ещё на свободе. Но парень не мог не радоваться шансу, который дал сам маньяк. Достоевский не мог позволить себе радоваться на рабочем месте, как Чуя сейчас, поэтому решил заняться разъяснением молодому поколению что к чему, прежде чем те с недоумением на лице спросят. — Заметить изменение в поведении у серийника довольно легко. Обычно сам способ убийства не меняется. Но меняются небольшие детали. К примеру: порез глубже, чем обычно, даже на несколько миллиметров; более агрессивное нападение, чем раньше. По ранам почти всегда можно выяснить состояние убийцы в момент убийства, — Фёдор будто по учебнику читал и пытался разъяснить как малым детям не про убийства, а про строение заводной машинки. — Обычно поведение меняется в связи с личными проблемами, с ухудшением состояния психики, из-за алкогольного опьянения, хоть последнее и редко встречается у них. Они делают это неосознанно, — он поднимает зип-пакет в левой руке на уровень лица. — Но в нашем случае, — Достоевский выделяет последние слова и стучит пальцем правой руки по нему, — всё это не подходит. В нашем это сделано с определённой целью. Он хочет дать шанс себя поймать, слишком горд, чтобы просто сдаться. Убийца даёт нам надежду, проверяет силы, — его голос будто стал ещё холоднее. — И в будущем нас будут ждать новые «подсказки». Поэтому Чуя сейчас рад. Накахара на это заявление только цыкает. Радоваться действительно есть чему, хоть и в таких печальных обстоятельствах. Кивнув подошедшим специалистам и коллегам с участка в качестве приветствия, Чуя хотел было уже отдать указания, но был прерван слегка встревоженным голосом Ацуши. — Это ещё не всё, — он и так сегодня спокойно спать не будет, а тут ещё что-то. — Я знаю его, — на это заявление уже пришлось повернуться в сторону офицера. Краем глаза он заметил, что Достоевский сделал то же самое. — Отец Харрис... Священник. Я в детстве часто у него бывал, — было видно, что тому не особо комфортно сейчас общаться на эту тему, поэтому детектив спешит его прервать. — В участке после смены обсудим, — бывший подопечный на это только кивнул. — А сейчас напиши мне адрес церкви в сообщении. Дождавшись кивка Накаджимы, Чуя отходит в сторону и подзывает к себе напарника. Тот отдаёт зип-пакет обратно Акутагаве и подходит к нему. — Что думаешь? — Связь Накаджимы с жертвой является просто совпадением. Я уверен, — в таких делах никогда нельзя быть уверенным в чём-либо, но шанс, что это не совпадение и этим хотели что-то сказать, очень и очень мал, учитывая, что они были знакомы очень давно. — Согласен, — парень вздыхает. — Надо в церковь съездить, нет времени ждать экспертизы и опознания. Не думаю, что там наплыв Харрисов служит, — Чуя, конечно, не любит оставлять место преступления, пока хотя бы не увезут труп, но сегодня надо сделать исключение и проверить. — Ты за рулём. Отдав ключи, Накахара вновь подошёл к Ацуши. Рюноске отошёл к трупу, поэтому его он не стал отвлекать. — Прочешите местность. Отдай поручения Уиллу и Крис; вчетвером, думаю, быстро управитесь. На созвоне, если что. Поднимаясь к машине, Чуя параллельно открывает в телефоне список контактов и ищет давно забытый номер. Раз такой случай, то стоит забыть обиды прошлого и назначить встречу. Да и если честно сказать: им нужна помощь. Хлопнув дверью машины и сообщив адрес церкви, Чуя смотрит на выбранный контакт и пытается собраться с мыслями. Машина трогается с места, и парень смотрит в окно на грязные из-за слякоти улицы. В этом году зима была хорошей для их города, но после Рождества всё начало таять. Он с улыбкой вспоминает праздничные дни, когда совсем забыл про работу и гулял в снегопад. А соседи, добрые старики, пригласили к праздничному столу, зная, что парень часто весь в работе и одинок, из-за чего просто нет времени и желания на организацию праздника. Ёлку Накахара, конечно, поставил, купил подарки и посидел с коллегами, но праздники один не любит проводить. А мистер и миссис Диас приглашают его уже не первый год и на Рождество с Новым годом, и на дни рождения. А ещё у мистера Диас скоро юбилей, а Накахара так и не выбрал подарок. — Звонить-то будешь? — из потока мыслей его вырвал слегка нахмуренный голос Фёдора, который ненароком глянул в его телефон. — За дорогой кто смотрит, пока в чужие телефоны поглядываешь? — Мы на светофоре. Чуя смотрит вперед и видит, что они действительно уже далеко от места преступления. Позвонить и правда надо, но парень вместо этого думает о праздниках. Ему пора на отдых, голова уже не хочет сосредотачиваться на работе и возвращает его в зону комфорта. Сглотнув ком в горле, он нажимает на кнопку вызова, прикладывает к уху и с замиранием сердца слушает гудки. Захотелось немедленно открыть окно и выкинуть телефон, лишь бы не испытывать тревожность. А ведь ему уже скоро сорок, он первоклассный детектив, который держит в страхе чуть ли не весь участок, имеет связи и занимает определённую позицию в обществе. Гудки прекращаются, и Чуя уже думает, что вызов сбросился, но на той стороне звучит недовольное мычание. — Мори? — Накахара? — голос бывшего наставника был сонным, но будто оживился, поняв, кто позвонил. — Прошу прощения, что разбудил, но нам надо встретиться, — сердце колотилось так, будто сейчас он не на созвоне с тем, перед кем когда-то накосячил, а на перестрелке против автомата, тогда как у него полупустой магазин табельного. — Подъезжай до обеда, после у меня встреча, — и сбрасывает. Накахара вздыхает и прикрывает лицо рукой, пальцами протирает глаза. Не только позвонил спустя пять лет, так ещё и разбудил. Достоевский ничего не сказал, лишь взглянул на него. Можно догадаться, что тот так выказывает поддержку. На часах девять тридцать; в принципе, они должны успеть.

***

Церковь выглядела так, будто заброшена уже лет десять. Фильм ужасов снять можно было бы, бесплатная декорация. Они шли к ней, не надеясь на удачу, ведь действительно: кто в такое место ходить будет? Накахара далёк от религии, но был уверен, что так она выглядеть не должна. — Если церковь всё-таки открыта, то сейчас проходит утренняя служба. Желательно не мешать им. — Потерпят, — Чуя ни в коем случае не хотел задевать чувства верующих и уж тем более Фёдора, но у них тут маньяк жестоко убивает людей. Достоевский неодобрительно покачал головой и перекрестился перед входом в храм. Парень толкнул массивную дверь, и та со скрипом начала открываться. Зайдя в здание, они наткнулись не на служения, хор или каких-нибудь грешных душ, а на затхлый запах и полуразрушенное место. Накахара, скривившись и прикрыв нос рукой, прошел вперёд, осматриваясь. Под ногами хрустело битое стекло и обвалившийся цемент. Одна из колонн почти вся обвалилась, и удивительно то, что она ещё стоит. Тумбы повалены, а стены изрисованы граффити. И запах... Он был просто отвратителен. — Будто стухло что-то или сдох кто, — хотелось блевать. Второй вариант, конечно, нежелателен, но ощущения были именно такие. Было очевидно, что церковь уже давно прекратила работу, но пользуется популярностью у молодёжи, решившей потренировать свои навыки рисования. Фёдор включает фонарик и наводит на стены, читая написанное. Из-за грязных окон и пасмурной погоды света попадало мало, поэтому Чуя последовал примеру напарника и посветил на надписи. «DEATH» Слово «СМЕРТЬ» было написано повсюду и вызывало какую-то подсознательную тревогу. — Как только храм Божий посмели осквернить... — кто о чём, а Достоевский о своём. Чуя идёт дальше и светит вперёд, на алтарь в самом конце храма. Поднимает руку вверх и видит висящий над ним мешок. А вот это точно не само там появилось. — А в храмах Божьих должен висеть мешок? — Фёдор переводит взгляд туда, куда Накахара светит фонариком, и отрицательно мотает головой. — И я о том же. Парни подходят ближе, и вонь только начала усиливаться. У Чуи уже закралась мысль, что запах идёт именно из мешка. А вот что в нём, оставалось загадкой. Тухлое мясо или расчленённый труп... Жутко, на самом деле. Работая уже почти десять лет в полиции, и не такое привыкнешь видеть, но вот сковывающее чувство в животе никуда не делось. А рвотные позывы удаётся сдерживать уже давно, ведь сколько раз он уже бывал в квартирах, где трупу не один день или даже месяц, а морг стал чем-то вроде места отдыха. Ступени, ведущие на клирос , скрипели от шагов. Слышалось жужжание мух, и оставалось только надеяться на то, что это действительно тухлое мясо какой-нибудь коровы, которое давно достали из холодильника, а не человека. Во втором случае всё ещё больше затянется и к Мори они не успеют, да и не хочется ещё одной смерти. Сглотнув ком в горле, Чуя подходит ближе к алтарю, над которым и висел наполненный мешок. Напарник равняется с ним и светит на деревянную поверхность, на которой лежал пожелтевший обрывок бумаги. На нём виднелись печатные буквы, и Накахара узнаёт в написанном записку, как у сегодняшней жертвы. Они не ошиблись, раз решили сразу съездить сюда... Только вот планировалось поговорить с местными служителями, а не наткнуться на такое. — Вызывай патруль, пускай осмотрят тут всё, — пока Фёдор отходит, парень достаёт рабочий телефон и фотографирует мешок с запиской. Он обходит алтарь по кругу, ища ещё какие-нибудь зацепки. Это место вряд ли использовали для убийства; оно, скорее, являлось приманкой. Чуя присматривается к дереву и видит алые пятна, что впитались в дерево, и несколько капель. Капли примерно одного размера и ещё не успели впитаться, а значит... Присев на корточки, Накахара смотрит на низ мешка, с которого как раз и капало. Парень совершает ошибку, решив прикоснуться пальцем к нему. Верёвка слетает, и мешок, проехавшись по его лицу, с грохотом падает на пол. — Блять! — Накахара отлетает как ошпаренный, а сердце стучит как бешеное. Парня тошнит, и он зажмуривает глаза, сосредотачиваясь, лишь бы успокоиться. Он слышит шаги Фёдора, который как раз закончил разговор с диспетчером. — По статистике... — Да срать я хотел на твою статистику! Мне мешок с кровью и чьими-то останками по лицу зарядил! — Достоевский, привыкший к постоянной агрессии от напарника, лишь пожимает плечами и подходит к развязанному мешку. — Тут мёртвые крысы или мыши, — Чуя фукает и, придя в себя, подходит обратно. — Их четвертовали, вероятно. Содержимое мешка было просто отвратительным. Каша из органов, частей тела и крови. В качестве добавок — личинки и черви. Парень кривится и, не желая больше этого видеть без особой причины, отворачивается. И Достоевский, каким бы непробиваемым не был, поступает так же. — Мерзость. Накахара не может с ним не согласиться. Делать им тут больше нечего, что для них предназначалось они увидели, остальное — не их забота. Единственное — пришлось сфотографировать то месиво, а уже после выйти на улицу и наконец-то задышать нормально.

***

Передав место патрулю, они уехали с этого гнусного места. Достоевский был вновь за рулём, пока Чуя пытался понять, что им хотели сказать. Догадки были, но рано было их озвучивать, не пообщавшись с бывшим наставником и первым владельцем этого дела. Поэтому сейчас, в одиннадцатом часу, детективы стояли напротив калитки дома Мори Огая. Стояли и мялись как дети малые, что разбили окно в школе, и теперь отец должен вернуться с аудиенции с директором. Фёдор был, конечно, спокойнее, но было видно, как тому неудобно. Они оба самоуверенны, круты и уже давно на плаву, но перед Огаем они будто падают даже не на несколько ступеней назад, а в бездонную яму. Но парни действительно глубоко уважают его. Мори Огай был своеобразным наставником и детективом. Ему не нужно было большего, хотя тому все твердили идти ещё выше и становиться капитаном. Мужчина воевал в Афганистане, и это тоже дало свой след. Скверный и властный характер, собственные методики, которые Чуя до сих пор не может освоить. У него было тяжело учиться, но только благодаря Мори они являются лучшими в своём деле. И перед этим человеком они провинились... Время утекает, и чем больше они тут стоят, тем меньше времени будет на разговор. Но Достоевский делает всё за него и нажимает на звонок. Да, в этом плане напарник обладает большей решительностью. Проходит около двух минут, после чего слышатся шаги и шум отпирания калитки. Перед ними, собственной персоной, стоит Мори Огай. Почти не изменился с последней встречи, только пару седых волос прибавилось. А, ну, и... Протез правой ноги сменил свой цвет с серого на какой-то фиолетовый. — Добрый день, — напарник здоровается первым, Накахара уже следом. — Ну здравствуйте, охламоны. Проходите, — Мори развернулся и, не дожидаясь их, направился в дом. Чуя почти сразу спохватился и беглым шагом пошёл вслед за мужчиной. Они не раз оставались тут на ночь, допоздна разбирая дела. Тут даже их зубные щётки и несколько комплектов запасной одежды появились, настолько Огай их запрягал. От этого и пошла, наверное, привычка работать почти без выходных. В доме ничего не изменилось: всё та же гостиная со своим безумно неудобным и твёрдым диваном цвета хаки. Чуя в один момент не выдержал и предложил привезти свой, на что получил подзатыльник от Огая со словами: «на мягком мозг в задницу перейдёт, и вы совсем разленитесь». Фёдора тоже всё устраивало, поэтому поддержки не последовало. Стеклянный стол, синие, драные котом, занавески, книжная полка, которая содержит различные дела и суды по ним за последние тридцать лет. Даже атмосфера та же, хоть и чувства различаются. Будто сейчас вся их уставшая компания пришла после смены и собирается сесть за дела, которые не успели проработать в участке. Мори нальёт крепкий кофе, обязательно без молока и сахара, а после сядет на своё излюбленное кресло и начнёт руководить. — Чай и кофе не предлагаю. Сразу к делу. Что случилось? — Огай сел в кресло, глядя на них. Голос такой же, как и раньше. Интересно, простил ли он их? Детективы усаживаются на диван в том же порядке, в каком и сидели: Достоевский ближе к креслу, а Чуя — к книжной полке. — С чего вы взяли, что что-то... — Я не один год проработал детективом и не один год проработал с вами. Что там с нашим делом случилось? — Он выходит на связь, — Накахара решил взять роль оратора на себя, раз уж Фёдор не спешит вклиниваться. — С этого места поподробнее, — Огай будто внутреннее весь выпрямился. — Сегодня наткнулись на записку, написанную перьевой ручкой, а вместо чернил - кровь. Фёдор говорит, что текст из Ветхого Завета, — парень прерывается, давая Достоевскому процитировать текст. — Но так получилось, что жертвой стал священник, которого один из офицеров, — вы с ним незнакомы, — знал в детстве. Мы отмели вариант того, что связь между ними повлияла. Совпадение. Рабочий телефон из кармана благополучно переходит в руки. Чуя открывает галерею и продолжает: — Спросили адрес церкви, где тот работал и решили съездить, — Огай внимательно слушал и по-любому мысленно делал заметки, составляя целый план. — Там нас ждала разруха и та же самая записка, — Чуя показывает фото. — А ещё вот это, висящее сначала над алтарем, — от воспоминания того, что эта херня проехалась по лицу, Накахаре стало дурно, но фотографии приходится показать. — Ясно. Фёдор, твои мысли? Бывший наставник почти никогда не давал прямых ответов и подсказок, предпочитая, чтобы подопечные сами разобрались. Спрашивал всегда кого-то одного, не давая и слова вставить другому. — Это сделано, само собой, намеренно. После посещения церкви мне стало понятно больше. Если брать в расчёт то, что связь между офицером и священником вообще никакой роли не играет, то убийца не подозревал, что мы так быстро найдём его «подарок». Если смотреть на состояние мёртвых крыс и вонь, то можно сделать вывод, что они там около суток, а значит... Мужчина прерывает движением руки словарный поток и даёт слово Накахаре. Как же он уже отвык от таких манипуляций. — А значит, что маньяк знал, на кого нападать, и подготовил всё это заранее. Возможно, похитил раньше, но заявлений о пропаже человека примерно его возраста и телосложения не поступало. Предполагаю, что всё-таки он вёл слежку за ним. Вероятно, за другими жертвами тоже следил, ведь будь он неопытным, то вряд ли пошёл бы на такой риск. В гостиной воцаряется тишина, Мори какое-то время рассматривает их. Сложно сказать, в каком сейчас состоянии находится Огай. Доволен ли он ими? Или они сказали полнейший бред, и сейчас он отвесит им всем словесных, а возможно, и физических подзатыльников? — Вы постарели, конечно, — Накахара выгнул бровь и с удивлением взглянул на мужчину. Что это значит? Мори резко поднялся и встал перед ними, начиная разъяснять на пальцах. — Он пытается сказать вам, что абсолютно всё планирует. Если раньше мы могли лишь догадываться об этом, то сейчас... Этот так называемый «подарок» говорит о том, что ничего не происходит сумбурно. Вы думаете слишком сложно и строите какие-то запутанные пути, будто маньяк наш — сверхчеловек. С этим фактом вы уже можете горы свернуть, но почему-то мешкаете и строите теории. Нельзя быть уверенным в чём-то на сто процентов, тем более в таком деле. Но сейчас, если брать в расчёт его психологический портрет, это действительно так. Тирада обошлась даже без нецензурной лексики и слов о том, какие они ленивые и несмыслящие. Подобрел, что ли? Чуя никогда раньше не задумывался о том, какие теории строит. Но после услышанного захотелось пересмотреть весь свой подход. Может, действительно стоит смотреть на вещи проще? — Я дам вам номер и адрес одного психиатра, который специализируется на подобных делах. Сегодня и завтра он вас вряд ли проконсультирует, но на этой неделе точно, — Огай достаёт блокнот и ручку, чиркает номер с именем и протягивает им. — Позвоните ему через час где-нибудь, скажите, что от меня. А сейчас с глаз моих долой, охламоны. Последние слова были как пинок под зад, поэтому, ещё раз взглянув на гостиную, которая в прошлом, хоть и на время, но стала родной, они направились в коридор. Не прощались, так как парень уверен, что они ещё вернутся, и не благодарили, ведь Мори пошлёт их подальше и скажет: «Поймаете его, вот тогда и благодарите». Встреча прошла лучше, чем Чуя ожидал, но они точно ещё вернутся к прошлому... И тогда придётся напрямую поговорить, чего Накахара не особо хочет. Фёдор молчал, думая либо о сказанном, либо о чём-то своём. Неясно. Никаких комментариев до самой машины, ведь Огаю, может, и за сорок давно уже, но слух всё ещё хороший. — Заедем поесть? — Достоевский кивнул, и Чуя сел за руль.

***

Поручение... Чуть ли не целое дело от самого детектива Накахары. Мало понятно, в чём заключалась их работа и для чего они это делали, ведь детектив подробностей не сообщил ввиду занятости, но с поручением, по его мнению, они справились на ура. Нужно всего лишь было после смены заехать в небольшой туристический магазин, дабы побольше разведать о нём и подслушать разговоры продавцов. Несмотря на то, что уже был тёмный вечер, Нью-Йорк только просыпался. Горели вывески, фонари и гирлянды, повсюду играла музыка, которую за всю жизнь в этом городе получалось игнорировать. Двое полицейских, но в повседневной одежде, вышли из кирпичного здания с бурлящими головами, набитыми до отвала. Впрочем, дело оставалось за малым: нужно лишь вернуться в участок и сообщить всю информацию детективам. Пожалуй, лишь сам Акутагава придавал этому огромное значение, а для напарника будто не играли никакой роли, хоть тот и собирался как-то да работать под прикрытием. Ацуши, видимо решивший освободить голову, захотел продолжить их дневной разговор в машине: — А ты же у нас, оказывается, папочка! Сын-то тебя не боится? Хмурый целыми днями ходишь. Или это у вас семейное, и он тоже всё время с недовольной мордой? — в участке за целый день уже расползлись слухи о том, что он женат и есть ребёнок. Парень даже знает, откуда это всё пошло, и его до безумия бесила тупость людей, окружающих его. Вчера вместе с сестрой ему пришлось встречать его племянника, что прилетел от бывшего мужа из Лос-Анджелеса. И какой-то недоумок воспринял всё не так и поспешил рассказать всему миру, а Накаджиму эта ситуация конкретно забавляла, он вдохновился на год вперёд, и шутки просто сами по себе рождались, стоило ему только одним глазком взглянуть на него. Так напарник ему объяснил трепание нервов. — Слуша-а-ай! А познакомь меня с женой, мне же надо с кем-то обсуждать тебя и твой характер, — Рюноске всё старался держаться камнем, показывая себя как хладнокровного человека, которого вообще не колышут слухи о себе. Но напарник-то знает, где у того потайные места и как вывести напарника из себя. — Замолкни уже. Ты просто... — Акутагаве пришлось замолкнуть самому, ведь в него с Накаджимой врезалось что-то небольшое. А точнее кто-то. Ребёнок, на вид лет двенадцати, а рядом ещё человек пять. Похоже, это была небольшая группа подростков, так что пришлось отойти и собраться идти дальше, но не тут-то было. В их спину врезался громкий крик. — Да как вы посмели!? Да вы знаете, кто мой отец? Он работает в полиции! Вам обоим не жить! Пидорасня ебаная! — выкрикнул тот самый подросток, в которого врезался парень. Напарники обомлели, но уже через секунду были готовы кататься по земле от смеха, ведь, пожалуй, такая большая угроза и обзывательство было сказано очень тонким и писклявым голоском, который только-только начал ломаться с возрастом. Но вообще, стоило бы с этим разобраться. Всё-таки оскорбление простых прохожих, и надо бы было научить их, раз родители не смогли, что так делать нельзя. Да и хотелось бы познакомиться с его папой, который якобы работал в полиции. Так что Акутагава кивнул напарнику, намекая. — А вы знали, что так нельзя разговаривать со старшими? «Да и откуда вы знаете такие слова?» — с сарказмом спросил Рюноске. В какой-нибудь иной подобной ситуации он бы говорил куда грубее и яснее, но это были дети, которые своими нелепыми угрозами рассмешили его. — Именно. Если так хочешь, то мы можем пойти и познакомиться с твоим отцом, — уже более серьёзно сказал Ацуши, рукой залезая в карман, видимо, за значком. — Да ты что?! Совсем уже осмелел? — выскочил из группы уже другой подросток, который был побольше и постарше первого. После сказанного Накаджима не успел среагировать, как в его ногу последовал незамедлительный удар от мальчика. Это не так больно, но явно неприятно. Вместо прежнего действия полицейский схватился за ногу. Рюноске прыснул, но дальше играть в хорошего дяденьку уже не хотелось. Поэтому Акутагава достал свой значок из кармана, показывая его подрастающим хулиганам. — Знаете, что это? — ухмыльнувшись, он подкинул его и вновь схватил, глядя холодным взглядом на подростков. Вся компания сразу же задрожала, в особенности тот мальчик, который говорил про своего отца. Похоже, кто-то соврал, но ведь нельзя терять лицо перед своей компанией? — Ладно, идите! Но смотрите мне, ещё раз попадётесь мне и вам точно конец! — после слов своего лидера они сразу же развернулась в противоположную сторону подальше от неприятностей в виде копов и злого взгляда Рюноске. — Что за дети пошли... — прикрыв рот и скрывая зевок, парень убрал свой значок. На кой чёрт они оставили машину так далеко? — Не перелом хоть? — Акутагава хмыкнул. — Идём, — уже холоднее продолжил Рюноске, начиная идти в направлении машины. Дальше они уже шли молча. — Ну так что там ты говорил? — Накаджима прервал тишину, уже перестав держаться за ногу. Но напарник не ответил. — Так возмущён нынешним поколением? — Нет, ты разве не знаешь, что с изгоями в тюрьмах нельзя разговаривать, а то и сам им станешь? — саркастично ответил Рюноске, отвернув голову, скрывая лёгкую улыбку. Ацуши, судя по злому сопению, был готов убить отвернувшегося на месте и спрятать труп так далеко, что ни одна собака найти не сможет. В этой ситуации, по крайней мере он, да точно остался довольным. И будет, что рассказать детективу Накахаре. Всё же, через несколько минут Рюноске заговорил, и уже в более живой обстановке они дошли до его машины. Решили ехать на одной, ведь на двух будет не особо удобно. Ацуши, конечно, сопротивлялся тому, чтобы ехать на ней, и предлагал свою, но быстро смирился и сел на переднее пассажирское. И сейчас оставалось лишь высадить напарника на парковке участка и наконец-то поехать домой.