Застолье

Паникадило гордо возвышается над головами гостей и столами крупного зала, десятки свечей зажжены и полыхают ярким тёплым пламенем, пока гости холодного мира собираются на застолье. Их не так много, как можно было предположить, но это никого не смущало, и все с радостью пользовались возможностью скоротать вечер за бутылочкой крепкого вина или «огненной воды». Канделябры с многочисленными выступами так же освещали главный стол, полный разных яств и вкусностей, начиная от цыплёнка запечённого в соусе, простых нарезок и заканчивая сугубо традиционными блюдами из замороженной солёной рыбы или домашнего скота, кабанов и других существ. Среди всех этих красочных мясных блюд терялись редкие фрукты и овощи, привезённые с разных частей Тейвата. Повара беспробудно трудились, чтобы удивить своими умениями гостей и без сомнений они получат отдельный комплимент. Звон бутылок, бокалов, вилок и тарелок. Даже самые неразговорчивые Предвестники оттаивали на глазах в эту краткую встречу, используя возможность вести беседу с теми кого так давно не видели или не могли выловить из-за очередных заданий. И сама Арлекин, обычно хмурая и вечно всем недовольная, с небольшой ухмылкой позволяла подливать себе в бокал шампанское с рук Коломбины, что в свою очередь была непривычно оживлена и активна, уделяя внимание по возможности каждому из соратников. Аякс позволял себе наглость хватать куриную ножку прямо так, руками, направлять себе в рот, но это было такой мелочью, которую никто вовсе не замечал, как и то, что юноша был вновь потрёпан, а где-то виднелась порванная ткань с лёгкими ссадинами под ней. Тем временем светские беседы не умолкали. Уже потом рыжий мальчишка тоже поддастся им, с радостью обсуждая мелочи с заданий или стараясь договориться на какое-нибудь одолжение, с большей вероятностью о покупке нового снаряжения, ведь прошлое давно разломано в щепки. Пьеро вежливо болтает с Сандроне, оценивая её наряд и щедро одаривая комплиментами. Панталоне всё так же миролюбиво, подобно своему обыденному обличию, восседал за столом, только на сей раз перед ним не разложились разного качества и важности бумаги, а только лишь белоснежная тарелка с изящным узором на самой окраине, украшенная золотом, где была совсем небольшая порция салата с примесью прочих закусок. Банкир как всегда был грациозен и осторожен, что нельзя было не похвалить. Пульчинелла же недолго беседовал с Капитано, что точно так же предпочёл держаться на небольшим расстоянии от остальных, они ещё не озвучивали тост и не бились бокалами в доказательство общего «единства», что на самом деле представляло из себя перестраховку на случай, коль кто-нибудь пожелает освободить ещё одно место среди Предвестников, смешивая содержимое бокалов, обезопасив себя. – Где же наш дорогой Доктор? – Почти полюбовно звучит из уст маленького человека с большой властью, действительно делая иллюзию, что ему есть дело до пропащего гения. – Как знать. Господин Второй не любит эти сборища, отлично зная какое оно фальшивое. – Капитан как всегда был честен, озвучивая то, что молчаливо принимали остальные. Или возможно закрывали на то глаза, представляя общую иллюзию идеала, что могла бы быть где-нибудь в параллельной вселенной, когда истина была слишком проста. Типичное застолье, чтобы избежать собственных обязанностей, обсудить сплетни или будущие вести, чтобы сбросить их совершение на кого-нибудь другого. Незыблем был и распорядок застолья, ибо отсутствовал как таковой. В отличие от обычных событий, когда гости начинали съезжаться после шести или девяти вечера, некоторые приезжали к десяти или к полуночи, это собрание было точно в срок, и сходились на него соответственно так же. После приезда гостей, которых обязан был встречать хозяин или же ведущей торжества, коим являлся Пьеро, бал открывался торжественным полонезом, танцем-шествием, в котором должны были принять участие все приглашенные, даже если потом они весь вечер и всю ночь просиживали за карточными столами. И среди Предвестников едва ли находился тот, кто действительно желал плавно скользить по залу в изящных движениях с шагами. Коломбина как исключение, напевая свои мелодии, часто утаскивая Арлекино или же Сандроне, и никто из них не смел по настоящему давать сопротивление, поддаваясь обаянию милого ангела. Сложностью такого сбора можно было считать занятость господ и дам, когда их рассылали в разные части континента, под землю в шахты, иль наоборот, в самую высь гор к холоду и метелям. Потому любое торжество начиналось с приглашения. Приглашения на застолье не могли посылаться в день его исполнения – адресаты должны были получить их за три недели, и составить ответ – будут или нет, всего-навсего подвох заключался в отсутствии возможности действительно отказать, ведь хитрый и осмотрительный предводитель загодя учитывал чужие графики, задания и высвечивал свободные окна, без какой-либо совести занимая одно из них банкетом. Не было никаких распрей и споров, ярых восклицаний о том, что кто-то не желает тут быть, ведь всяко чужая компания и вкусности были лучше очередных бумаг, резни, когда можно побеседовать с коллегами и вспомнить некоторые старые долги, вопросы или просто отлынивать от работы. И только тот, кто действительно не желал присоединяться, просто не являлся на торжество. Остальные гости сочли бы такое хамством, точно так же не желая иногда присутствовать в зале, но всё же приходя и терпя, пока какой-то невежа смел пользоваться добровольным отказом, действительно не показывая собственную персону. Но, соответственно, не было и особо горящих желанием гостей, что действительно бы из раза в раз предлагали бы устроить званый ужин или бал по собственной инициативе. Всё это не стоило внимания, когда Пьеро и так, следуя своим каким-то правилам или задумкам каждые несколько месяцев самолично всё устраивал, уважая личные традиции с заморочками. Возможно ему нравилось это, как и зрелищный вид озлобленно дружелюбных коллег, что были вынуждены явиться, чтобы поддерживать нейтральные отношения между собой. – Я за ним схожу! – Отозвался рыжий юноша из-за стола, на удивление остальных, услышав тихий говор между старшими. Пожалуй, Аякс был тем из немногих, кто мог позволить себе беспардонно явиться в личные покои Второго Предвестника, никоим образом не предупреждая того заранее, чуть ли не выбивая и так открытую дверь с ноги, сразу же начиная свою веселую тираду. И соответствуя своему детскому образу, по пути вытирая жирный рот запястьем, юноша довольный поскакал прочь из зала. Сходить то за Доктором он сходит, но выйдет ли он таким же целым как обычно из его лаборатории или покоев? Остальные могли гадать и уповать на его везучесть, ведь сколько бы раз он не проворачивал такое невежество в сторону человека предпочитающего уединение с тишиной, всё время возвращался, из раза в раз. Мог ли Дотторе терпеть его в силу того какую пользу мог принести рыжий мальчишка или же из-за той силы, которой он обладал, вместе с шебутным характером. Впрочем, почти никто его отлучку не заметил, только лишь Капитан ещё долго смотрел в сторону громоздких тяжёлых дверей выхода. Его ноги хотели самолично сделать шаг, а потом ещё и ещё, дойти наконец до выхода и самостоятельно вытащить в свет учёного. Но возможно ещё не время. Большая фигура переступила с ноги на ногу тяжёлыми туфлями. * Приятный сумрак, что баюкал коридоры напоминающие настоящие лабиринты, и это были действительно они, никогда нельзя было сказать, куда ведёт та или иная дверь. Именно поэтому многочисленные муравьи так не любили эту часть, это крыло общего здания, штаба. Там где присутствовал сумрак, приятная глазу готика, пускай и временно, там присутствовали и подобающие им существа. Пускай это будет ворон за окном или какой-то непонятный шорох, всяко лучше чем пугающие фигуры теней, что шарахаются по углам подобно призракам бывших обитателей или бывших служащих Царице. А длинные коридоры заводили в тупики или конечным итогом являлся один и тот же кабинет. Весёлые проделки бледного дьявола, отнюдь без рогов, но с бледными, почти прозрачными на свету прядями, что отливали голубым, а очи были алыми как кровавое зарево. Пугающее зрелище, что пряталось в личном кабинете или, чаще всего, в лаборатории. Ведь это глубокое, прохладное, и самое главное, тихое место никто не смел тревожить – было слишком страшно совершать такой героический поступок. Но Одиннадцатый, о нет, этот юнец не боялся ни теней, ни тех, кто мог в них скрываться. Он спокойно, даже радостно плёлся по коридору, отлично зная дорогу к заветной двери, и будь то колесо фортуны или счастье глупости, проклятье лабиринта и страхов не действовали на него, обходя поодаль, позволяя рыжей бестии пройти куда душа его желает. Голубые безжизненные зеркальца в глазницах сверкают азартом и весельем, для него это не более чем лёгкая прогулка за соратником, но никак не путешествие в пыточную. Умное нутро и чутьё под фасадом глупца давно бурлит в этом теле, но вовсе не страшится, ведь даже у великих безумцев были свои манеры с правилами, и это очень уважалось со стороны бойца, что так любил мериться силами. Не каждый был достоин его молчаливого оценивания и согласования с тем, что противник действительно слишком силён. Так случалось только тогда, когда существо было приближено к божеству, адепту или являлось им. Довольно редкое зрелище, и в стороне от всех, юноша по своему выражал уважение к сильной персоне. Тяжёлые двери, намного мрачнее чем он помнил, намного темнее в сумраке наступающей ночи, пока за большими витражными окнами сгущались тучи, полностью закрывая собой необъятную луну. Селестия застилается ими где-то там тоже, далеко за облаками, подальше от глаз смертных. Но юное существо едва ли интересовало это любопытное событие, как и будущую бурю, от которой будет много жертв, унесённых жизней. Так тому и быть. Мерные шаги приближаются, а походка такая лёгкая, дружелюбная, позволил бы себе выразиться Аякс. С силой стучит по открытым дверям в противовес, явно оповещая о своём присутствии перед тем как ступить в объятия тьмы. Совсем временной. Проходя чуть дальше и попадая под яркий и приятный свет, голубоватый, что в свою очередь переходил в белоснежный. Вот что было интересно в этом личном холодном аду, его создатель и его творения. Сам же хозяин восседал к нему спиной, так далеко и так зловеще, под пристальным светом ламп работая над чем-то не слишком привлекательным, можно сказать противным. – Я захожу! – Восклицает Одиннадцатый и действительно свободно вторгается на чужую территорию, его не одаривают даже взглядом, продолжая увлечённо что-то перебирать за столом. Это не были бумаги. – Как не стыдно. Я не давал разрешения нарушать моё уединение. Не боишься в следующий раз лишиться кистей рук за такое, подобно тем счастливчикам, что тонут в местных прорубях и реках? – Отзывается человек за столом в белоснежном, идеально накрахмаленном, халате, так и не отвлекаясь. Рыжая овечка не может не заинтересоваться очередными безделушками старика, ведомый любопытством всё приближается. До тех пор пока не может оглядеть рабочее пространство. – Ты всегда ворчишь! Но сегодня особенно несговорчив. Мне это не нравится. – Всё в такой же ребяческой манере отвечает, и в тоне его слышится почти детский каприз. Глаза же бегают по столу, оглядывая какие-то совсем уж мелкие детали на окраинах столов, подле ламп, что оставались в тени, почти как выброшенные. Довольно интересное зрелище для того, кто обычно придерживался невероятного порядка. Разный материал, размер и применение, винтики, шурупы, проволока. Такие крохотные детали, отрезки. Действительно хлам, действительно старый и бесполезный. – Потому что я никогда не выказывал желания видеть кого-либо в своей лаборатории и мастерской! – Умеренно рявкает в ответ Второй Предвестник, и как доказательство своего действительно тяжкого настроения хлопает кулаком по столу рядом с тем проектом, что совершал в данный момент. По кисти прошёл импульс слабой боли, уходя всё дальше к пальцам и обратно в кисть, но чужое бледное лицо не морщится под маской, что одета так неряшливо. Так явно видно, что её надели второпях, видимо даже столь громкий стук не смог вывести создателя из его своеобразной медитации. Это не привлекает внимание Одиннадцатого, что впился взглядом в стол. «Старик…»,– Хочется сказать ему, но слова остаются только в разуме, когда он понимает, что в руках лаборанта не старые шестерёнки, винты или какая-нибудь железяка, что он так любил. Нет. Нет. Там был ребёнок, новорождённый и уже такой бледный, с фиолетовыми синяками. Да как он посмел?! – Какой Бездны ты творишь?! Ты избил младенца?! – кричит почти истерично, а сердце дёргается, вспоминая собственных младших братишек и сестёр. И он надвигается вперёд как скала, чтобы разглядеть этот ужас ближе и скорее всего нанести пару ударов по чужому лицу в маске. Кулаки сжимаются, и так до этого израненные, со сбитыми костяшками. Только Доктор успевает опередить его, выворчаиваясь из своего кресла быстрее, и идя точно так же в лоб, но избегая злых и кривых, смазанных ударов кулаками, захватывая рыжую голову в захват и обездвиживая юношу парой пинков. Иногда так к стати, что этот незрелый парень ходил в слишком малом количестве одежды. Была ли это привычка с бездны? Или же ему так понравилось в тёплом климате Ли Юэ? – Не говори о том, в чём не разбираешься. Мальчишка. Он мертворождённый, а то что ты видишь, является трупными пятнами, другие могут называть цианозом. Для особо тупых поясню. Красные тельца в крови оседают под гравитацией. – Бледные и на редкость жилистые руки учёного всё ещё держали вяло сопротивляющегося гостя, слишком недовольный, чтобы быть ещё более щедрым на длинные тирады из медицинских книг. – Всё? Твой детский мозг успокоился? Тогда говори зачем пришёл и проваливай. – Спрашивает на пробу, но отпускает только после двух лёгких хлопков по предплечью и активных кивков рыжей шевелюры. Что сделать с этим юношей… – Тц… Ты мог бы и предупредить… – Начинает Одиннадцатый. – Нет не мог и не стал бы. – Обрывает Второй. Это его территория, его уединённое место и по всем правилам он тут хозяин и самый главный. И в отличие от многих приходил к другим соратникам только при крайних обстоятельствах, всегда дожидаясь их разрешения на посещение кабинета или покоев. – Да не важно! – Вновь злится мальчишка. – Я хотел позвать тебя на застолье! Все уже собрались и только тебя нет. Я не знал, что ты так… занят… – Немного замявшись, взгляд бегает у пола, избегая прямого взора на стол, пока старший смирял юношу недовольным взглядом. Ради этого его прервали? – Уходи и не мешай работать. – Садится обратно за свой стол, оглядывая маленькое бледное тельце под светом белых ламп, вроде бы в небольшой потасовке они не задели экземпляр. Довольно редкий экземпляр, и даже не из его неудачных клонов. Ничего необычного в маленьком существе не было, но с таким подопытным было проще работать и трупное окоченение совсем никак не касалось его. Никак не развитые мышцы легко поддавались при любом нажиме. Ладонь растрясла металлический лоточек, где звонко зашумели щипцы, скальпели, ножницы, зажимы и подобные инструменты. Он ещё не успел начать. Перчатки одиноко лежали в стороне. Пока что вся его работа заключалась в осмотре тела, и только потом, после выявления всех деталей он бы начал вскрытие. Позади зашуршала подошва, низкие каблуки тихо стукнули пару раз. Любопытство брало своё и Одиннадцатый приблизился, всё ещё не решаясь смотреть на тельце, внимая инструментам и бледным длинным пальцам. Руки его неловко сцепились за спиной. – И всё же, не могу же я вернуться в зал без тебя! М… Тебе… Тебе обязательно вскрывать его или что ты хотел делать..? – В голосе почти слышится мольба. Глупый ребёнок. – Что, никогда не убивал детей? Или тебя так страшит увидеть внутренности? Они всё равно точно такие же, как и у тебя. Малец. Иди уже, иначе правда отрублю тебе кисти. – Пока что это была не прямая угроза, Второй всё так же был холоден, но следовал своим манерам и принципам, не прибегая к ненужному насилию или навязчивым прикосновениям. – Да причём тут это?! Выглядит ужасно, и ты мог бы посидеть с нами, попить шампанского или вина, а не резать трупы! Зачем тебе это вообще? – Последнее выражение звучит особенно вопрошающе, пока рыжее создание переступает с ноги на ногу и обходит кресло с другой стороны. Светлый загривок напрягается, когда за спиной начинают мельтешить и точно так же нутро успокаивается, когда навязчивое присутствие появляется у другого плеча. Главное, чтобы этот ребёнок оставался на виду. – Мне не в радость объяснять тебе все механизмы и принципы работы. Но есть такой термин, как СВДС, или синдром внезапной детской смерти, и так уж выходит, что многие из моих творений на стадии младенчества, с отличными показателями просто прекращали функционировать, и это едва ли можно объяснить. И у этого ребёнка тоже нет явных причин, что привели к смерти, он не обращался пуповиной, не было травм черепа или мозга, он совершенно здоров с медицинской точки зрения. Но он родился мертвым. Надеюсь я удовлетворил твоё любопытство, а теперь тебе пора уходить. Если так делаешь, можешь передать остальным, что я присоединюсь как закончу, всё равно вы любите задерживаться до глубокой ночи или раннего утра.– Мужчина нехотя поднимается с кресла с заметной тяжестью, а кожа выглядит действительно слишком бледно даже для его обычного состояния. Он не касается товарища по оружию, просто делая жест за его спиной, подобный тому, если бы он действительно хотел его приобнять, направляя к выходу и тенью следует за ним, провожая. – Да ладно! Ладно! Понял! Бурду свою опять творишь, так и мог бы сказать. Так и передам остальным, но обязательно приходи! У нас давно не было таких собраний! – На удивление охотно отзывается Чайлд, дёргая рукой на прощанье, имитируя прощание, или это была попытка помахать. Так или иначе его лицо выглядело довольным, даже радостным и он улыбался, почти вприпрыжку пропадая в тёмном коридоре. Значит Доктор смог правильно его спровадить, а там и сам уже забудет, что заходил в его лабораторию. И творец возвращается к своему слепку из глины, это было только начало пути. Его разум не особо горел желанием выявлять причину того, почему умирали его клоны и новорождённые дети, но это помогло бы избежать лишних, крайне дорогих потерь в финансах. Материалы были не из дешёвых. Действительно стоило бы появиться на банкете, совсем не надолго, скорее побаловать себя смертными вкусностями и договориться с Регратором о некоторой помощи, но не более. Светские беседы претили ему и портили аппетит. Пускай это и было его частой манерой вести диалог, иногда это заходило слишком далеко. Маска вновь покидает чужое лико, откладываясь в сторону, к тем многочисленным деталям, что алый взгляд смиряет с печалью и желанием. Желанием творить, закончить. Биологические существа никогда не тянули его к себе так же как бездушный металл. Механизмы делали только то, для чего ты их создал и они были так просты в своём понимании. В отличие от живых. И даже мертвых, ведь даже после смерти биологические процессы не заканчивались, брюхо раздувалось от разложения и гниения, могло вообще со временем разорваться и вывалить своё «творение», что зрело месяцами. Эта зловонная вонь, её нельзя забыть, как и сладостно приторный запах смерти, вишни, формалина и формальдегида. Удивительно, как люди сами себя обрамляют запахом смерти, используя столь схожую, природную добавку бензальдегид. Доктор мог отметить, что, пожалуй некоторым дамам действительно подошёл бы такой аромат, как символ их истинной натуры. Огненная бабочка вспыхнула в воспоминаниях. Губы поджались от напряжения. Материал тонких перчаток вновь покрывает ладони. Из трупа маленького человечка он мог легко сделать мумию, в отличие от взрослых тел, это затрачивало намного меньше усилий. Но можно было так же просто забальзамировать и используя вместительную банку, сделать очередное украшение для полок своего шкафа чуть в стороне. Плавающего младенца среди тех конечностей и голов, органов, так и не было. Тельце переворачивают на спину с бока, почти без единого напряжения распрямляя маленькие ручки, открывая грудную клетку. В данный момент им не нужно было беспокоиться о красоте мертвеца как это обычно происходит перед похоронами. Потому лезвие скальпеля скользит неровно, от самых ключиц и почти до паховой кости. Кровь разливается по сторонам совсем чуть-чуть, прямо в блюдце под тушкой. Светлая голова одобрительно качается, – повезло, что тело относительно свежее, ведь трупы не кровоточат. В данном случае совсем немного, а остальная часть плазмы и кровяных телец осели или скомкивались. * Лёгкий напев и свист слышится из тёмного коридора прежде чем вновь появляется Одиннадцатый, почти в припрыжку возвращаясь на своё место. Свет бьёт в светлые глаза, что уже успели привыкнуть к сумраку, те щурятся. В нос бьёт приятный аромат блюд, так и зазывая. Курица в медовом соусе ещё не успела остыть, как славно! И только собираясь откусить очередной кусок он обращает внимание на пару глаз, что направлены на него. Ждали отчёт по поводу его выхода за пределы зала и то, были ли успехи в этом прохождении к смерти. Юноша только облизывается, растягивая довольную улыбку лишь шире. Кажется толком он ничего не пропустил, и «веселье» только начиналось, а в рыжей голове уже мелькали мысли о том, что пожалуй, будь тут и другие агенты из их сплочения, то было бы в разы интереснее! Как так можно? Чем больше народу, тем интереснее, но каждый раз ему отвечали отрицательно. Меньше народу – больше кислороду. Особенно когда нужно было посекретничать или поговорить тет-а-тет, чтобы лишние уши подчинённых даже случайным образом не уловили что-то привлекающее их внимание, любопытство. И что повело бы за собой тяжёлые последствия. Пускай они и были большой «семьёй», но даже в семьях должны быть свои секреты и не каждый член из коллектива был обязан любить всех и вся, многие не скрывали то как недолюбливали кого-то из соратников. – О-ох! Он сказал, что скоро присоединится. У него там… важное дело. – Тарталья не стал уточнять, что это важное дело могло бы в очередной раз при неправильной трактовке навесить ещё больше ярлыков на их учёного. Мало было того, что кто-то пустил сплетню о том, что Дотторе ест младенцев или детей, так если это подкрепить словами о вскрытии юного тельца, сложно представить какого монстра люди вообразят себе и как это будут прикрывать. При одной мысли о журналюгах и газетах он фыркнул, вспоминая сколько неприятностей приносит «Паровая птица» из Фонтейна. Сплетни, сплетни и провокации, важно было ловить их на этом и толком не пускать на территорию Снежной, или же всегда контролировать их временные точки уже внутри, не позволяя спокойно уносить ноги, как он наблюдал это в Ли Юэ. – Я думаю не о чём переживать! – И вернулся от вредных мыслей о жёлтой прессе к вкусной трапезе, сразу же впиваясь зубами в мягкую плоть, довольно завывая. Капитано с Пьеро смерили эту картину недоверчивым взглядом, но наседать больше не стали, смягчая взор и отходя поодаль. Их бокалы встречаются, смешивая содержимое, совсем немного, больше с уважением к старым традициям, чем из настоящих опасений быть отравленными. – Он не придёт. – Отозвался Пьеро. – Без сомнений. – Вторил Капитан. * У ребёнка умершего в утробе в последние дни беременности, будут заметны ранние и весьма явные признаки разложения. Алый взгляд оценил изменения цвета кожи, если учитывать, что ребёнок был не из Сумеру или Пустыни, с приятным климатом, больше подходящим Инадзуме или Мондштадту, цвет становился розовато-коричневым. «Надо было запросить более детальный отчёт с фотографиями! Какая кожа была изначально и кто родители!», – нить голоса в голове обрывалась и вновь появлялась, комментируя ошибки и недочёты. Пальцы в перчатках перебирали между костяшками скальпель. По крайней мере голова больше не болела, а в сон клонило не так сильно. Соблазн дрёмы действительно стоил того, но время потраченное на эксперименты стоили дороже. Костью запястья, выше окончания перчаток, Второй протёр глаза, стараясь отпугнуть наваждение сонливости. Надо продолжать. Если ребёнок был мёртв на протяжении ещё большего времени, то это делает ситуацию ещё более лёгкой: например, череп мог треснуть и кости черепа наползли бы друг на друга. Но этого не наблюдалось, голова была целой и никаких провалов в тканях не было, сравнительно конечно в отношении мягких костей юного организма. Если же ребенок умер менее чем за день до родов либо же, как это часто бывает, во время появления на свет, то ни о каких признаках разложения даже заикаться не стоило. «Факторов слишком много, чтобы найти среди них одну чёткую причину смерти. Сдайся! Зря тратишь время!»,– шипит другой голос где-то за правым ухом. Разумеется это слышит только учёный, что продолжал копаться в мелких костях и мышцах. Прохлада помещения окутывала уставшего человека, и в то же время помогала поддерживать образец в хорошем состоянии, как минимум ещё пару часов. Общие правила сулили о том, что тело быстро становится холодным после смерти, в течение нескольких часов, но на деле оно могло оставаться теплым до 36 часов из-за остаточных обменных процессов. Пальцы в сгустках крови провели по маленькому сердцу, разрезая и его, оглядывая клапан, камеры и сосуды. Огорчение приходит тогда, когда собственное эго не желает признавать, что мужчина действительно навряд ли найдет искомую причину смерти. «А надо было лучше слушать лекции в академии и не вылетать оттуда со скоростью мухи!», – голос опять меняется, обдирая слух и задевая что-то внутри каменного разума. Возможно именно поэтому он и перешёл на железки. Они всегда молчат в этот момент. Этот прекрасный момент. Специальные ножницы зажимы раздвигают кожу чуть шире, оглядывая остальные органы, где не было никаких кровоизлияний, надрывов или потемнений, не считая только естественные реакции. Слишком сложно судить, когда перед тобой не свежий труп. Тело растягивают, руки вытягивают у головы, разглядывая и раздвигая уже мышцы груди и живота, заглядывая к пищевому тракту, желудку и лёгким. Изменение положения тельца является слишком лёгким делом, слишком непривычным. Будь это взрослый человек, скорее всего было бы сложно преодолеть окоченение и стальные мышцы. Всякие умники, ещё во времена его молодости, причитали, что «легко можно установить время смерти по мышечному окоченению», даже если на самом деле это было не так. Учёный предпочитал молчать в это время, не важно кто был перед ним, такой же начинающий студент, почти что будущий врач или какой-нибудь детектив, что расследует пропажу, убийство или ещё что. Очередное заблуждение на которое доктор хотел плевать с высоты смотровой башни хиличурла. Верно, что мышечное окоченение – один из наиболее заметных процессов, происходящих с организмом после смерти, однако оно так же зависит от множества факторов, и толку от него мало, особенно в определении времени смерти, ещё меньше чем от температуры тела. Многое зависит от окружающей температуры. Так у тела, лежащего где-нибудь на улице в холодную погоду, мышечное окоченение может не начаться и неделю спустя, хотя так же быстро может развиться в тепле морга или помещения. В светлой голове тут же всплыли мысли о том, что в снегах Снежной и Драконьего хребта, люди пожалуй бы оставались идеально свежими ещё долгие столетия, благодаря низким температурам. Если бы кто-нибудь попытался забрать оттуда трупы, они с большей вероятностью были бы в хорошей форме, будто и не лежали там десятки лет. Мужчина так же быстро уходит в раздумья, вставая подле стола, подпирая грудную клетку руками. Больной разум настигли думы, что у свою очередь просеивали архивы знаний и воспоминаний. Касательно других запутывающих факторов… Даже предсмертная физическая активность может внести свою лепту, в лице молочной кислоты, что вырабатывается в мышцах при физической нагрузке, от чего окоченение будет ускорено. Или же наличие жара, что так же ускоряет процесс. Смерть от электрического тока, молнии, за счёт стимуляции мышечных клеток. Смерть перед камином или в ванной с горячей водой? Тот же результат. Слишком много комплексных изменений влияющих на тело. «А ведь годами считалось, что окоченение начиналось с лица, как это чувствовал любой, кто пытался запоздало сделать искусственное дыхание. Теперь же известно, что оно развивается по всему телу единообразно. Просто более явно проявляется сначала в самых маленьких мышцах, а те главным образом расположены в основном в челюсти, вокруг глаз и на пальцах…»,– думал про себя Дотторе. Расфокусированный взгляд всё ещё стоит на металлическом подносе с тельцем, но едва ли сам человек акцентирует на том своё внимание. Тяжёлый выдох расходится тихом эхом по помещению. Руки в перчатках не зашивают обратно разрезанную кожу и мышцы, оставляя так, на показ. «Правильно! Брось это дело! Бестолочь.»,– рычит подсознание. Проще было принять это за какой-нибудь несчастный случай или возможно тромб закупоривший вену по пути в мозг, кровоизлияние в мозгу или ещё где, куда он не стал забираться. Всё, лишь бы больше не трогать это. Больные суставы заныли, когда тело поднялось с кресла, отходя к дальним шкафам, где покоились банки и склянки, забирая оттуда одну особенно большую и чуть больше половины заполненной жидкостью с резким спиртовым запахом. Сувенир на память, который он потом возможно продаст кому-нибудь из любителей подобного. И тело умещается туда, без особых манер и осторожности, закупоривая крышку и относя назад на тёмную полку. Так будет лучше. На секунду больной разум представил, что было бы, останься он на том даршане, если бы он стал лекарем или кем выше в должности. Люди бы приходили каждый день с проблемами, причём так иронично игнорируя сложные и уже неисправимые на тот момент, и обращаясь по всяким мелочам. Такие смешные, ничтожные люди. Ох если бы, если бы было массовое потопление, если бы целый корабль затонул и пришлось бы разбираться среди раздутых трупов кто где. Не хотелось размышлять какой шум и суматоху разводили бы родственники. Щёлк, щёлк, снимаются перчатки с холодных пальцев. Определённо, работать с людьми он не желал. Слишком эмоциональные, обеспокоенные и часто мешающие работать, со своими глупыми традициями и просьбами. Что же бы случилось с обычными людьми узнай они, что их дорогих мёртвых родственников разрезают, вытаскивают все их органы, мозги, обескровливают и потом сшивают назад, наводя марафет и очень хорошо маскируют следы? Наверняка многие бы начали истерить, что это такое и зачем, почему. Вредная, саркастичная ухмылка трогает его губы, перчатки летят в мусорный бак. Белоснежный халат снимается и отправляется в отдельную кучу вещей, что предстояло постирать помощникам. Антисептик распыляется на столе и протирается по всей рабочей поверхности, и не важно, что чисто технически сам экземпляр не касался металлической поверхности стола. Всё равно он был обязан протереть. Ради своего спокойствия в первую очередь, и для безопасности и гигиены, что было вторичным. Теперь уже плечи распрямились как и осанка, глаза оглядывают детали механизмов, что разбросаны по краям, их нужно было собрать и вновь приступить к делу. Со скучными или неприятными обязанностями он покончил, как бы ему этого не хотелось и теперь он мог приступить к любимому делу. Приятно коротать время за приятным занятием. Детали звенят, брынчат и царапают металл по которому скользят и катаются. Небольшие пластины умещаются в отдельную стопку, как и тонкая проволока, винтики, резинки. Это зрелище больше походило на взрослый и сложный конструктор без инструкции, но на самом деле последняя находилась в голове, как и чертёж, что был забыт в личных покоях, а идти было бы слишком время затратным действом, да и опасным, мало ли кто увидит и постарается опять утащить в свет канделябров. Лампы настраивают на более мелкую и точную работу, опуская под большим углом к столу. Второй Предвестник усаживается назад за рабочее место, доставая из ящиков ниже пинцет, отвёртки, плоскогубцы. Он и сам дивился, когда смотрел на столь мелкую работу, вспоминая, что пластины не были полыми, но в них было ровное вертикальное отверстие, что проходило через всю длину материала. Достаточно тонкое и незаметное, чтобы туда просочилась маленькая проволока, и при этом всё было достаточно аккуратно. Новый, небольшой, даже скорее личный проект требовал от него много внимания и терпения, но то больше походило на манию. После создания прекрасной механической бабочки для болванки, для воскрешения «чудесной Синьоры», ему стала интересна и эта сторона механики, инженерии. Вовсе не что-то громоздкое и великое, нет, наоборот, что шло в противовес автоматонам и огромным машинам смерти. Нечто маленькое, аккуратное и хрупкое на вид. На сей раз это был довольно банальный и простой цветок, лепестки которого могли распускаться и соединяться в центре, а стебель склоняться в разные стороны. С каждым представлением действия этого механизма он понимал, что это больше походит на детскую игрушку, когда ребёнок тянет за резинки или нитки и детали двигаются, имитируя живое существо. И сбор этой конструкции он начал со стебля, соединяя пластинки между собой маленькими винтиками, соединяя их внутри небольшими перекладинами, за которые позже и будет цепляться резинка, что уже начала обматывать начало, создавая натяжение, которое доктор постоянно перепроверял, убеждаясь, чтобы оно не было слишком сильным или маленьким, на конце, в самом низу, завязывая узел с большими хвостами, лишь бы было проще тянуть. И так подвижный механизм строится дальше, подобно суставам живого существа, но то поддерживало ровный строй внутренняя резинка, а вовсе не сухожилие или мышцы. Он дошёл до соцветия, где было уже заметно труднее, больше деталей и сложных моментов. Конструкция достаточно мелкая, но первым делом умелые руки возводят каналы, по которым будут бежать искусственные «сухожилия» цветка. Всего четыре, рядом с местами для крепежей первых начальных оснований листов, где имелась специальная головка на небольшой длине, чтобы можно было прикрепить прямо к соцветию подобно суставу бедра, что входит в лунку таза. Приятное занятие. Дальше сквозь два канала тянутся две резинки, и только в основании к ним будут крепиться остальные две, создавая таким образом эластичную паутину. Каждая из них уходит прямиком к лепестку, через те самые головы шарниров, где так же имелось отверстие и к верхушке первого сочленения листа. Так повторяется со всеми четырьмя «сухожилиями», а в самый центр на пробу примеряют три тычинки, что так же аккуратно вставляются в свои разъёмы. Так дальше продолжается кропотливая работа с оставшимися сочленениями листьев, у каждого было по четыре, включая тонкий кончик, где прятались узелки прикрытые красивым окончанием металла. Прошёл не один час, пока учёный не был доволен своей работой, подтягивая винты и перепроверяя натяжение внутри конструкции, начиная тянуть за окончание после стебля, глядя на то равномерно ли лепестки закрываются, и насколько плотно. На фоне приятного окончания работы у него болела спина, поясница и ягодицы, натёрлись новые мозоли на пальцах, ноги сводило лёгкой судорогой от долгого бездействия. Мужчина наконец позволил себе прилечь на стол, всё ещё вертя перед собой собственное творение, как ребёнок, который разглядывает очередную игрушку. И взгляд его был усталый и тёмный, при этом мерцающий чем-то интересным в глубине. Он думал, думал, очень много думал о том, стоило ли это его затраченного времени? Глаза на некоторое время немного закрылись. Он отлично помнил о том, что его ждали в зале на пиршестве, но сил и желания туда идти не было, и единственным стимулом являлись его собственные слова, а слово он своё держал. «Мелочь, а приятно, не правда ли?»,– мелькает опять в подсознании. Уже даже не раздражает, Второй просто игнорирует эти слова, не собираясь открывать глаза и выходить из полного мрака. Желание отдохнуть граничило с его нежеланием этого делать, и чувство того, будто бы он вовсе ничего не сделал, ничего значительного, а просто потратил много времени на хлам, добивало его. «Скучный занудный старик.» Он выдыхает чуть глубже чем требуется, когда в этот момент слышится тихий шелест открытой двери, колебание воздуха, но никакого скрипа петель. И чужих шагов вовсе не слышно, но Дотторе всё равно знал о визите и самой персоне, что всегда делала это столь тихо и незаметно, что даже ему пришлось приспособиться к этому, научиться слышать, чувствовать почти нутром чужое приближение. Ладонь плавно откладывает железный цветок в сторону, подбирая вместо этого маску и вновь натягивая её на лицо, бледное как у покойника. – Мне думалось вы уснули, Господин Второй Предвестник, и от того не явились на банкет. – Капитано бесшумно надвигается на собеседника подобно леднику, а ум анализировал чужое бездействие, медленные, можно сказать настороженные движения. И будь это кто-то другой на месте монстра, тот бы не заметил их вовсе, до такой уж степени были ловки руки умевшие обращаться как со смертоносными технологиями, так и с произведениями искусства и инженерии. – Всё может быть, всё может быть, мой дорогой соратник. – Отзывается оборачиваясь. На лице играла ухмылка, сам же учёный весело прокрутился в своём кресле. Ничто не могло указывать на его истинную усталость, трясущиеся руки двигались синхронно и уверенно, бледное лицо скрывала маска и голубоватое освещение, а про больную спину и подавно упоминать не стоит. Всё же Четвёртый не мог чувствовать его организм и все те химические реакции, что там проходили. Тонкая фигура вздрагивает, когда сделав только половину круга кресло внезапно останавливают, становясь аккурат перед ним. Их колени сталкиваются, не слишком сильно, но Дотторе чувствует чужой напор. Неужели его отсутствие так сильно разозлили его коллегу? Да быть такого не может, это слишком частое явление, чтобы вызывать хоть сколько-нибудь эмоций у этого существа бездны. Тем не менее когти цепляют острый нос маски, стягивая ту с лица, оставляя последнее без защиты и тени. Алые глаза щурятся от боли, что приходит с более сильным светом, который маска пропускала в меньшем количестве. – Выглядишь так будто бы неделю уже мёртв. – Это было истинное ворчание, за которым пряталось явное недовольство, возможно даже злость с яростью. Столь интригующий момент, что даже через неприятную боль от света учёный взглянул на существо, поднимая голову вверх. Казалось, что на него глядели снисходительно, если не брать в счёт тон голоса. Было бы слишком самонадеянно думать, что этот зоркий тип не заметит чужие, слишком яркие и заметные синяки под глазами, достаточно тёмные, чтобы их назвали бездной. А на бледном лице это выглядело ещё хуже. – Думаю это не более чем обман зрения под влиянием такого освещения. Вы уверены, что вам не примерещилось всё это?– Бледные губы расходятся в более дружелюбной улыбке, явно стараясь сделать атмосферу не такой раскалённой. Это не помогает. Массивная тень нависает над ним, облокачиваясь на подлокотники кресла, то в свою очередь жалобно скрипнуло. Оба понимали, что его легко могли сломать при желании и полноценной опоре. Но Капитан переводит чужое внимание с кресла на себя, ещё не угрожая, но давая понять, что теперь этой бледной поганке не отвертеться. «Старик попался! Попался!!»,– посмеиваются за затылком. – Всё может быть. Тогда что вы скажете о ваших же словах?– Настаивает монстр. – О каких именно? Я много говорю.– Очередная несерьёзная усмешка. – Ох, как вам будет угодно, я напомню вам о ваших же словах, если ваша память больше не справляется с такой нагрузкой.– Дотторе сделал серьёзное лицо, играть не получалось. Ему делали замечание, даже как старшему, указывали его косяки не стесняясь. Святая честность Капитана не губила его только в силу обстоятельств и уважения, сложных ситуаций и из-за его собственной мощности. – Начнём с того, что вы давали слово о посещении данного вечера и застолья. И как мне кажется ваша работа на сегодня уже закончена.– Невидимый взгляд колет в районе бледного лба, тыча фактом в лицо. Алые глаза уходят в сторону от бездонной тьмы чужой маски, а спина откидывается назад на спинку кресла, он принимает открытую позу, готовый выслушать лекцию. Это неизбежно. – Ваша наблюдательность поражает, но вы ошиблись, я освободился аккурат за секунду до вашего прихода.– Лыба на лице под маской откровенно выдаёт чужую ложь и отмазку, но тяжёлая башка всё равно кивает, считая это более менее приемлемым ответом. – Хорошо. Что на счёт угроз в сторону Одиннадцатого?– Тон меняется, становясь немного неприятнее, теряя некую человечность. Казалось, что тело и тень, что громоздко нависали над учёным стали ещё больше. Довольно зловещее начало. – Какие именно угрозы? По другому этого мальчишку и не успокоить, вы сами это отлично понимаете.– Доктор очень старался сдерживать собственное хихиканье, ведь по сути его угрозы были не более чем реалистично описанными операциями, которые можно проводить, и те лишь имели другое название. – Например распилить ему грудину, остановить сердце, вырезать сосуды из ног и пришить к сердцу, чтобы то лучше снабжало кровью его мозг. Звучит не слишком хорошо, вам не кажется?– Тяжёлая голова наклонилась чуть в бок, как любопытный кот он продолжал давить на доктора. Последний был благодарен, что между ними ещё оставалось расстояние и он мог дышать почти спокойно, продолжая улыбаться. Бледные губы треснули, от чего пульсирующая боль приводила разум в чувства. – Я лишь забочусь о его самочувствии, вдруг его сердечные сосуды закупорились и от того он так оглупел? То не более чем аортокоронарное шунтирование.– Настолько убедительная отмазка, что Четвёртый вновь не стал оспаривать чужие слова. Более детальные объяснения такого медицинского вмешательства он слышать тоже не желал, переходя на следующий упрёк. – Допустим. Что же об угрозах вскрыть его и прижечь сердце с разных сторон?– Коготь настукивал ритм о поверхность подлокотника. До тех пор пока бледная ладонь не накрывает чужую руку, прекращая этот слишком звонкий звук для уставшего мозга. Но ни единой эмоции раздражения, веселье и азарт всё ещё заполняли тёмные рубиновые глаза Второго Предвестника. – Ох, это? Мальчишка всё щебетал о том как быстро бьётся его сердце после приезда из Ли Юэ, вот я и подумал, что возможно у него аритмия. Те махинации не более чем радиочастотная абляция. Удивительно как этот китёнок вообще запоминает то, что я ему говорю, тогда, когда это не нужно.– Весёлое настроение перескакивало на ворчливость, но столь несерьёзную, что она не стоила внимания. На том Доктор поднимается, Капитано тут же отступает, освобождая пространство, но врач не останавливается, двигаясь к гиганту, чтобы повиснуть на нём в слабых объятиях. Редкая тактильность, которую он мог позволить себе только когда слишком сильно устал. По пути, всего несколько шагов, но его нужно было ловить из-за ослабших ног, где играли сплошные рационные помехи. Приятной тяжести руки легли на него сверху, прижимая ближе в таком же порыве нежности. Угловатая маска разглядывала чужую светлую шевелюру и бледность. Прохладная кожа же наслаждалась теплом тела солдата, что в снег, что в метель, всегда был подобен печке на ножках. Доктор иногда баловал себя подобным жестом, чтобы прогреть свои косточки после долгих ночей экспериментов и бессонницы. – Похоже не только у Одиннадцатого проблемы с сердцем.– Язвит Зандик в грудную клетку собеседника, чувствуя как та поднимается и так же мерно опускается, но сердце действительно бу́хает быстрее обычного. Его пальцы сцепляются позади крупной фигуры, кое-как хватая друг друга. Прижимается плотнее, ноги уже начали уставать. – Хмф, возможно вы правы.– Капитан не отрицает очевидного, но никто не пускается в подробности, даже язва обрывает свой монолог, лишь бы не перейти черту дозволенного. – Говорил ли этот мальчишка ещё что-нибудь?– Произносят наводящий вопрос, чтобы понять, как быстро этот сорванец треплет своим языком без костей то, что ему ненароком или специально удалось услышать. Тому, что учёный грозился отрезать ему запястья, научное и логичное объяснение найти было сложно, особенно в пользу здоровья юного организма. Не станет же Второй действительно рассказывать о том как опознают уже разбухшие трупы, когда плоть и лицо сгнили и из отличительных черт остаются только отпечатки пальцев, чей узор не изменяется даже когда кожа морщится или вздувается. – Вас так беспокоят другие угрозы, которые он растрепал?– Казалось Четвёртого это вовсе не беспокоит и всё что он предъявлял в таком порыве ранее, просто улетучилось. Подвальный учёный смог задобрить смертоносное существо объятиями и умиротворением самого момента. Зандик не стал отвечать, предпочтя просто постоять вот так, вплотную, когда его лопатки и спину пригревала чужая плоть. И они время от времени раскачивались, напоминая длинные колоски травы или пшена в поле, делая это так медленно и плавно. Господин учёный ощутил сонливость и усталость в полной их мере, только не мог себе позволить самолично разорвать эту идиллию, не хотел он быть так жесток к себе и к соратнику, что так же пригрелся, пускай и к холодному товарищу. Они помялись так с ноги на ногу ещё немного, существо бездны вдыхало чужой острый аромат из аптечных примесей, спирта для обработки, с небольшими нотками вишни и миндаля, довольно необычно, но ему нравилось. Довольно приятное дополнение к связи рук на талии. Мужчина же чуть ниже наслаждался запахом, почти сплошным следом того, что осталось от застолья. Аромат горящего воска, пряная нотка яств, свежая частичка от одежды, мята, мыло, Господин Четвёртый действительно собирался и был опрятен. То, что всем нравилось без исключения. Глубокий вдох. Нос, что так давно не ощущал свежий воздух наконец ощутил новые ароматы, освежил память и ощущения, так давно привыкнув к этому затхлому помещению, что спирт и формальдегид никак не пахли для него. Слишком быстро привык. Не дают уснуть крупные пальцы, не менее изящные от этого, с прекрасными перстами, цепями, что переходили в опасное украшение выдвинутое вперёд, подобно острым ноготкам, только из металла. Тревожный символ, принадлежащий только монстру бездны, и тем не менее последний хорошо их чувствовал и обходился крайне ловко, осторожно. Подушечки пальцев оглаживают светлую шевелюру, в конечном итоге приходя в движение, столь ласково перебирая небольшие пряди. – Теперь, когда дела позади, вы согласитесь пройти со мной в главный зал и позволите сопровождать вас весь вечер и ночь?– Острые кончики металла слегка почёсывали макушку, припоминая, что это вызывало только положительную реакцию. Капитан с радостью бы признался, что там, в свете канделябров ему непривычно без хмурого и бледного силуэта рядом, без этого саркастичного сопровождения, столь умного и любознательного. Он так же наслаждался этим открытым моментом, когда образ слезал с доктора словно грим с мима. – Если после празднеств вы согласитесь заглянуть ко мне вновь.– Ехидная ухмылка возрождается на бледных губах, а ладонь спадает чуть ниже, аккурат на таз, слишком откровенно и прямолинейно делая намёк. Соскучились обе персоны. А предлагать столь длительное развлечение в данный момент было бесполезно, существо добьётся от него сначала исполнения прежних слов и обещаний, иначе, непреклонность не преодолеть. – Как пожелаете.– Вкрадчиво шипит поверх, никак не дёргаясь и не двигаясь. – Неужели?– Вопрошает, утягивая длань обратно на позвонки собственными коготками. – Если вы согласитесь подарить мне один танец.– Серьёзно произносит тьма из-за маски, а Доктор не знает, воспринимать ли это как слишком значимую шутку или отнестись к этому как к внушительной угрозе собственного покоя и целостности ног. – Как жаль я плох в танцах.– Оправдывается, надеясь, что этих слов будет достаточно, чтобы огорчить товарища, и так же, чтобы эта идея перестала быть заманчивой. – Надеюсь это не обидит вас? Господин.– И отстраняется на шаг, дополняя жестом руки, что теперь покоилась не на чужой талии, а вернулась к собственной руке, накладывая одну на другую. – Пробовали ли вы это дело? И как давно? Не думаю, что это будет являться серьёзной проблемой.– Ладонь в тёмной перчатке проскальзывает вперёд, совсем открыто, выставляя себя и желая, чтобы партнёр взялся за него, позволил бы вести и показать приятный способ провести время. Помимо создания шедевров и одиночества. Ошибки не страшили его, и доктор мог не лгать по поводу того, что он никогда не танцевал или же его сокрушило фиаско на бальном танце. – Хах, вам следует принимать отказ куда проще, это сделало бы вашу жизнь легче.– Второй не стал оправдываться. Всё же история о том, как он подвернул ногу на одном из застолий и о том как оттоптал ноги своей пассии, не самая лучшая в данный момент. Мужчина бы раскраснелся, вспомни кто тот случай, слишком стыдно и неловко. Когда он был неуклюжим подростком, таким молодым и восприимчивым к критике. Предложение приняли, рассоединяя длани подле груди, рассекая стоячий воздух, аккуратно, почти с опаской касаясь чужих пальцев, прежде чем провести подушечками вперёд, к самому запястью. Уже там его самого перехватывают, обводя ладонь так же мягко, едва шурша материалом перчаток, вытягивая их правые ладони вверх и в сторону, пока второй конечностью существо Бездны обхватывает тонкую, но сильную талию, не стесняясь примять рубашку с халатом. Ох если бы Дотторе был в своём праздничном наряде, в своём тяжёлом плаще с серебристыми узорами, с пушными перьями, что обрамляли его спину и шею с плечами. Подобно чудесному наряду, это было бы выше всех похвал. Капитан сдержал себя в сильном желании обучить этого человека всем медленным танцам и движениям, что знал сам, запоздало замечая растерянный вид. «Точно, точно.» Учёному помогают, умещая его конечность на предплечье громоздкого существа, благо их разница в росте позволяла встать в нужное положение, и крупная тень в громоздкой шинели, с небольшой пушистой отделкой закрывала доктора полностью, позволяя раствориться в полутьме. Холодную кожу греет нечеловеческая сила, энергия, что сочилась даже через одежду, все эти многослойные наряды, и Дотторе это откровенно нравилось. Их контакт, был слишком притягателен для его мозга, для его эндорфина и серотонина. Это так сильно отвлекает, что меньший соратник, выступающий в роли ведомого, едва не пропускает мимо ушей фразу, почти велящую следить за шагами и просто повторять. Медленный вальс был не так страшен как казалось, когда медик начал ловить ритм, под тихий счёт Четвёртого, время от времени сбиваясь с ритма, наступая слишком рано, от чего страдали туфли монстра. Но последний не сердился, продолжая, считая это столь занятным и весёлым пустяком, что спускал это с рук. Стопы расходились и соединялись, стоило одному отступить на шаг назад, другой догонял таким же шагом, совершая медленный поворот вокруг своей оси. То, чего не мог понять математический мозг, почему ему это так сильно нравилось, почему он так внимательно следил за чужими движениями ног, радуясь маленьким победам каждый раз, стоило понять следующее зацикленное движение. В такие моменты он не мог заметить с какой внимательностью его разглядывала тьма чужой маски, какая нежность читалась в этих жестах. Пускай Зандик и был изначально против этого сплочения повторяющихся однотипных движения, но не препятствовал обучению. Алый взгляд был внимателен, чёрная маска следовала его примеру. Он был слишком стар, чтобы извиняться каждый раз, стоило его ботинку наступить на чужой, прежде чем почувствовать неустойчивое положение, где его в свою очередь поддерживал Четвёртый Предвестник. Он был слишком трезв, чтобы позволить себе вольность прижаться плотнее к чужой груди, опереться ещё больше и не смутиться от этого. Запрет самому себе, во зло, во вред, или во спасение. Было ли это плохо или же хорошо, мозг не мог сказать, но от этой мысли ему было страшно. А Великан боялся разорвать эту хоть и небольшую, но идиллию, это умиротворение, что окружало их в просторной, но такой небольшой для них лаборатории. В очередной раз размер его соратника ощущался столь крохотным и хрупким – хрустальным, шатким, что становилось страшно, какие вещи могло выдержать это обычное человеческое тело. Сколько миссий и заданий, сложностей, адаптаций к новым условиям жизни в разных регионах. Существу было интересно изучить, огладить многочисленные шрамы, на руках, спине, лице и ногах меньшего соратника, но каждый шаг он уменьшал, из раза в раз ожидая, что последует на этот раз с другой стороны? Его знание было неоспоримо, знание того, что учёный не любил физический контакт, и оно же рушилось в такие моменты. Пальцы на его предплечье сжимались время от времени, он чувствовал как иногда его оглаживали, мельтеша по материалу, совсем не отталкивая, и это вызывало схожее чувство с радостью. Радость. Он мог улыбаться, пускай не лицом, а душой и телом. Совсем глупое занятие для взрослых людей, вальсировать по площади и кружить, тихий шёпот с числами прекратился, ошибки стали редкостью. В один момент они встали. Причиной этому не было чужое падение или слабость, хотя и та присутствовала в смертном теле учёного. Танец подошёл к концу, цена за несдержанное слово была уплачена и все остались в довольстве. Возможно. Совсем немного, лишь несколько секунд, пока они продолжали переплетать пальцы, Дотторе наслаждался контактом, второй рукой всё ещё скользя по гладкому материалу рубашки Капитано. Забирал то тепло, что только мог и имел на то возможность. Прежде чем разговор начался вновь. Возвращается реальность с обязанностями, долгами и договорами. – Нужно ли вам время собраться?– Небольшое уточнение так к стати, чтобы понять, стоит ли напоминать о торжестве и соответствующем для него виде. Нельзя было пускать Второго Предвестника в рабочем халате, пускай рубаха под ним и была приемлемой, стоило уделить больше времени внешнему виду. Возможно так будет немного меньше притворного негодования со стороны остальных. – Не стоит.– Обрывает, словно холодной водой обкатывая. Собраться – дело пяти минут, в данном случае даже меньше, когда все необходимые действия это скинуть белую защиту, открыть шкаф и поменять с пальто, идеальной копией, чтобы всегда иметь доступ к «приличным» вещам. Это не те студенческие годы, когда стипендия составляла пятьсот моры и едва ли можно было на них прожить. А приходилось. И жить, и работать и вылезать ради этого из штанов. Как некоторые говорили «аттестат должен быть синий, лицо розовое, а не наоборот», но тогда, во время обучения в Академии это так не работало. Приходилось быть и синим и зелёным и фиолетовым, лишь бы протянуть ещё денёк, подождать пока идею одобрят, или же наоборот, остаться без всего, помимо отказа в финансировании. Соратник мог поразиться предусмотрительности коллеги, но не более, ведь сам похожим образом имел некоторые запасные вещи в разных закоулках и мелких базах, что в личном кабинете, что в личных покоях или же на тренировочной арене. Плащ накидывается с резким движением рук, от чего и не сказать, что учёная персона была довольно хрупка, но то лишь до тех пор, пока не сказать о том как дрогнули под тяжестью кисти и локти, а виной тому была верхняя одежда. Без украшения на плече, что напоминало маску чумного доктора из старых веков, без тёмной подшивы из пышных перьев позади. Это выглядело так обычно, и от того слишком непривычно, будто голый или словно чего-то не хватало. Оба они знали чего именно, но никто не станет ходить в поисках этих дополнительных деталей, чтобы быть при полном параде. Такого плаща, что напоминал толщиной действительно пальто или шинель, должно было быть достаточно, чтобы не замёрзнуть в свете тёплых канделябров и холодного веселья. Капитано на миг кажется, что острую маску вот-вот забудут, ан нет, подобно верному псу Второй возвращается к столу, где продолжали светить холодные лампы. Четвёртому не видно как глаза мужчины медленно проходятся по металлическому цветку, и только потом доходят и до самой маски. Холодные пальцы в шрамах поднимают её слишком быстро, чтобы скрыть свой собственный взор, а потом руки принимаются за уже почти родные перчатки с прошитым голубым материалом с внутренней стороны ладоней. Четвёртый ловит момент. – Не желаете пойти без маски?– Глупое предложение. – Если снимете свою.– Глупый ответ с усмешкой. – Справедливо…– Существо Бездны тихо фыркает, делая фальшивое лёгкое негодование, но не больше. Коридор, что вёл от лаборатории больше не был столь жутким и пустым. Соратники не вели беседы, а за витражными окнами уже не бушевала метель, уступив место чистому небу с полной луной. Стук каблуков оповещает всех вокруг о будущих визитёрах и гостях. * Выход в свет, всегда тяжёлое испытание после долгого пребывания наедине с собой в собственном логове, будь то личные покои или же лаборатория. Всё считалось личной территорией, а теперь, в общем зале, две крупные фигуры выходящие из тёмного коридора притягивают глаз. Совсем не долго. Все остаются довольными лишь от той мысли, что даже тот самый хитрец был вынужден прийти сюда. Что страдают от фальшивой вежливости все. Коломбина успела открыть третью бутыль вина, вновь и вновь звеня бокалами, наполняя их и притворно озабоченно раздавая их в руки соратников. Арлекино сидящая на углу уже не препятствовала этому. Пьеро точно так же не оставлял комментариев, глуша напиток мелкими глотками. Тишину заполняли глупые разговоры о всяких пустяках, уже действительно имеющих мелкое значение, если вообще в них был какой-то смысл. Какой-то работник недавно поскользнулся и упал в ноги Арлекино, сердечно извиняясь за такой косяк. Где-то солдаты забавлялись с пушками, подсыпав одному из товарищей сырой порох, другому заменили снаряды на конфетти. Не многие имели полностью трезвый ум, и многим казалось это смешным. – И как тебе это каждый раз удаётся?!– Первым заголосил Чайлд, что от удивления даже приподнялся со своего места. Ещё секунда и он подавился бы собственной слюной от зависти. Почему именно Четвёртый всегда находил общий язык со Вторым? До того скучающий мальчишка слегка крутил в пальцах бокал, играясь с красивой алой жидкостью внутри. Юноше, самому младшему из всех, было большей частью скучно слушать светские комплименты соратников. Почему они не могли сражаться? Почему никто ещё не отравился? А чужое появление разбавляет его ожидание. Живот набит, улица темна и кажется, что теперь ему тут действительно нечего делать. Ведь даже с заданием привести нелюдимого учёного он не справился, хотя он был уверен, что они с Дотторе неплохо ладят. Но теперь это была лишняя самоуверенность, когда Капитано слишком манерно себя ведёт, пропуская Второго вперёд с плавным жестом руки, чуть ли не приобнимая со спины второй ладонью следом. А Доктор щурится, от того что было слишком ярко и тепло, а материал маски пропускал крайне много света, почти слепя резкими лучами. Но виду тот не подавал, стараясь так же гордо держаться, сохраняя образ занятого учёного, исследователя или просто мрачного безумца. И это было отмазкой каждый раз, когда нужно было выйти на мероприятие или ещё в какой-то шум и гам. И каждый раз он отвечал почти одинаково. «Выходной? У гениев выходных не бывает!». «Банкет? Подождёт, а работа – нет!». Формулировка менялась в зависимости от ситуации и так, как ему было удобнее, говоря почти прямо, что работа важнее всяких фальшивых банкетов, чтобы набить пузо и посидеть сутки или больше в мирной обстановке. В окружении своих коллег, в свете, лишь бы показать существование миролюбия между Предвестниками. Его подталкивают вперёд знакомые ладони, никто этого не замечает за собственным опьянением и восторжествовавшей справедливостью в отношении учёного. Подумаешь, очередная тень или ещё какие фокусы фантазии. Дискомфорт так и пронизывает тело. Дотторе и так уже существенно задержался в своём укрытии и теперь оставалось только дожидаться конца данного мероприятия. И к сожалению из самых трезвых оставались самые нелицеприятные личности, за исключением Панталоне, но он же в свою очередь так же тактично всё время держался на расстоянии. Шаг ближе, шаг дальше, и каждый раз это выглядело как догонялки. Взрослый и состоятельный банкир не желал иметь с ним бесед по крайней мере в этот вечер, понимая, что очередного диалога про финансы его не обойдут. Это слишком проблематично, слишком душно и муторно. Не в этом месте, не во время его отдыха. – Что ты к нему приклеился? Не растает он под лучами света, отойди уже. Слугу напоминаешь, позор.– Отозвалась Арлекино, всё с того же угла стола, и её тут же затыкает вином Коломбина, подливая ещё больше. Капитано не сразу понял, что речь шла о нём. Ведь когда он следовал за доктором, всячески его прикрывал и незаметно подталкивал, подбадривал, и он даже не замечал этого, до такой степени это стало привычным делом. А Доктор , не смотря на свою силу, которой как раз мог и воспользоваться, всё равно поддавался его манипуляциям, жестам, или же слегка поворчав в итоге принимал чужое предложение, помощь, шёл на уступки. Но он никогда этого не признает. Вредный и старый в своём понимании. И замечание со стороны отрезвляло, в то время как сама дама становилась всё более пьяной. Может повезёт и она забудет это. – И не надейся, что это так незаметно. Неужели только из-за восстановления Розалин ты так прицепился к докторишке? Боишься, что если у неё что-то заклинет великий учёный всё исправит?– Продолжала свою речь Арлекин, стоило внушительной маске повернуться в её сторону, оценивая её состояние и степень опьянения. Она не выглядела как кто-то особо напившийся, слова звучали чётко и последовательно, логически правильно. Но это что-то задело внутри громоздкой фигуры. – Хватит! Выбирайте место для споров!– Обрывает всё Пьеро, подходя к столу со стороны, его острый взгляд царапает самоуверенность Слуги, и последняя замолкает, делая очередной глоток, но её взгляд говорил сам за себя. «Не отрицай то, что и сам отлично знаешь», то, что было видно не вооружённым глазом. В конечном итоге каждый нашёл себе угол и занятие. И каждый тайком всё же приглядывал за соратником, как знать, было то желание признать слабость или же поиски какой угодно выгоды. Всё шло слишком мирно, тихо. Дотторе повезло, что много разных вкусностей не было съедено и он смог полноценно поужинать, что в целом, забывал делать обычно на работе или после. А Чайлд, следуя старым привычкам старшего брата с радостью помог набрать ему полную тарелку всего самого разного. Если уж в него самого больше не лезло, он был обязан, считая своим долгом, накормить тех, кто ещё не ел. Та самая странная щедрость, которую Зандику было не суждено понять, как единственному ребёнку в семье, не говоря уже о корнях, не из Снежной, где все, как наверное и во всём Тейвате, очень ценили семейные узы и берегли друг друга. Странное зрелище. Думал Второй, ковыряя вяленую рыбу на углях, старательно незаметно отодвигая грибные блюда от себя подальше. Жизнь в Сумеру оставила свой отпечаток, грибной след. От чего грибное ассорти, что нравилось всем Предвестникам, вызывало у него лишь несварение и обострение язвительности. Капитано вновь вернулся к компании Пьеро, и к счастью его товарищ хоть и баловался лёгким шампанским, был вполне трезв, и беседа снова возродилась. Они продолжили с той темы, где остановились, а Четвертый ещё раз извинился перед соратником за столь резкое отклонение. Это стоило того, стоило всеобщего успокоения, после долгого негодования. Даже Сандроне предалась милым беседам с Панталоне, выбирая на свой взгляд самый вкусный чай, подливая кипяток и кидая свежую заварку. Банкиру было приятно, что коллега не стала избегать светской беседы и даже нейтрально радостно поделилась о новых успехах и новых марионетках, упомянув даже новый наряд. Девятому оставалось пропускать мимо себя невидимые иглы, что пускала острая маска, за которой прятались недовольные алые глаза. К счастью с этим у него не было проблем, а Второй больше не делал попыток приблизиться, ведь такой подход вовсе не имел смысла и результата. Стоило придумать что-нибудь более хитрое. Так и проходила скучная и приятная вечеря предвестников. Звон бокалов прекратился. Галдёж поутих и беседы стали ленивыми, тягучими и такими ненавязчивыми. Каждый находил что-то своё в порыве желания избавиться от нависающей скуки. Никого не беспокоило, что Доктор был прав в своих словах про столь скучный способ времяпрепровождения. Ведь спустя три часа это мероприятие становилось душным, липким и неприятным. Чужое общество радовало глаз пёстрыми нарядами и милыми беседами не так долго, как хотелось бы. В горло ничего не лезло, новых тем не находилось. Движения угасали. Свечи догорали, а свет становился всё тускнее, отбрасывая мрачные тени. Пока постепенно наконец не было решено разойтись. И пожалуй за проведённое время никто так и не смог толком заполучить хоть какую-нибудь выгоду, попросту забывая к утру все договорённости в столь «приятный» вечер. Первыми покинули зал дамы, явно более занятые, чем мужские особы, а последние даже не спорили на этот счёт, с радостью отпуская дам, толком не провожая их взглядом или жестом. Панталоне заметно напрягся, стоило ему потерять собеседницу, хоть и мило приподнимая ладонь на прощанье, изображая дружелюбие с тоской. Но к его приятному удивлению ничего не поменялось, Доктор не стал наскучивать ему очередными беседами про финансы, что и так занимали большую часть его жизни, дня и времени. Вторыми начали выдвигаться господа. В первую очередь уже тусклый зал покинули Девятый с Первым, находя несколько приятных фраз для друг друга прежде чем развилка разделила их пути в коридоре. А там и Петух поспешно увёл своего икающего от выпивки воспитанника, в очередной раз называя рыжего Предвестника мальчишкой. Сам старик так же не блистал трезвостью, но его, опять же, это вовсе не беспокоило. Последними остались Четвёртый с Вторым. И ученый не стеснялся ковырять в собственной тарелке давно подсунутый ему гриб, усердно делая вид, что ему по прежнему интересно. Он солгал бы и себе, и Капитано, и всему мире, что проведённые часы тут были прекрасны, лишь бы его отпустили. Ведь даже лекции в академии были не столь нудными, как собрание всех соратников в одном месте, с запретом убивать и условными правилами этикета, манер и вежливости. Не более чем цирк для придворных, агентов и меньших по значимости соратников. Сама Царица бы разорвала аорту от столь сильного смеха, если бы могла видеть их очередной банкет. – Что же, застолье подошло к концу. Смею ли я теперь удалиться отсюда в вашей компании?– Подаёт голос Зандик, наконец откладывая столовые приборы и поднимаясь из-за стола. Всё это время он ждал, только лишь ждал возможности наконец размять конечности за пределами духоты и затхлости помещения. Даже холодные и пустынные коридоры во тьме казались более приятными для него. – Полагаю, что так.– Четвёртый короток в ответе, но продолжает вести себя всё так же аккуратно, будто бы ухаживая за собственной дамой, напарницей. Доктору посчастливилось отказаться от участия в танцах, которые его коллеги всё же решили устроить и медленный вальс не стал для него удивлением. Грациозные фигуры двигались плавно, изящно и ритмично, никто не отставал. Он определённо мог бы испортить эту идиллию и опозориться, вспоминая то, что было до этого в лаборатории. Это смутило бы намного сильнее чем сам факт танца без партнёрши, без дамы, только с Монстром Бездны. Единственное на что он смел рассчитывать. И обходя стол, Существо протягивает ладонь, предлагая провести гостя до его же покоев. Всё соответствует их договорённости. Но опять же, не более чем договорённость. И если кто-то из них и желал чего-то большего, и соответственно осознавал это желание, то предпочёл ничего не говорить. Какими бы не были нелепые и бесполезные попытки уединиться или стать ближе, в чужих головах это не стоило риска остаться ни с чем. У каждого была своя цель, своя погоня, и той тонкой нити связи между ними точно бы не хватило для продвижения этого чувства, желания. И так, всё продолжает оставаться на своих местах. Один довольствуется малым удовольствием лицезреть восставшую покойную душу, радуя уже свою, давно остывшую, что теперь была едва ли тронута чужим видом, пускай действительно изящных рук и деталей. Почти живая она, бабочка, никак больше не ворожила его, оставляя лишь тёплое пятно в памяти, но не более. И там же, в его теле, в душе, ютилось огромное чувство благодарности и тепла, почти необоснованного, разве что если не учесть, что это и был сам создатель его прекрасной Восьмой. От того тяга становилась сложнее в собственных ощущениях и выборе, сомнениях. Нужно ли было всё это доктору лишь для удовлетворения собственных плотских желаний и утех смертных? Он всё ещё оставался смертным, но таким сложным и непонятным, что каждый раз не требовал что-то большее чем интимная связь, близость. И будь на то собственная воля существа, он бы сделал выбор, такой очевидный и простой, который он уже сделал, просто этого не видно. Потому и печально, тяжело. Морально сжимаются внутренности, стоило ему вести эту аккуратную ладонь в его опасной руке, подобно той самой хрупкой кукле, лишь не из металла или фарфора, что-то живое, настоящее. Второй, что давно потерялся в собственных ожиданиях и чувствах, предпочитая больше изучать этот человеческий феномен, чем переживая его на собственном опыте. Совсем позабыв, что и сам является обычным человеком, пускай и с множеством разделений на разные возраста, разные отдельные разумы, что всё ещё оставались частью его, всё ещё продолжали донимать его. И малейшим утешением была лишь та близость, пускай и развратная, временная, не более чем удовлетворение своей физиологии. Пожалуй этот холодный и грубый человек отдал бы многое, если бы в собственных чувствах и ощущениях было разобраться намного легче. Как и в собственном плане, что пошёл под откос, сразу же после создания идеальной куклы, копии. Она была прекрасна, почти как живая, даже имитировала дыхание. Но после этого прорыва сблизиться с её новым хозяином из раза в раз не выходило, и человек понимал, что в чужих глазах он пожалуй не более чем жалкий извращенец, которому только и нужно затащить другого в постель. И пускай это будет столь печально для чужих глаз, он был готов мириться с этим, как и с собственными страхами, что это всё развалится подобно песчаному замку, лишь бы было. Эта небольшая крупица живого тепла. Не было сомнений, когда почти хрупкая и костлявая ладонь вкладывается в более крупную, мощную и сильную. – Необычайная щедрость с вашей стороны.– Лишь небольшой комментарий к пускай и скромному, но изящному жесту с рукой. Они продолжали идти так, приподняв ладони и всё ещё держась друг за друга. Два спасательных круга, что не отпустят ни себя, ни второго, пускай и с привязанными якорями. – Лишь небольшое соблюдение прелюдий.– – Надеюсь вы сохраните этот момент и после.– Довольная ухмылка с уверенностью на продолжение. Доктор не любил прелюдии, да и нежность саму он тоже недолюбливал, это вызывало в нём что-то глубинное, старое. Однозначно отвращение полностью затмевало всё удовольствие в такие моменты. Потому саднящие царапины и гематомы приносили ему большее блаженство, заставляя хранить память о близости не только разум, но и тело. Единственное «нежное» чувство понятное ему. Самое нежное из возможных чувств, понятных ему на собственной натуре, собственным разумом, что не мог понять остальных слащавых людских моментов. И весь путь до их цели, доктора одёргивало чувство, что это не та дорога. Самодельный механизм зазывал сердце, требуя вспомнить о нём и завершить идею до конца, пускай и с глупо протянутой рукой, с миниатюрным подарком. Вовсе не предложение руки и сердца, нет. Это было бы что-то намного более ценное, но разум не понимал. Зачем это всё нужно? Почему сердцу так важно отдать безделушку. Особенно когда главный дар по их сделке давно был у хозяина. Потому что Капитано не стал бы выбирать холодный и мертвый цветок, пока есть прекрасная горящая бабочка, пускай и другая, иллюзорно идеальная. Намного лучше, чем неживое железо без толики тепла. А покои тем временем настигли его сами, внезапно появляясь перед слепым взором, что только недавно тонул в размышлениях. Усмешка слетает с губ. «Всё успеется. Всё ещё успеется.» Ладонь толкает крупную поясницу вперёд, вовсе не галантно, проталкивая в уже знакомое помещение. Оно толком не поменялось, лишь стало несколько чище, уютнее. Крупные окна всё ещё были задёрнуты плотными шторами, специально подобранными так, чтобы ни один луч и так редкого солнечного света не пробрался внутрь. Помимо чистоты немного поменялся интерьер, откуда убрали некоторые детали из золота. Фальшивого золота, но такого красивого в узорах. « Сочетать золото и серебро – уродство» – так ответил Второму Регратор, только завидев сочетание узоров на чужом постельном белье, мигом разводя унылую беседу на тему богатства и статуса. Дотторе не противился, когда банкир заменял старые «уродливые» вещи на новые, со своего кармана. Это всё что требовалось для спокойствия мужчины. Личные покои не были чем-то сокровенным, и пожалуй, случись такое в лаборатории, крупного скандала было бы не избежать. Возможно сам Девятый понимал это, ведь никогда не придирался к другому помещению, то была уже не его воля что-то менять. То был единичный случай, когда визитёром стал Панталоне, находя единственным способом нагнать должника это настигнуть его врасплох в тот краткий миг отдыха. Можно считать это была расплата за чужие потраченные нервы, ведь Девятый ушёл довольным, пускай и не заставил Второго Господина переживать по поводу уродства спальни или всей комнаты. И оглядывая новые тумбы с серебряными ручками, узорами и вырезками, шкафы, кровать и постельное, даже не особо понимающий в красоте учёный мог согласиться, что общий вид комнаты стал выглядеть лучше. Приятнее. Гармоничнее. Тихо закрывается дверь, всё возвращается на круги своя. Больше ничего не держит от небольшого и тяжёлого прыжка на чужое тело. Зандик был не молод, но мог позволить себе такую шалость, цепляясь за чужую шею руками, обвивая, а талию плотно сжимая бёдрами. Ничего из этого не вышло бы, не соизволь Существо бездны поддаться, слегка нагибаясь и поддерживая чужие бёдра. – Я передумал.– Шепчет туда, где ухо должно быть за маской, прислоняясь ещё ближе. Его грудь касалась чужой, мышцы болезненно твёрдо ощущались, но вместе с тем они были такими горячими, что не хотелось отстраняться. Одна ладонь отпускает шею, уповая на чужую поддержку и доверие. Пальцы оглаживают металлический ободок маски, своеобразный подбородок, заходя вовнутрь, касаясь той невесомой тьмы. Подушечка пальца натыкается на острые сокрытые клыки, едва царапая перчатку, что зацепилась по случайности. Но позже, уже нарочно гуляя по зазубринам, лишь играясь и царапая кожу он продолжил. – Можете оставить прелюдии себе, дорогое создание Бездны.– Ладонь ещё гуляет в чужой пасти, с мелких царапин сочится кровь, та не падала, но острый нюх мог её почувствовать. Небольшой кончик острого языка цепляет и материал и кожу, слизывая алую жидкость. Белая голова примостилась на широкое плечо, наблюдая за этим с нескрываемым озорством и наслаждением. Пальцы щипало, жгло и неприятно покалывало. Борцу за знания не больно, борцу приятно. Дают – бери, не дают – отбери. Пускай отбирать будут жестокость в постели и заменять на слащавые прикосновения, нежные движения, телесный контакт, что может отогреть. И не смотря на столь великую силу в этом маленьком тельце, оно поддаётся Четвёртому, даже если он сам лишь догадывался почему стоит ему прийти, учёный начинает вести себя более снисходительно. И он действительно догадывался, но вслух это звучало бы слишком глупо. Громоздкие ладони перехватывают тело поудобнее, встряхивая, и подобно обычному смертному Дотторе вздрагивает, возможно даже слегка пугается. Верно. Он всё ещё недолговечный смертный, пускай и столь сильный, что даже боги могут увидеть в нём равного или более сильного соперника. И в то же время он позволяет вести себя, управлять и делать больно. Глупое смертное существо. Падение на кровать уже привычно, на него толком не реагируют, в ожидании большего, в ожидании того, что наконец монстры примут свои истинные обличия, обнажая клыки и когти. Лёжа так открыто, доверчиво, он желал чтобы его разорвали, лишь бы почувствовать хоть что-то. Что угодно. Что дало бы ему понять, что он жив. Что он ещё дышит и это не пробегает жизнь перед глазами. А чувство боли пожалуй самое яркое, не считая наркотического прихода, но Зандик счёл последний вариант намного опаснее чем острые украшения в виде ногтей, бродящих по его телу, оглаживая и отодвигая в сторону его плащ. Вещи падают за пределы кровати совершенно ненужные. Брождение по телу заканчивается с мягким поглаживанием боков. Вновь на чужом фоне он хрупкий и крохотный, таковым его и считало существо. Небольшое замедление, чтобы бледная рука завозилась в многочисленных ящиках тумбы доставая знакомый бутылёк. В глубине ящика засверкало зелёным светом. Такой знакомый и приятный, но при этом далёкий. Тот который нельзя было увидеть в пределах Снежной. – Плохо баловаться с капсулами знаний, они вредоносны.– Успевает прочесть нотацию Капитан. Дверца ящика захлопывается слишком громко, разрезая тишину. – Верно, мне известен эффект. Но это не то, что должно вас волновать в данный момент. Ну же, покажите зубки вновь.– Смазку передают между рук, маску отстёгивают против чужой воли, отбрасывая слишком далеко. Равноценный обмен с исполнением прихотей. Почему-то смертному слишком сильно нравились его клыки, крайне многочисленные и острые. И если длинный и бугристый язык был любим учёным за чувство удушения, то чувство опасности клыков понять он не мог. Но не спорил. В паху уже начинало печь, когда Второй уже ёрзал со стояком среди небольшого количества паховых волос. Почти милое зрелище. Щедрое количество смазки заливает промежность, холодя. С чётким звоном отбрасываются острые украшения. Только сейчас мужчина мог заметить, что когда-то острые ногти были сострижены, теперь не неся никакой угрозы для его мягких тканей. В какой-то момент проскользнула разочарование, но быстро сменилось наслаждением, когда пошло первое растяжение. Мучительное, болезненное и непривычное, он слишком сильно по этому соскучился. Безопасная боль. И так происходило со всем, что давал ему Четвёртый. Всегда страшно в начале, но постепенно больное тело и разум привыкали, требуя большего. Боль всегда скрепляла намного сильнее чем приятная сказка, в которую после Домашнего Очага никто не верил. И теперь, потонув в этом чувстве Предвестник желал утопить и ближнего своего. Может так его холод закончится. Тело елозит, желая насадиться глубже, считая малым то, что на хорошую глубину вошло сразу два пальца. Стопу хватают и тянут, умещая на горячее плечо. – Я решу за вас.– Пыхтит маска, действительно добавляя третий палец и двигая всей троицей в глубине нутра. Расширенные зрачки красных глаз зло сверкают во тьме. Его внутренности зудели, ему нужно больше и быстрее. И как на зло тело одолевало бессилие в чужих лапах. Он не смел потерять этого монстра, навряд ли хоть кто-то сможет повторить эти ощущения, даровать их. Бледную губу закусывают. «Иногда то, чего ты не хочешь, просто случается. Правда забавно?»,– мигает головной болью в подсознании. Предвестник откидывается на постель слабо постанывая. Сложно было сказать от боли, разочарования или же смирения с «удовольствием». Светлые волосы зачёсывают назад, смиряя гиганта, что любезно склонился над ним любовным взглядом. Следом за секундным принятием идёт очередная уловка, подобно прорыву после небольшого застоя. Свободная стопа давит на чужой пах, оглаживая не просто выпуклость, а уже полностью накаченный кровью член. Очертания были слишком явными, от чего было ещё легче водить по его площади, лишний раз дразня гиганта. Четвёртый палец и такая же провокация. Фаланги щекочут его внутренности и гладят простату, но так нежно, почти не ощутимо. Член дёргается, но не более. Слишком мало, слишком. Кровь приливает к лицу, проявляется лёгкий румянец. Очередной разочарованный выдох. До тех пор, пока в их маленькую игру не заходит язык. Он бродил по коже бёдер, живота, заставляя мышцы дёргаться и напрягаться, выставлять самую чувствительную часть на показ, лишь бы коснулись. Но член варварски игнорируют, холодя слюной шею и челюсть, подходя в конце концов к узким губам. Не нужно было ждать, чтобы Дотторе поступился и заглотил длинный язык, обводя его своим. Чужой, слишком большой и гибкий, более свободный в движениях, проникая в его горло. Знакомое чувство удушья балует душу. – Хороший мальчик.– Издевается существо разводя пальцы в сторону, беспощадно растягивая чужую плоть. Оставалось совсем немного. Чувствительный язык кусают за издёвку и он проходит дальше, не нарочито надавливая на самый корень языка, но скользя по стенке горла. Смертное тело задрожало в приятной истоме. Новое чувство, такого ещё не было, и ему нравилось ощущение того как по языку и горлу елозят. Кадык выпирает от крупного размера. Член дрожит, будто собирается взорваться и истекает смазкой. В тот самый момент язык вытаскивают, не позволяя перенасытиться чувством возбуждения, забирая тот в бездну маски. Глубокий хриплый вдох и неловкие движения руками, что дрожа, стирали слюну с губ. Человек был доволен ощущениями, пропуская ту часть, где его продолжали ласкать и оглаживать чувствительный бугор. – Быстрее.– Отдышавшись ворчит учёный, чувствуя себя слишком грязным и скользким между бёдер, на одеяле определённо останется пятно. Много пятен. Влажное нутро покидают, оставляя пульсировать и ждать. Тёмный член всё ещё был таким же громоздким, как его помнил Второй, если не больше. Узел внизу таза затрепетал. То что ему нужно. Наконец-то. – Хмф. Продержитесь как можно дольше.– Шипят из маски, когда твердая головка трётся о влажную плоть, упираясь и давя, до тех пор пока не проникает внутрь. Медленно, слишком медленно. Это вызывает раздражение и злость у меньшего партнёра, что рывком стремится поменять их местами, цепляясь за чужие плечи в желании перевернуть Четвёртого на спину. Только существо не уступает, и чужая приложенная сила уходит в пустую, когда пальцы ослабевают и учёный возвращается в исходное положение тяжело пыхтя. В нём всё ещё была лишь одна головка. – Неужели вы не позволите разорвать мне типичное клише?– Уж больно часто всё происходило именно так, принимающая сторона лежит, активная сторона возглавляет процесс. В лучших случаях Дотторе имел власть над чужими действиями и к нему активно прислушивались, исполняя желания и прихоти, оставляя новые шрамы, синяки и память в теле. И на данный момент это был тот случай, где он едва ли что-то решал, вне зависимости от его слов, всё будет мягко, медленно и с осторожностью. Так, как он ненавидел. Его ухмылка быстро съехала с лица, стоило монстру бездны продвинуться ещё больше вглубь его кишков, давя на простату, но так равномерно, плавно, вовсе не ярко, безболезненно. До боли спокойная фраза добила окончательно. – Сегодня я буду решать, дорогой Доктор, надеюсь на ваше понимание и содействие.– Он подтягивает таз ближе, обхватывая бёдра учёного, встряхивая его тело и делая очередной толчок, мучительно долго натягивая его на свой член. Не больно в общем понимании, но всё внутри вновь начинало зудеть, ломка, как у наркозависимого, и скорее всего Капитано это отлично понимал, видел, но ничего не делал, не считая таких садистских моментов, когда его решение невозможно оспорить. Сам же Четвёртый шёл на крупные уступки каждый раз, стоило действительно хоть немного поранить и так рубцовую ткань Зандика. Одно дело кромсать и беспощадно относиться к врагам, а другое – ранить собственных соратников и партнёров, что считалось неприемлемым в его понимании. Потому, пускай учёный и не понимал этого упрямства, это было своеобразным одолжение для двух сторон, по очереди следуя желаниям каждого. Существо соврёт, если скажет, что ему не нравились разочарованные стоны и бормотание со стороны мужчины. Каждый раз, когда он тянул, доходил до основания члена тягуче медленно, и двигался точно так же, глубоко, резко, но медленно, доводя соратника до истомы по своему. Лаская и дразня. И он же подмечал, что такие оргазмы доктора были ярче и дольше. Это не могло не вызвать самодовольство с его стороны. – В чём твоя проблема, громила..– С разочарованным стоном шипит Дотторе, наслаждаясь малым ощущением того, как чужие пальцы мнут его стройные и жилистые бёдра. Они уже состыковались, ближе уже нельзя было. Нутром учёный чувствовал пульсацию и растяжку от чужого размера, а поза, в которой его тазы возвышался пока голова с лопатками лежали на подушках, позволяла выгнуть затвердевшую спину. Небольшое очертание выпирало на животе. Эта громадина влезла в него и на чужую возбуждённую пульсацию он отвечал тем же, сжимая и всячески стараясь разбить чужое терпение. Даже нервы Капитано не являлись чем-то вечным. – В вашем повреждении нет никакого смысла. Вы более хрупкая форма жизни, пускай и компенсируете это живучестью или силой со знаниями. Я считаю неприемлемым ранить собственных партнёров или соратников. Только плохой союзник будет вредить собственным товарищам.– Полноценно и слишком серьёзно ответила маска. Будто бы этого было мало, длинный язык проходился по старым шрамам, на груди, животе, ногах. Таз холодили чужие прикосновения, язык был шершав и горяч, пока слюна быстро остывала и холодила. Множество шрамов, рубцов и даже свежих синяков покрывало тело, и большинство из них оставил не сам Четвёртый, но для него этот факт ничего не менял. К каждой отметине он относился с особенным трепетом, помня как легко было оставить глубокие вкрапления на чужом теле, что позже становились космическими пятнами. И при этом всём Доктора нельзя было считать мягким, наоборот, весь угловатый, твёрдый, жилистый, словно собранный только из костей и мышц. – Это был риторический вопрос, не нужно было на него отвечать. Но если вы начали, я продолжу. Боль. В этом весь смысл.– Он продолжал елозить по постели, больше в желании контакта с языком, нежели с желанием наконец начать движение на пульсирующем органе. – Что ж, боль бывает разная и её можно причинить без целостных и внутренних повреждений, думаю как специалист своего дела вы знаете это. Возможно, мы сможем рассмотреть и такой вариант…– Чужое тело немного снимают со всей длины, выходя на небольшое расстояние. Скользкая плоть легко поддавалась давлению и растяжке, тихо хлюпая в процессе. И отодвигая плоть в сторону, так и не выйдя, существо проталкивает пару пальцев внутрь. Бёдра, что обвивали его заметно напряглись, раньше они не переходили эту черту, для двоих это было в новинку. Только учёный не ожидал такой инициативы, предпочитая думать, что это он сам генератор идей и разнообразия в их постели. Оказалось, это было не совсем так. Стоило подушечкам пальцев нащупать предстательную железу и надавить на неё, не слишком сильно по собственным меркам, но достаточно, чтобы Дотторе подбросило, тело задёргалось будто в конвульсиях. Сам же мужчина издавал неразборчивый бубнёж, проглатывая слова и воздух, задыхаясь от такого резкого действия. Его будто бы раздавили, сжали. Жалостливый писк предвещал о его грани, когда через пару пульсаций и поглаживаний с хриплым звуком кончил себе на живот, продолжая конвульсии и после. – Ох, теперь я вижу… Вы действительно получаете удовольствие.– Пальцы сходят с железы, ещё немного растягивая вход, удостоверяясь, что не порвал мягкие ткани, а после вытирая пальцы о чужое бедро. Он издевался над ним, определённо издевался. Второй Предвестник не мог внятно ответить ещё как минимум шестьдесят секунд, слишком отчетливо чувствуя как мигает болью его клубок нервов и что всё то, что он чувствовал до этого не более чем верхушка айсберга. Ему понравилось, и он не скажет об этом, пока не убедит громоздкого монстра, что пожалуй, мелкие царапины и гематомы не так страшны, как его неудовлетворение. Пускай он мог бы с лёгкостью манипулировать угрозами, будь то поломка или выведение из строя его любимицы или же ещё какой-либо отказ в сотрудничестве, но это слишком гнусные поступки, даже для него. Человека, которого считают более бесчеловечным существом, чем сама Селестия, возможно. Но даже он имел чувство чести и долга. В основном только перед собой. Крупные ладони обволакивают его, растирая мышцы и обводя кости. Только недавно Дотторе заметил, что Капитан увлечён его острыми «углами», с удовольствием оглаживая выпирающие суставы, кости таза, ключицы, если сможет до них добраться. Он догадывался, что и выпирающий кадык был его любимым зрелищем, каждый раз, когда дело доходило до глубоких поцелуев. – Неужели… До этого было так неочевидно?– Со стороны подушек подал голос мужчина, немного запинаясь и всё ещё дрожа. Простата продолжала гореть, а член внутри пульсировать. – Но, всё же… я предпочту, чтобы вы пользовались традиционными методами.– Окончательно пропыхтел он, заканчивая речь, когда его потянули за бёдра обратно. Вновь растягиваются мышцы и внутренности. Тихий шлепок кожи завершил их столкновение. – Отклонено к рассмотрению.– Первый полноценный и плавный толчок, что настигает мягкие ткани и вновь раздвигает их, тараня болезненную железу, упорно проезжаясь по ней. Четвёртый не мог не наслаждаться хриплыми стонами, что шли от смертного мужчины. Последний же страдальчески выдыхал, метался, не зная куда себя деть. Жилистые и вовсе не слабые руки не могли никак нарушить медленный, но сильный темп существа бездны, что вбивал в матрац. Как бы не пытался учёный подтолкнуть собственное тело, оно лишь каждый раз больше елозило по постели от чужой силы толчков. «Большего ты не достоин» Резко бьёт в лобную долю, и Предвестник жмурится, слегка скалясь в негодовании. Тогда тяжёлая маска приближается вновь. Прибивая стройное тело к постели, выпрямляя собственные ноги и нависая над шрамированной грудью. Внимательный монстр не мог упустить такого из вида, давя не только телом и размером, вновь и вновь натирая чувствительные нервы, но и своим присутствием. На очередном вздохе мужчины, его лижут, широкими мазками, от самой челюсти к ушам. Под челюстью быстро бьётся жилка, Дотторе кажется, что это уже предел его организма. А ладонь машинально тянется к чужой груди. Где-то там под слоями мышц бьётся то, что он всё никак не мог заполучить или воссоздать, но мог потрогать и представить, щипая чужой сосок. Никакой реакции, логично. Закалённое тело не должно быть чувствительным. Его встряхнуло ещё раз, в заднице хлюпнуло, узел начал завязываться снова, собственный член постепенно вставал. И жарко, неописуемо жарко для его тела. Не хватало воздуха, почти задыхаясь открывая рот, на этот раз уже не пыхтя, а глотая порциями драгоценную смесь воздуха. Болезненный укус горла не так жжёт, как краснеющий вход от трения. Толчки ускоряются, всё ещё такие же сильные. Этого достаточно, учёный плыл ещё сильнее, на живот капал предэякулят, ещё активнее чем прежде. Зуд постепенно уходил, стоило начать нарастать давлению внутри. – Умничка.– Посмеивается, пока есть возможность коснуться чёрных смоляных волос. Зарываясь в чёрную гущу, перебирая пряди, задевая корни волос, совсем немного массируя кожу. Шершавость раздражает кожу шеи, мурашки бегут от чувства лёгкой деформации, когда язык тянет за собой эпидермис. Возможно, будь существо более усердно, смогло бы снять с него кожу и мясо, до самых костей. Отчётливо напоминая в такие моменты слишком большого кота, пускай и с намного менее шершавым языком. Тигр ришболанд, крупная версия с упрямым характером. Разве что не рычит, лишь иногда, шипя или клекоча горлом, что сам учёный не мог здраво охарактеризовать этот неестественный звук. Приятный и вибрирующий. Но пока что ему приходится довольствоваться колким невидимым взглядом на себе. Монстру нравился новый контакт, до селе доктор никогда не гладил и не массировал его шевелюру, разве что иногда тянул в порыве страсти за сами пряди. Приятное ощущение. Красивое зрелище, он не переставал двигаться, и по мере того как тонкие пальцы делали повороты вокруг своей оси, Дотторе постепенно терял терпение, не замечая как с его рта течёт слюна, а брови мучительно хмурятся. Его вдавливали и в кровать и в крупную фигуру, почти больно врезаясь бёдрами. По сравнению с разваливающимся партнёром Капитано был ещё полон сил, но и он был уже у своего края. Как бы не хотелось наслаждаться этим видом и дальше. Резкое движение, толчок с рывком, хриплый стон. Почти дожал, почти кончил, всё ещё недостаточная мощь. Но в самый раз, чтобы проявить каплю благосклонности, склоняясь с новым странным «поцелуем», проникая так глубоко языком в глотку, как это нравится смертному. Натирая нёбо и меньший язычок, стимулируя стенку горла и сворачиваясь узлом на уровне адамова яблока, не заходя дальше, где начинался пищевод. Елозя и извиваясь в чужой полости, встречаясь с ограниченным уздечкой языком, в приятном узком пространстве, пока его собственный член сжимают, нутро становится уже. – Скоро всё закончится, наслаждайтесь. Можете кончать. С радостью буду наблюдать за тем, как сильно вам это по душе.– И ускоряет темп, совершенно игнорируя острый взгляд снизу. Алые глаза слезились от глубокого проникновения, учёный не мог дышать и говорить, но подрагивающий член и усилившаяся хватка на волосах утверждали о более сильном наслаждении. Пускай сам человек мог это отрицать. Секс становится почти борьбой. Мягкие ткани сжимаются так, что второму существу становится тяжело двигаться, с риском порвать или навредить мягким мышцам. Ситуацию спасает лишь скользкая смазка, что продолжала добавлять непристойности картине, хлюпая и создавая громкие хлопки. Язык резко покидает рот, задевая глотку, корень языка и жёстко проходясь по язычку. Учёный тихо пищит, кончая себе на живот, не зная за что схватиться, слепо выбирая то, что попало под руку. Крупное предплечье и одеяло. Мелкие, быстрые толчки завершают кульминацию. Четвёртый Предвестник пульсирует наконец кончая, заходя как можно глубже, до упора, пока не слышит неразборчивые фразы мужчины. Горячее семя заполняет пространство, убивая кишечную микрофлору, но это было слишком приятно, чтобы остановиться. Пока сам Доктор так же продолжал вздрагивать, обмякая в новых объятиях, что обхватывали его под спину, а тяжёлая маска покоилась над бушующим сердцем. Оба еле слышно дышали, приводя себя в порядок. – Выйдешь сейчас – будешь слизывать всё своим языком.– Предостерегает Второй. По телу продолжала плыть истома, мышцы живота всё ещё немного сводило, член терял размер, а старая порция семени стягивала кожу высыхая. Отдирать её будет больно, но встать сейчас, слишком непосильный подвиг. – Звучит заманчиво.– Скромный толчок, он всё ещё кончал, наслаждаясь ощущениями и скользким пространством. Крупный бок легко пинают, останавливаясь на том и возвращая ладонь на тёмную голову. Трогая и изучая уже не столько волосы, сколько саму маску. Были ли чувствительны детали? Ощущал ли Капитано прикосновения к материалу? Даже к железным деталям? И задумавшись об этом продолжал гладить пальцами изящное украшение, напоминавшее крест, или громоздкую кокарду, только не овальной формы, более острую и вытянутую. Вот у кого звезда во лбу горит. Отвлекает движение и мягкое прикосновение к груди, его немного выпирающие рёбра гладили краем костяшки. – Занятно… Всё же ваша маска имеет чувствительность?– Пальцы не перестают гладить приятный материал, ткань плотная, но гладкая. – Стоит ли мне её порезать, чтобы узнать?– Уже больше мысли вслух, чем настоящая угроза. Светлая голова откидывается на подушки, по телу струился пот, некоторые пряди прилипали ко лбу и скулам, а глаза устало прикрылись. – Это сложно сравнить с обычной человеческой чувствительностью. Не так ярко, приглушённо. Больше схоже с чувством, когда трогают ваши волосы, но где-то на середине длины, вы это ощущаете, но не напрямую, потому что волосы это мертвая ткань, у которых есть связь с нервами лишь у самого корня.– – Как жаль, а так хотелось возбудить вас с помощью одной лишь маски.– В его представлении было бы весело вылизать металлические части, если бы это дало яркий результат, но с такими показателями это было проблематично. – Для ваших экспериментов нет границ, до тех пор, пока это не навредит моей оболочке. Вероятно, вы сможете найти уязвимое место.– – Ой, не давайте мне ложную надежду, дорогой Капитано.– Бесчеловечная душа многое бы отдала за то, чтобы таких простых разговоров между ними случалось больше, чаще. В то время, когда учёный мирно засыпает, расслабляя уставшее тело. И на краткий миг может не беспокоиться о том, что его бледную и уязвимую шею не вскроют одним лёгким движением. И только в подсознании ещё витает едва ощутимая мысль, скорее даже образ, того самого цветка.