Ты тоже думаешь, что это я?

День как котёнок, открывший только один глаз, этот рассказ начинается не с удушающей жары, уродских снов, кипящих голов и спасительных прохладных рек, а с гроз и дождей, с неба, ставшего ватным и комковатым, с не просыхающих луж и грязных велосипедов, из-под колес прямо на брюки летят влажные комья, велосипед не просит, а требует мокрой тряпки, Олег почти не замечает его требований. Мир становится скучным, как ошкуренная строительная доска, а не столб или брус, целый ствол дерева, хранящий кроме жизненных колец сотню секретов, выцарапанных гвоздём, Олег, забравшись повыше, читает приятелям: «Саша + Саша = любовь». Смеются, «какая фантазия у родителей!», кто-то фыркает, говорит, что знает их, другой добавляет, что эти люди умирают около полувека назад, вдруг сердце неба сводит предупреждающий спазм, на чокнутый посёлок надвигается гроза. Сидеть на старых стволах, вывернутых запятой, становится опасно, сидеть дома, вытаскивая штепсели из розеток — взрывоопасно скучно, пресно, абсолютно безынтересно. Олегу всё равно, что скажет мама касаемо мокрых прогулок, он не может загнать себя в стены и усидеть на стуле, смотря на полупрозрачного брата, немного шагает назад во времени, когда может смеяться с глупых шуток, берёт паузу, промежуток. Приятели соглашаются, что дождь будет не кислотным и вполне сносным, и велосипедные гонки продолжаются, Олега подрезают, Олег подрезает так, что товарищ чуть не лишается колеса и глаза, почти врезаясь в забор, «а ну стой!», впереди плоскость земли изгибается высокой и длиной пологой горой. Она дарует и первую космическую скоростью, и первый путь, одержанный на двух, а не четырёх колесах, на ней проверяются тормоза, «нажимай на рычаг под правой рукой», после тормоза у ног к ручному приходится привыкать. Товарищи обгоняют, съезжают без рук, голося на семь голосов и десять разнокалиберных криков, хотя товарищей намного меньше, Олег пробует отпустить руль, но что-то не так в небе, в велосипедах и спинах впереди, в самой горе, в естестве земли, на глаза накладывается полупрозрачное склизкое крыло, как занавеска, как плавник. Всё хорошо, всё, как обычно, Олег просто придумывает недомогание, но голове горячо, возможно, это знак к чему-то, что скоро произойдет и этому лучше не препятствовать. Над головой тонны воды, скоро зарядит ливень, такой силы, что лужи не высохнут до самого декабря, над макушкой гроза — за слоем туч солнце взрывается и решает поцеловать землю, раскалывается, разбивается о макушку ели, стоящей неподалёку в лесу, фиолетовая молния режет мир рядом, чертовски рядом, гром обрушивается на дачные домики, сбивает кошек с жёлтых газовых труб. Олегу словно не хватает рук, чтобы удержать руль, хотя обе стискивают прорезиненные ручки, Олег не понимает, что выскальзывает первым, колесо из-под руля, он из ладоней или весь велосипед из-под него, громыхает теперь над спиной, а не головой, голова летит в крупную щебёнку, валяющуюся в кустах, Олег летит на саблезубые камни, как зверю в пасть. Удар выбивает пар из ушей и слезы из глаз, насильно кормит наэлектризованной прохладой и жаром крови, арматура, торчащая из камней, как палец старой карги, колдуньи, сгубившей всех вокруг, пробивает рот и рвёт губу. Велосипед путается в ногах, вдобавок обдирает колени, страх скапливается в обожжённом лице и пищит, верещит, Олег же молчит, не раскрывает рваного рта, только плачет, боль расслаивается на два — тугую и тупую, от самого удара, и резкую от раны. Товарищи замечают, что одного недостаёт, обступают, поднимают его, сквозь гром и первые, но настойчивые капли слышится «пиздец, сколько крови», «как ты так наебнулся». Олег вытирает щёки грязными ладонями, идя до дома ведёт велосипед у бока, в дождливую пору никто не берёт с собой телефон, Олег не уверен в необходимости скорой, ощупывая рану, товарищи пожимают плечами. Олег пугает не только их, но и папу, сидящего над крытой, укрытой от комаров и мошкары, веранде, заслонившегося от внешнего мира книгой, не обращающего внимания на тюль, движимый сквозняком и щекочущий затылок. И брата, якобы разгадывающего судоку, на самом деле молчаливо пялящегося в окно, от его молниеносного, громового «что с тобой случилось?» подскакивает и папа, и мама высовывает нос из кухонного, с работающим, несмотря на грозу, дисковым проигрывателем, рая. Под звучные, текущие сады Анны Герман — голос хрустальный и звонкий, голубоватый, но в тяжёлой жёлтой огранке — примочки из перекиси и холодная вода убирают кровь с лица, её много, кажется, что губу придётся зашивать от уха до уха, возможно, вообще по кругу. Олег протестует, но рану покрывают слоем клея БФ-6 — клейкая нежить, самая настоящая нечесть, прожигающая до кости, до зуба, туда, куда не может дотянуться арматура-карга. Олег удивляется, что в тюбике ещё что-то есть, кажется, им латают не только маленького Сашу, но и маму, и папу, и таинственных прадедов, и самую первую прабабку, которая вживую видит Атлантиду, может быть, даже гостит на ней. Рана становится менее заметной, папа под ритм дождя приговаривает «как же тебя так угораздило», Олег пожимает плечами, «задумался, выпустил руль на большой скорости, хотел попонтоваться», мама читает громогласную, как раскаты грома, нотацию. Олег даже слушает, хорошо, что речь посвящена только катанию без рук и под дождём, и той опасной горе, и «ты же уже взрослый, можно хоть немного соображать», мама может догадаться, поймать взгляд, или приказать его постоянно перемещать — «стой, Олег, покажи глаза» будет громогласнее грома, как стрела, испепеляющпя лучше, чем молния. Она может прочесть, о чём догадывается сам Олег, на что нарывается в лесу, и это не ядовитые грибы или следы лисы, растёрзаннпя тушка бурундука, но мама слишком занята или устаёт от постоянных гроз, папа убеждает её выключить проигрыватель из розетки. Анна замолкает, её место занимает дождь, Саша тоже есть, но он не совсем здесь, облокачивается на дверной проём, Олег не глядит в его опустошённое, то боящееся всего, то что-то ищущее лицо, ему кажется, что Саша по одним глазам поймёт. Олег считает, что это плата, кара за лесное, говорят, что крепкое, волшебство, ещё не случившееся, но грядущее исцеление. Олег заставляет себя верить в него, получается хорошо, разорванная губа, хоть болит и ужасно щиплет, но кажется не такой большой ценой, пусть даже останется шрам. Олег смотрит в окно, омываемое дождевой водой, за ним мыльный акварельный мир, Олег надеется, что его лицо не выдаёт надежду, а ещё больше — что живущий там, за стеклопакетом, за размытым лесом, в заводи, его не обманывает. ...лес как глубокая муть, заводь, недвижимая ни палкой, ни ногами потерявшегося хулигана, ни рыбьими хвостами, он растит на себе мох, траву и огромные сосны, тонкие, со слезающей кудрями корой берёзы, в себе выбивает дупла и норы, как вода пещеры в крупном горном массиве. Повсюду холодно и сыро, Олег думает, отчего в словарях нет слов «комарино» и «мошковито», если они так хорошо описывают действительность — охотничий комбинезон с мелкой и душной сеткой не помогает, мошкара всё равно ест глаза, ошпаривает их, попадая под веки, отгрызает мочку уха и крепко целует в щёку. Комары не могут пролезть через сетку, но прекрасно жалят руки, вгрызаются в пальцы и между ними, обязательно тогда, когда Олег путается в рукавах и не может их приструнить. Клещи почти обезоружены, оттого милосерднее всего, только заползают на светлые штанины, их можно сбросить щелчком, затем прибить комара, уже угнездившегося на пальце, проклясть всех, кто подсказывает сюда дорогу, а потом отблагодарить их с бесконечной любовью, Олег чувствует себя идиотом, но отчаявшимся идиотом, потому и расспрашивает о пути. Посёлок странноват, здесь рыжие старухи с повязками на глазах, как у пиратов косо высовываются из окон, если кто-то направляется в лес, здесь почти нет членских взносов и больше пустых участков, чем кишащих детьми, тут полно девочек на велосипедах, волосы крашены в чёрный или гранатовый, они местные гонцы, оттого знают больше всего. Олег припоминает, что видит лицо рыжей старухи на могильном граните, последняя дата отдаляется от текущего сейчас то ли на десять лет, то ли на двадцать, значит, это не простое любопытство, а предупреждение. Это не пугает, а надоедает, Олег всем твердит, что прекрасно знает, что за любое волшебство, даже чужое, лесное, то, с чем он не работает, нужно вносить плату, ясную только в самый последний момент. И он готов, не видя иного выхода, но точно зная, что выход есть всегда, даже если он облачён в странноватых детей, это гонцы, подлецы, разбивающие окна в единственном магазине и ворующие сладости, они не столь много рассказывают Олегу лично, сколько он узнает сам. Черпает факты из их разговоров, шушуканий в заброшенных дачах — след от окурков и фантиков от чупа-чупсов приведёт прямо в логово, столбы с отметинами «57» и «76» подскажут, куда направляться, а сипящая велосипедная цепь расскажет, чего в лесу стоит опасаться, а кто действительно может помочь. Они рассказывают о лесном странном сне, окутавшим лес, это значит, что из столетней спячки выходит один то ли зверь, то ли человек, возможно, он является и тем, и другим, решает, что ему удобнее в двух обличьях сразу, а не в одном конкретном. Голубоглазые водянистые мальчики смотрят на острое олегово лицо, то опускают, то поднимают многоступенчатые веки, бормочут «ты нам не веришь», их подруги и вожаки, крашенные в чёрный девочки, наматывающие локоны на палец добавляют: «поверь, ведь он сможет тебе помочь, он сможет ему помочь». Вырежь трёклятое, всевидящее «ему», тёмную девочку, с серьёзностью орла шепчущей ориентиры, добавь Сашу, весёлого и шутливого, говорящего, как до того проклятого кладбища — от Олега в лесу не останется ни следа, ни звука, он ни за что не наденет ни сетку, ни комбинезон, не заправит манжеты брюк в носки, только покрутит у виска, если услышит детские рассказы. Саша совсем другой, не такой, как прежде, он рассеян и чересчур пуглив, он ворожит на чердаке и никому не рассказывает, что видит в линиях ладоней, хотя точно замечает того, что там быть не должно, он забывает прилизывать макушку, Олег отчего-то знает, что там есть седина, немного, как разлитое молоко, её почти не видно. Он пытается помочь ему вынырнуть, выдохнуть, оставить всё, что видит там, в других областях и краях, проводит один ритуал — крошится свеча, другой — пламя начинает танцевать, кольцеваться, намекая, что пора прекращать, по ту сторону грани не рады вмешательству. Олег помогает Саше засыпать, отпуская тело, и просыпаться, вновь обретая его, внешне он почти не отличается от себя переднего, внутри его раскапывают, как дети в песочницы орудуют совками, как в земле вырезают прямоугольник для могилы. Саша может лежать больше трёх часов, потом сказать «я думал, что сплю» и не говорить ещё неделю, у него постоянно приоткрыт бантик рта, он редко ест и режет воздух локтями лучше кинжала, иногда он поднимает на Олега глаза, пытаясь поговорить, но разговорная нить исчезает быстрее, чем он успевает за неё зацепиться. Иногда говорит папе, смотрящему в даль, «прости», маме, изредка заглядывающую за грань, ищущую там что-либо, «извини», Олег потрескивает, как горящая кора «за что ты извиняешься?». Олег пузырится, как банка с газировкой, «не молчи, не молчи, говори, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь», «что ты там видишь, что ты там слышишь, что так пугает тебя?», Саша старается поправить: «не пугает, а выбивает», но больше ничего не объясняет. Олег смеётся с утренних телешоу на Сашином плече, когда тот совершенно не может заснуть, Олег плачет там ночью, так тихо, чтобы не разбудить, сон хрупок, сон — хрусталь, сон это упасть и не встать, пролежать судорожный час или обездвиженные двенадцать. Олег ударяется в книги и спрашивает пару советов у тех, кто давно за гранью, но все или разводят руками, тем, что остаётся от рук, или тушуются, ни у кого не получается так хорошо тушеваться, как у призраков. Саша смотрит на яйца как на что-то живое и имеющее конечности, как на что-то значащее и ужасно много означающее, а не сырую еду, Олег до скрежета мела по стеклу хочет это прекратить, даже линзы на глазах становятся бледнее, белее, будто чем-то смываются. Олег не знает, что видит в нём голубоглазый мальчик и его старшая крашеная сестра, или подруга, или коллега, даже не запоминает их имён, но они не врут, сворачивая постоянно налево он выходит к широкой ложбине, ведущей не к реке, а к вечно стоящей заводи. В такой плавает тина и ряска, утром раскрываются кувшинки, а вечером можно разглядеть только розовые цветы, тянущие головы из воды, они как луковицы с волнистой шелухой. Саша как-то заваривает их в чай, получается «водянисто, будто я ныряльщик или самый молодой из водяных, только-только обучаюсь сидеть на дне и то пугать, то утаскивать людей», Саша поднимает уголок губ вверх «метафоры всегда были твоей сильной стороной». Тогда он ещё здоров, тонкие пальцы, как птичьи когти, обвивают ручку кружки, Олег готов три века просидеть так, смотря, как свет переливается в Сашиных ногтях, слушая, как он неспешно рассказывает о прожитом дне. Олег сходит с пригорка, останавливается в двух шагах от воды, над ней зимним дыханием висит туман, он ставит мир на паузу, Олег смотрит назад — ещё можно забраться по склону, стянуть сетку и костюм дома, решить, что Саша взаправду болен, вызвать фельдшера и трясти его за белый воротник, пока Саше не дадут ободряющие капли, кислые и вяжущие, не помогающие, а можно рискнуть. Олег осматривает берег, опускает кисть в воду, прохладная, но не как лёд, Олег выдыхает, и на одном выдохе снимает всё с себя, это не обязательство, скорее примета, и, чем больше страх, тем больше вера в неё. Комары в анабиозе, они ничего не знают о наркозе и удивляются, отчего не летят на тело, но не могут пошевелить ни единой лапкой, ни огромным носом, ни пустым брюхом. Олег абсолютно наг и нагл, не медленно входит в воду, а съезжает с глинистого пригорка сразу на глубину, два рывка и под ногами уже нет дна, ряска жидковатыми хватами оплетает руки, так нужно задержаться. Пока рябь вокруг не превратится в гладь, пока губы не станут цвета воды, когда ряска перестанет хватать склизкими щупальцами, а станет нежно обнимать холодными лапами, будто русалка. Олегу кажется, что вряд ли что-то выйдет из затеи или кто-то из воды, может быть, стоит больше расспрашивать, читать, аккуратными движениями снимать головную и костную боль, хотя Саша после кладбища ни разу не говорит, что у него что-то болит, саднит случайная царапина или заноза. Вода натягивается, как волной, как голова огромного монстра-слизняка, тонкая водная ткань просвечивает, расступается перед белой, как взбитые белки, как нетронутый пылью снег, макушкой, следом появляется лицо. У него много имён, Олег решает называть его Белолицым, хотя само лицо немного отливает серым, или тускло голубым, как глинистое дно, у него странные глаза — чтобы открыть серые веки, нужно развязать белые усики, пришитые к ним, это получается немгновенно, но ловко, как птичий полёт. Белолицый зряч и кареглаз, Олег знает, что это хороший признак, значит он свободен и ему не надоедают с просьбами, он не занят и просящий его не прерывает, оттого Белолицый показывает самые красивые глаза. Страшно, если он покажет голубые или зелёные, опасно, если серые, те, кому он является слепым, уже ничего не могут рассказать, Олег спрашивает у гонцов: «он что, убил их?», гонцы качают головами, Олег понимает, что действие называется не совсем так. Белолицый не страшен лицом, но Олег уверен, что запомнит его надолго, он кивает, здоровается, лесной зверь выбирается из воды, ловко, как кот прыгает на забор или столб. Он зверь, но не простой, идёт волной, то кажется выше Олега, то ниже, но всё равно вытянутый, то широк в плечах, то узок, уже, чем Саша, его силуэт похож на человека, тоже обнажённого, но вблизи он нечто иное. С толстыми, скруглёнными, как язык в трубочку, когтями, со складками у шеи, открывающимися в воде и сморщенной, словно плёнка, вероятно, превращающейся в плавники кожей на икрах. Белолицый устраивается на подстилке около воды, мох, разодранный, как синтепон, земля не липнет к его бёдрам, он зовёт Олега: «иди сюда». Голос как глубина, Олег выбирается быстро, но не так ловко, садится, сгибая колени, так же как хозяин, мимолетом замечает перепонки между пальцев на ногах, зверь молчит. Олег решает заговорить, описывает, что ему нужно исцеление для родственника, без пробелов в памяти, не мгновенно, как молния, и превращающая жизнь в её электрический конец, будет очень хорошо, если долгое и постепенное, Белолицый единожды переспрашивает «кладбище?» и задумывается. Над ними в сизой дымке плывёт лес, заводь пахнет не тухлой рыбой, а сочным, свежим арбузом, Олег на секунду думает, что его усыпляют, специально наклоняют в сторону, потом вырежут когтями-лодочками сердце. Но нет, он весь здесь, может встать и пройтись, если захочет, Белолицый, уходя сознанием в лес, не замечает искр чужих подозрений. Говорит «я понял», добавляет: «ты помнишь, что кровь — это всего лишь сырьё, а плата придёт потом. Ты готов к ней?», Олег на выдохе отвечает «да». Он протягивает руку, Белолицый обнажает клык, Олег думает, что у него зубы как складной нож, иначе они не поместятся в пасти, или всё-таки во рту — лесному зверю, наверно, как-то ударяют по лицу, когда он без спросу лезет в чужую голову и наблюдает, кто он там, это воспитывает его, оттого он не читает и не отвечает. Олег отдаёт сотню капель крови, называя себя кретином и полным дураком, идиотом, смотрящим в белое лицо — интересно, о чём он думает, у него бесконечный мысленный поток или он обладатель заветных пауз, или он мыслит не словами, а сигналами, как птицы или собаки. Птицы тоже молчат, не рассказывают греческие стишки наизусть, Олег окатывает взглядом лес, полный страшных и странных чудес, одно сидит перед ним, пьёт его кровь и обещает помочь, Олег немного слабнет в меловых звериных лапах, когда сотня капель проходит, его удерживают за локти, помогая сидеть. Секундная слабость уходит, Олег осматривает вечно спокойное, будто заросшее тиной, как вода в запруде, лицо, этот зверь не лесной и не речной, скорее болотный, хотя для такого звания слишком бел. Он не отпускает Олега, хотя и не глядит на него, облизывается багровым языком, оставляя кровяной след на коже вокруг губ, а затем подаётся вперёд. Так гремит гром, так ломается самая главная кость в хребте, так сознание вылетает из головы при сильном ударе, так лопается лобовое стекло и из-за одной спички горят лесные гектары, так Белолицый целует Олега в левый край губы, там, где вскоре появится шрам. — Кроме исцеления брата ты хочешь от него ещё этого, верно? — он усмехается, приторно, как мёд, к его холодной натуре эта усмешка не идёт. — Разве я не прав? — Нет! — Олег кричит, так, что со всего берега взлетают сонные птицы, два комара впиваются в его лопатки, и отпадают с полным брюшком, не в силах взлететь, они глушены бесконечным, ярым, как натасканные голодные собаки, криком. — Нет! Нет! Нет! Олег закрывается на сотню замков, прячется в цементную щель, заливая сверху бетон, связывает рёбра посередине грудины, защищая жилистое сердце, он в самом центре шерстяного клубка, до него не доберётся ни рука, ни кошачья лапа, он внутри асфальтового катка, в глубине земли, так далеко не ныряют даже корни самых противных сорняков, и оттуда вопит «нет!». Не прикасайся, не трожь, ты — блажь, видение, морок, плод воспалённого сельской скукой детского воображения, не смей говорить об этом трепетном, немного странноватое, елейном, трофейном чувстве, Олег лелеет его, как мотылек нежные крылышки. Оно выше херувимов и серафимов, имеет больше крыльев и совсем не имеет сколов, если его само не считать неправильным надломом, Олег находит его, наверное, посреди городского жарящего лета, или ранней, ещё учебной весны, помнит старый, но цветной, Саша уверяет, что безумно смешной многосерийный фильм. Олег поначалу помирает со скуки, потом замечает чужие руки, они напоминают лапы у птиц, не маленьких, а хищных и крупных, наподобие филинов или канюков, помнит, как они гуляют по лабиринтам из девятиэтажных панельных стен, весь мир как бы не у дел, только две головы и седой дед кормит голубей прямо из окна, высыпает им просо или пшена, они топчут друг друга и клюют в крылья, а Олег расплывается в улыбке, ни слезинки в уголках глаз. По небу разорваны облака, Олег разорван всегда, когда Саша навещает семью, и только томным, топким вечером, когда мама улетает в кухонный мир, Саша кое-что рассказывает, тихо, быстро, мельком. И хочется сдохнуть от невозможности его рассказа, от смелости, от ловкости, что Саша вытворяет, чертя острым лезвием руны в воздухе и уходя в темноту, ночи на две, что он видит, когда выключает софиты, что же видит его. Хочется выпить целый гранёный стакан крови, чтобы опьянеть и ничего не бояться, и на вопрос «ты что, вампир?» ответить «Нет, просто люблю тебя». Как мертвец жизнь, небо дождь и солнце, убийца нож, птицы полёт, Саша подсказывает, указывая пальцем на телевизор, что девушка с гитарой влюблена в учителя. Олег только после сравнения с экраном задумывается, глядя на переливы колец на птичьей лапе: «что же я творю?», с тех пор ни мысли, ни одного блеска грани стеклянной призмы, живущей в сердце, пусть хочется, пусть колется, пусть хоть топится, Олег никогда не скажет и ничегошеньки не покажет. Сейчас он бредёт, лохматый, как чёрт, по серой песчаной дороге, то плюёт, если на него посмотрит сосед, в посёлке не остаётся живых мест, Олег предполагает, что что-то пойдёт не так, лесное волшебство выйдет из берегов и сломает ему нос, а не только порвёт губу. Посёлок как самый всратый городок, сплющенный до проклятой семёрки улиц, где длинные темные тени ночью закрывают небо со звёздами, а днём гнилые многосуставчатые пни воруют колыбели, поэтому в поселке нельзя найти ребёнка младше трёх лет. Или можно, а всё это фантазии старух и ребятишек постарше, папа перестаёт поучать на эту тему и уходит в пожелтевшие книги, мама обнимается с проигрывателем и призрачной Анной, она иногда чертит добрые знаки на окне, чтобы отвадить посёлок и притянуть того, кто уходит. На том проклятом кладбище Олег впервые видит выцветшие глаза, осунувшееся, а не режущее скулами, как обычно, лицо, слышит пустые слова, он пытается помочь сам и прибегает к помощи других только когда понимает, что бессилен, проклятое кладбище оставляет в Саше шрам, и не прибавляет ни шарма, ни шанса. Только мокрые волосы, липнувшие к вспотевшему виску, сбитое в ком «я не могу объяснить», а потом и уход, простой, наверное, средь солнечного дня или сумрачного дождя, никто не запрещает Саше гулять. Посёлок бьёт и бьёт, закручивается в водоворот, он тоже проклят — Олегу везёт, что самые любвеобильные к сплетням люди собираются здесь, из-за гроз молчат трансформаторы, изредка ворочают боками генераторы, бензин ценится дороже золота, холодильники превращаются в обыкновенные шкафы. Но человеческие рты работают и без тока в розетках, как они наглы, Олег идёт по серой песчаной дороге к реке, вспоминает крашеную в чёрный девочку, поговаривают, она исчезает в заброшенной даче, в доме с привидениями, под крышей кричат галки, хотя все полагают, что это вороны. Как раз из этого дома Олега предупреждает рыжая старуха, из него девочка не выпрыгивает, скрываясь в кустах, не слезает с шаткой лестницы, она идёт сквозь явь, щепа со стен и густой кирпичи залепляют уши и глаза, а она всё так же наматывает на палец прядь волос. Её голубоглазого друга тоже утаскивают, волокут, так, что остаётся траншея, прямо в лес, он зубаст и щетинится ёлками, умело переводит стрелки. «Это всё колдун из тихого дома, вы знаете, он всю жизнь работал агрономом, а потом в поле, где он замерял высоту пшеницы попала молния, высветлила ему глаза, с тех пор ему подвластны тонкие силы, а дети ему нужны для подпитки чар» — Олег хочет срезать уши с болванки головы только чтобы не слышать мерзкие слухи. Он вспоминает гонцов, детей, от которых никаких вестей, они больше не ездят по улицам, не кричат победное «свет дали!», и крашеную девочку, крутящую прядь на палец, в голову закладывается мысль, неужели это плата, а не разодранная губа, рана к этому времени не так сильно бросается в глаза, скоро останется только шрам. Нет, не может быть, Олег даже не помнит их имён, не факт, что вспомнит всех, кто рассказывают ему о лесе, или подсказывают, где можно узнать самим, это слишком далеко для ощутимого удара. Может быть, плата это мама с папой, отгородившиеся от мира, или мир, отгородившиеся от них, сошедшее с ума небо, не пропускающее солнце, только воду, или потерявшейся в увиденном Саша, Олег пресекает себя — Саша не может потеряться окончательно. Только растеряться, Олег упирает глаза в песок, спускается с крутой горы к берегу, а сам видит изгиб чужих плечей, щуплые локти, острую улыбку, особенно, когда проигрывает в спорах, Олег повторяет про себя: «Сашка, найдись, Сашка, вернись». Не замечает, что не видит ботинок, что немного плачет, что до речной воды остаётся один единственный шаг, а под ним крутой клиновидный склон, не очень большой, Олег оступается и падает. Боль ввинчивается в спину, высекает искры и звонкое «блять!», затемняет мир в глазах, от удара, пусть и смягченного чавкающим влажным илом, начинает звенеть в ушах, Олег, потирая поясницу, не сразу понимает, что некоторая доля звона производится не его головой, и не тяжёлым небом, в которое он упирает взгляд. А воздухом, ставшим нервно натянутой струной, он тугой, не такой, как в лесу или там же, но на берегу, тот освежает и успокаивает, этот же настораживает. Олег моргает, ждёт, пока успокоится поясница, немного ворочается, кости целы, но синяк обеспечен, оглядывается — что-то должно быть не так, он не один, с ним хочет кто-то поговорить, но Олег не видит ни мертвеца, ни живого. Вспоминает, как делает Саша, хоть этот жест иногда раздражает, обращает всё внимание на руки, а не на гудящую спину, пересчитывает линии, пальцы, запястья и всё, что на них надето: лунный браслет, детская веревка, плоский браслет, сеть колец, кажется, что их больше, чем до реки. Олег прикрывает глаза, выжидает, открывает — лунный браслет, детская верёвка, ещё больше пахнущая церковью, кольца, которое забирает брат на том чёртовом кладбище, нет. Из реки показывается темный шар, это оказывается голова, Олег отвлекается от рук, он немного опасается, тучи сгущаются, сейчас снова зарядит дождь, такое скучное лето, конечно, быстро не кончается. Голова крупная отмытая от долгого сна, любимая голова, Саша в странной одежде — другую Олег никогда на нём не видит — конечно, он попросту прячется от странного и говорливого поселка, или его прячут, он же умеет договариваться, что с судьбой, что с живущими на дне реки. Саша бесплотный, как занавеска, тюль, ему не хватает рук, чтобы выбраться из воды, стоит так, будто у него кружится и голова, и все, что в ней, только в разные стороны, Олег протягивает свою, хлопает Сашу по плечу, вытаскивает, тянет за ткань. Кажется, по одному касанию — вымокшая кожа о сухую — Саша понимает всё, и про грань, заевшую в сердце, и про стакан крови, и про беззвучные слёзы от невозможности помочь, и про того, кто оказывает помощь. Он зефирнозубый и зеркальноглазый, свежий, отмытый от вечного сна, смотрит осознанно и до боли серьезно, он что-то знает о пропавших гонцах, о беспризорных подлецах, он спрашивает не на всякий случай, с перцем иронии, а холодно и в серьёз: — Ты тоже думаешь, что это я?